Идущая по костям

– Словно зверь загнанный. Все бегу да бегу. Когда же это кончится? – прошептала я, вглядываясь в свое отражение в мутной воде. Бледное лицо, глаза, полные тревоги и усталости.

В голове всплыли лица: злобное лицо Тамира, искаженное гневом; испуганные глаза горожан, что шарахались от меня, словно от чумы; загадочный взгляд молодца, спасшего меня, мелькнувший, словно призрак. А ведь сколько раз я давала себе слово, что оставлю эту жизнь. Буду жить спокойно, тихо, как все нормальные люди. Тогда ведь с Калманом из-за этого и разошлись: он хотел тишины, а я… Я лишь хочу узнать, за что всё это мне. За что Боги прогневались на меня ещё с рождения.

Обойдя дом с задней стороны, я достала из-под навеса, прикрытого берестой, связку дров, приготовленных еще с осени. Береста давно потрескалась, но хоть немного укрывала дерево от сырости. Нужно было согреть воды с сосновыми шишками – так советовали старые охотники, если вдруг зазнобит.

– Да уж… Ни кабана, ни денег… Чтоб этому Тамиру пусто было! И Ярову этому, что ворвался в спор – хоть бы подавился этими сребрениками! И кабанам этим, чем же они не угодили этому толстяку? И лес… – бормотала я, складывая дрова в кучу.

Вспомнила я, как брела по льду, в той, заледеневшей части леса. Следы кровавые, что вели неведомо куда, пугали до дрожи. Неужто и там, где ждала спасения, подстерегает погибель? Неужто то – знаки Белой Смерти? Может быть, леший балуется?

В детстве я часто говорила о смерти. Собирала вокруг себя ребят на полянке у реки Ладоньки и рассказывала о том, что ждет нас после, о мире, где живут души умерших. Откуда я это знала? Не знаю. Просто видела. Во сне, в тихих шепотах леса, в отражении луны в ночной воде.

– Там нет боли, нет страха, только вечный покой, – говорила я, глядя в их испуганные глаза. Мы сидели, плели венки из полевых цветов и представляли будто бы, хороним кого-то. Но им было страшно. Они отшатывались от меня, словно от прокаженной, словно от меня несло могильным холодом.

– Ты странная, Зоряна! – кричал кто-то, шмыгая носом.

– Не говори так! – возражал другой, прячась за спину друга.

– Это осквернение Богов! – кричали они, и убегали, прячась за спины матерей, как цыплята под крыло наседки. А я оставалась одна, с непонятным чувством вины и одиночества, с венком в руках, словно с проклятием. Я не понимала, почему мои слова пугают их. Ведь я просто хотела рассказать им о том, что видела сама.

Эти сны часто посещали меня. О мире, где живут души тех, кто ушел от нас, о Нави, где правит Велес.

Больше всего пугалась мать. Сначала она пыталась меня переубедить, молилась ночами Перуну, чтобы изгнать из меня нечистую силу. Может быть, испугалась, что я умру раньше времени. Потом начала ругать, запрещать говорить о смерти, грозилась отвести к знахарю. Но я не могла молчать. Я видела слишком много. Я знала то, что не знали другие. И это знание делало меня чужой. Бабки на улице шептались, сторонились меня, крестились, когда я проходила мимо, словно отгоняя нечисть. Дети не хотели играть со мной в салочки или горелки. Они боялись моей странности, моей одержимости смертью… Говорили, что я накликаю беду.

Вскоре, меня оставили в покое. Я привыкла к одиночеству. Но внутри, в самой глубине души, жила тоска по пониманию, по обычной, человеческой близости, по теплу чужой руки

Однажды, заблудившись в лесу, в самой его чаще, где даже солнце не могло пробиться сквозь густые ветви, я увидела их. Прозрачные тени, скользящие меж деревьев, говорящие без слов. Они были похожи на духов умерших предков, на лесных нимф, на отголоски древних богов. Их тихая красота заворожила меня, да и страх был не тот, как от людей, какой-то… притягательный. И ещё я видела его. Того, в чьих глазах умирали звезды. Кто ступал, оставляя за собой лишь тень.

Оставив все мысли позади, я принялась за дело. Взяла небольшой котелок, закопченный от костра, набрала в нем воды из ручья, бегущего неподалеку, словно серебряная змея. Потом разложила костер, подложив бересту под сухие ветки. Огонь вспыхнул быстро, жадно пожирая топливо, словно голодный зверь. Пока вода грелась, я достала из мешочка, спрятанного под крыльцом, горсть сушеных сосновых шишек. Я наблюдала за тем, как вода в котелке постепенно нагревается, пузырьки воздуха поднимаются к поверхности, словно души, стремящиеся в небеса.

Мысли о том, что ждет меня впереди, уносились с паром от варева с шишками, смешиваясь с запахом хвои и смолы. Вспомнились слова старух, сплетни о Верескове. Вспомнились детские страхи, вид кровавых следов на снегу. Вспомнились порождения Чернобога, что выползают из тьмы, чтобы сеять хаос и разрушение.

Дым от костра поднимался в небо, унося с собой мои тревоги и сомнения. Слова старух о Верескове застряли в голове, как заноза.

«Чудище какое-то завелось, людей убивает». Если там правда орудуют твари из Нави – значит, князь снова назначил награду за их головы. А мне эти сребреники нужнее, чем кому-либо. Но было в этом и другое: если я всё таки изловлю тварь эту мертвецкую… Если же не ускользнет она от меня…

Я сжала кулаки. Завтра отправлюсь в Вересково. Если мне суждено сгореть – так пусть это будет в бою, а не на костре под крики толпы.

Порылась в кармане, ища огниво, но пальцы наткнулись на что-то гладкое и холодное. Золотая цепочка с монетой, украшенной гербом сокола, – та самая, что сорвалась с шеи молодца, когда он тащил меня из толпы. На обороте – чуть потёртая надпись: “Солнце всех опалит”. Страннаые слова для княжеского герба. Присмотрелась: сокол на аверсе был не просто птицей, а существом с расправленными крыльями, словно падающим с раскалённого неба. Словно жар-птица, погибшая от собственной силы.

“Как я” – мелькнула мысль. Я ведь тоже сгораю – от гнева, от страха, от этой бесконечной погони. Но если солнце опаляет всех без разбора… Может и мне есть место среди “всех”?

Не знаю, почему я не выбросила медальон. Может, потому, что это единственная вещь за долгие годы, попавшая ко мне не через кровь или обман. А может, из-за его глаз – зелёных, как поля в травень6[3], – которые смотрели на меня без страха или омерзения.

– Спасибо, – прошептала я, на миг представив, как отдаю ему цепочку. Я надела её, спрятав под рубаху. Холодный металл коснулся кожи, и по спине пробежали мурашки. Пусть будет талисманом. Или обещанием, что когда-нибудь я встречу того, кто не отвернётся.

Глава 4. Лунница

Любовь – то дар и то проклятье. Она способна вознести до Небес, вдохновляя на деяния благие и перемены к лучшему. Но есть и другая любовь – лютая да злобная, как хвороба, что душу изъедает да на безумства толкает. Она очи застит, волю отнимает, и делает из человека лишь куклу в руках лиходея. Будь осторожен, ибо любовь может как исцелить, так и погубить.

Солнце едва пробивалось сквозь густую листву, когда я проснулась. В лесу было тихо и хладно, лишь изредка слышалось пение птиц. Я зябко поёжилась, натягивая на плечи старую шкуру. В животе булькало от голода, напоминая о вчерашнем побеге со Старграда с пустыми руками, да отваре с шишками. Первым делом нужно развести огниво и позавтракать, а уж потом отправляться в путь.

Я ополоснула лицо в ручье, чувствуя, как прохладная вода бодрит и прогоняет остатки сна. Вода коснулась моих пальцев — и на мгновение поверхность покрылась тонкой паутиной льда. Я резко одёрнула руку. "Опять..." – Сердце бешено застучало. Всё те же детские страхи: а вдруг кто-то увидит? Но вокруг никого не было – только лес, хранящий мои секреты. И я тотчас же успокоилась.

Длинную косу из темных, словно воронье крыло, волос заплела быстро и ловко, одним движением закрепив ее деревянной заколкой. Сегодня снова придется довольствоваться отваром из сосновых шишек, заедая горький вкус лесной земляникой.

– Эх, леший бы побрал этого Тамира, – подумала я, грустно вздыхая. – Ведь если бы не он, я бы сейчас пировала свежим мясом, а не жевала эти шишки старые. И как он мог так поступить, после всех лет торговли с ним! До сих пор перед глазами стоит его противное, лоснящееся лицо и сальные ухмылки. Пёс смердящий! Хорошо хоть кабан огрел его знатно. Теперь, небось, еще долго не сможет мясом торговать то. – ругаюсь я, пока грелась вода в котелке.

Я даже усмехаюсь, представляя разгромленную лавку и перепуганные лица горожан. Месть, конечно, вышла боком, но хоть какая-то отдушина была.

Кабан… А ведь его не просто подняла, я его швырнула! И словно не весил он ничего. Дивно конечно всё это было: в моменты злобы я, казалось, могла и не только такое сделать!

– Ведьма… – Шепчу я одними губами, вспоминая вчерашний день. Это слово преследовало меня уже давным-давно. Словно клеймо, оставленное Макошью на моей нити судьбы. Клеймо, которое я не могла никак отмыть.

В памяти всплывает детство. Я прикрываю глаза, вдыхая запахи дыма костра и погружаюсь в воспоминания.

Дом, пропахший свежеиспеченным пирогом с капустой и сладким ароматом кутьи8[4] с липовым мёдом. Молодая девушка сидела у стола и заводила тесто на блины. И я, маленькая и неуклюжая девочка, с черной копной непослушных волос, собранных в косу. Я еле-еле управлялась с огромной метлой, пытаясь вымести пыль из каждого угла в доме. Метла больше меня ростом, и я то и дело задевала ею за ножки стола, поднимая клубы пыли. Мама сказала, что нужно убраться хорошо-хорошо, ведь впереди был Купала9[5].

– Ну что ты возишься, как копуша? – смеялась мать, вытирая руки о передник. У нее добрые, лучистые глаза болотного цвета и мягкая улыбка. Она всегда называла меня копушей, когда я делала что-то медленно и неуклюже.

– Давай-ка я помогу. Пока блины всё равно рано делать, пироги ещё не поспели.

Она подходит, легко отнимает у меня метлу и ловко выметает пыль из-под лавки.

– Так то лучше! А ты лучше крынку с молоком подай, да поосторожнее, чтоб не разбила.

Я с гордостью подхожу к полке и беру крынку, наполненную свежим, парным молоком. Протягиваю матери, и в тот же миг, словно по велению злой силы, молоко покрывается тонкой коркой льда. Мать вскрикивает, роняет крынку, и осколки крынки разлетаются по полу, смешиваясь с белой лужей. Запах молока и страха смешиваются в тошнотворное месиво. По щекам градом потекли слезы: я не понимала, что случилось, но чувствовала, как в этот миг часть привычного мира начала рушится. Мне стало страшно.

– Что ж ты наделала, окаянная?! – В голосе матери теперь нет и следа доброты. Лицо искажено ужасом, а глаза смотрят на так, словно я лихо лесное. Мать, брезгливо морщась, отползла от меня подальше, как от чумной, падает на колени, закрывая лицо руками, и начинает шептать истово, царапая себе руки:

– Перуне грозный, прости нас грешных! Отведи от дома сего заразу и скверну! Спаси нас от проказы, что напала на дитя! Молю, не гневайся, смилуйся над нами, рабами твоими!

С тех пор маленькая я старалась не прикасаться к вещам без нужды.

Я открыла глаза. Печаль сдавила грудь. Не время сейчас об этом думать. Упыри ждут. Пора отправлятся в Вересков.

Я машинально трогаю холодный металл на шее. Цепочка все еще на месте. Тяжелое золото давит на грудь, напоминая о моей изворотливости. Интересно, тот парень хоть заметил, что я её украла? Глупый вопрос. Он был в дорогих одеждах и с охраной, а значит, способен купить себе таких сколько захочет. Да и тем более герб сокола говорил о том, что княжеских кровей он, так что тем более денег у них полно. А меня эта безделушка, надеюсь, хоть как-то защитит от нечисти.

Желудок требовательно урчал, но времени на поиски нормальной еды не было. Нужно как можно скорее добраться до деревни и выяснить, что там произошло. Упыри не нападают просто так, значит, что-то их привлекло. Быть может, недавно там родилось дитя. Чернобог любит направлять своих упырей к местам, где только-только появились младенцы.

Поднявшись на ноги, я направилась в сторону Верескова. Лес казался зловещим и настороженным. Каждый шорох, каждая тень заставляли меня вздрагивать. Инстинкт подсказывал, что за мной следят. Я касалась Жнеца, бьющегося о ноги, чтобы в такие моменты отогнать страх. Только его острый металл у ног был способен успокоить.

Солнце, словно сквозь сито, просеивалось сквозь густую листву, рассыпаясь золотыми зайчиками по лесной поляне. Шуршание листьев под ногами, потрескивание веток, и легкий, едва уловимый запах дыма – все говорило о том, что Вересков совсем рядом. Я остановилась на краю поляны, зачарованная открывшимся передо мной зрелищем.

Он был высок и широк в плечах, словно медведь, вышедший из берлоги после долгой зимней спячки. Одетый в грубую льняную рубаху, рукава которой были закатаны до локтей, он являл собой воплощение грубой мужской силы. Капли пота блестели на его загорелом лице, а сквозь промокшую ткань рубахи отчетливо проступали контуры могучих мышц.

Парень работал с колуном так, словно это было продолжением его руки, ловко и уверенно раскалывая одно полено за другим. Когда он поднял голову, в его взгляде не было ни настороженности, ни злобы. Лишь легкое удивление. Его губы тронула приветливая улыбка, обнажив ровные белые зубы.

– Здравствуй, красавица, – произнес парень хриплым голосом, в котором чувствовалась усталость и теплота – Давно я не видел в наших краях гостей. Что привело тебя в эту глушь? Не дрова ли понадобились? Могу предложить лучшие в округе!

Его взгляд изучающе скользнул по моему лицу, задерживаясь на мгновение на золотой цепочке, что висела у меня на шее. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Но его взгляд надолго не задержался на цепочке, его взгляд переместился ниже, где к самому краю моего потертого платья, с трудом прикрывающего ноги был привязан острый серп.

Его брови слегка поползли вверх от удивления.

– Ох, а почему ты с серпом ходишь? – спросил он, оглядывая поляну, где не наблюдалось ни намека на поля. – Что-то не припомню поблизости полей пшеничных…

– Мало ли кто в лесу попадется, – пожала я плечами, стараясь звучать беззаботно. – Всякое бывает. Да и грибы собирать удобнее.

Он приподнял одну бровь, но промолчал. Его взгляд, казалось, проникал сквозь меня, пытаясь увидеть что-то скрытое. Этот “медведь” оказался куда проницательнее, чем я думала. Нужно быть осторожной.

– Так и куда путь держишь, дева с серпом? – С легкой улыбкой произнес он, облокачиваясь на колун.

– Я… я просто заблудилась, – пробормотала я, стараясь скрыть волнение. – Шла в Вересков, но сбилась с пути.

Он усмехнулся, и эта усмешка показалась мне немного лукавой.

– В Вересков? Да ты почти у цели! Деревня совсем рядом, иди вперед и меньше чем через версту10[6] наткнешься на неё. А зачем путь туда держишь, знакома там с кем-то? А то про Вересково то наше мало кто знает.

Я постаралась изобразить на лице искреннее удивление.

– Ах, да, совсем забыла сказать! У меня там тетка живет, Анна. Давно ее не видела, вот и решила проведать. Только дорогу совсем забыла, да и лес этот… – я поежилась, вспоминая упырей. – Не самое приятное место для прогулок, особенно в одиночку.

Я выжидающе посмотрела на молодца, стараясь уловить в его взгляде хоть какую-то подсказку. Верит он мне или нет?

Вместо ответа, он чуть заметно нахмурился.

– Странно, – произнес он, почесывая бороду. – Анна вроде бы не упоминала о племяннице. Да и вообще, насколько я знаю, у нее родни в этих краях почти не осталось.

“Медведь” внимательно посмотрел на меня. Я почувствовала, как внутри все похолодело. Нужно было срочно что-то придумать.

– Ну как же! – Поспешила я, стараясь придать своему голосу больше уверенности. – Просто мы не очень-то часто общаемся. Да и связь сейчас сами знаете какая, не как раньше. Туман этот с упырями, тут и в свой лес ходить страшно, а тем более в незнакомую деревню… А познакомились мы с ней, когда она у нас зайцев покупала. Анна тогда так ими восхищалась, чуть ли не хвалилась всем окрестностям! А потом как-то раз и пригласила в Вересков, вот я и решила воспользоваться случаем.

Я постаралась изобразить на лице наивное выражение, надеясь, что незнакомец поверит в мою историю.

На этот раз в его взгляде не было сомнения. Напротив, уголки его губ чуть приподнялись, выдавая слабую улыбку.

– А, ну теперь все сходится. Точно, Анна рассказывала, как ездила к одним людям за зайцами, уж больно она их любит. Значит, ты та самая девушка. Ну что ж, добро пожаловать в Вересков, – он махнул рукой в сторону холма. – Если хочешь, могу проводить. Все же, одной в лесу опасно. Да и до Анны провожу. Кстати, тебя звать то как? Меня Горчак.

Внутри меня разлилось тепло, от того, что моя ложь сработала. Хотелось ликовать, но я лишь сдержанно кивнула.

– Зоряна. Была бы очень признательна, если покажешь путь.

“Теперь нужно быть осторожной. Как можно скорее добраться до деревни и узнать, что там произошло…”

Горчак кивнул и, подхватив свой топор, направился в сторону тропинки, ведущей к холму. Я последовала за ним, стараясь не отставать. Лес постепенно редел, уступая место полям и лугам. Воздух становился чище и свежее, хотя отчетливый запах дыма, висевший в воздухе, почему-то не исчезал, а лишь становился сильнее.

Всю дорогу нас сопровождал тихий, протяжный вой. Но это был не обычный вой – не радостный призыв стаи, а скорее заунывный плач, пробирающий до костей. То он звучал совсем близко, словно волки шли в нескольких шагах от нас, то отдалялся, словно кружили вокруг, играя в опасную игру. Обычно в это время года, голодные, они не церемонятся. Бросаются сразу. Но эти… Эти словно чего-то ждут. С каждым разом я чувствовала, как внутри нарастает не просто беспокойство, а настоящий ужас. И не было тут никакого мертвецкого запаха, связанного с упырями.

– А это нормально? – Не выдержала я, нарушив молчание, чувствуя, как дрожь пробирает все тело. – Что волки так воют? Раньше вроде не слышала такого…

Горчак нахмурился. Остановился, прислушиваясь. Лицо его стало серым, а взгляд забегал по сторонам, словно он пытался увидеть то, что скрыто от моих глаз.

– В последнее время их и правда развелось много. Злые стали, как никогда. Видно, голодно им. Или… – он замолчал, сглотнув слюну. Его обычно суровое лицо сейчас выражало неподдельный страх. – Или… – он осекся, не договорив, словно боялся произнести что-то вслух, – старые люди сказывали, что когда волчий плач слышится днём, словно погребальный звон, то скоро придёт мор, или война, или ещё какая напасть. Чует моё сердце – не к добру это всё, Зоряна.

Он покачал головой, словно отгоняя дурные мысли.

Наконец, мы вышли на вершину холма, и передо мной открылась панорама Верескова. Небольшая деревушка, окруженная густым лесом и живописными полями, казалась тихой и мирной. Несколько домов с соломенными крышами, покосившийся забор, старая мельница на берегу реки – все выглядело так, словно время здесь остановилось. Но что-то было не так. Приглядевшись внимательнее, я поняла, что именно. В деревне царила неестественная тишина. Не было слышно ни детского смеха, ни кудахтанья кур, ни мычания коров. Никаких признаков жизни, кроме легкого дыма, поднимающегося из труб нескольких домов. Словно все жители затаились в ожидании чего-то страшного.

Горчак остановился рядом со мной, и я заметила, как напряглось его лицо.

– Вересков обычно не такой. Тут всегда детвора бегает, крики, смех… А сейчас словно вымерло все.

– Что случилось? – не выдержала я, стараясь узнать хоть что-то. – Почему все так тихо?

Но не успел он ответить, как из одного из домов вышла женщина. Молодая, с длинными русыми волосами и добрыми глазами, она несла в руках корзину с бельем. Увидев нас, она улыбнулась и направилась в нашу сторону.

– Горчак, дорогой, ты уже вернулся! – воскликнула она, а потом перевела взгляд на меня. – Гостя привел? – Девушка улыбнулась, но взгляд её скользнул по моему серпу и замер. – Давно у нас чужих не видали…

Горчак улыбнулся ей в ответ и, подойдя, нежно погладил ее по выпирающему животу. Затем он забрал у нее корзину с бельем.

– Милана, не нужно тебе сейчас тяжести носить, – сказал он заботливо. – Это Зоряна. Она к Анне приехала, в гости. Зоряна, познакомься, это моя жена, Милана.

Милана тепло улыбнулась и протянула мне руку.

– Очень приятно познакомиться! Заходи к нам в гости, дорогая. У нас как раз обед готов, и тебе будет что рассказать. Путь то к нам наверняка долгий был.

Я кивнула, принимая приглашение.

– Спасибо, с пребольшим удовольствием. Давно не ела домашней еды.

Мы направились к дому, и Горчак открыл дверь, пропуская нас вперед. Дом был небольшим, но очень уютным и светлым. Стены выбелены, а пол устлан домоткаными ковриками. В углу стояла большая печь, украшенная яркой росписью, а над ней висели связки сушеных трав и цветов. На полках красовались глиняные горшки и деревянные миски, а на окнах стояли горшки с цветущими геранями. По всему дому были расставлены небольшие деревянные фигурки животных и птиц, вырезанные с большой любовью и тщательностью. Чувствовалось, что здесь живут добрые и заботливые люди, ожидающие появления нового члена семьи.

Милана усадила меня за стол, накрытый простой льняной скатертью, а сама начала хлопотать по хозяйству. Она была очень красива: длинные русые волосы, заплетенные в косу, большие голубые глаза и нежная улыбка. В каждом ее движении чувствовалась природная грация и хозяйственность. Было видно, что она любит свой дом и старается сделать его уютным и комфортным для своей семьи.

Вскоре на столе появились тарелки с дымящимися щами, а затем и другие угощения. Милана поставила передо мной большой кусок пирога с грибами и картошкой, от которого исходил аппетитный пар. Рядом красовалась миска с тушеной репой и нежными кусочками свинины, а в кувшине плескался ржаной кисель. Горчак достал из печи еще теплый, хрустящий ржаной хлеб, от которого исходил дурманящий аромат.

Я с удовольствием принялась за еду. Все было очень вкусно, приготовлено с душой и любовью. После долгой дороги и тревожных мыслей, этот обед казался настоящим благословением.

– Вересков у нас тихий, спокойный, – начала Милана, глядя на меня с улыбкой. – Правда, в последнее время иначе стало. Волки развелись, страшно из дома выходить.

Она вздохнула и посмотрела на мужа.

– Горчак с отцом почти каждый день лес прочесывают. Говорят, что-то неладное там творится. Находят… находят новые тела.

Горчак резко поставил на стол кувшин с водой, прерывая жену.

– Милана! Не нужно гостье рассказывать такие страхи. Зоряна только приехала, а ты ее уже пугаешь. Все хорошо, не волнуйся. Просто немного неспокойно, как и везде сейчас.

Но в его голосе чувствовалась натянутость, а взгляд, которым он окинул Милану, был полон предостережения. В этот момент я вдруг почувствовала, как в воздухе сгустилась какая-то нехорошая атмосфера. Словно между Горчаком и Миланой возникла невидимая стена. Я поняла, что сейчас лучше уйти, дать им возможность поговорить наедине, чтобы убрать непонимание, возникшее меж ними. Не хотелось чувствовать себя третьей лишней.

– Спасибо за угощение, – сказала я, поднимаясь из-за стола. – Было очень вкусно. Но мне пора. Нужно навестить тетку.

Милана улыбнулась.

– Зоряна, останься еще немного, не доела ведь! А то что-то совсем не хочется, чтоб голодной ходила. – Милана немного помолчала, словно раздумывая, стоит ли говорить то, что она собиралась сказать. Девушка украдкой бросила взгляд на уходящего из дома мужа и потом только заговорила. – А то знаешь… с Горчаком мы ссориться стали в последнее время… Всё никак от него его бывшая пассия не отвяжется. Приходит всё к нашему дому, ищет его, покоя не даёт. Всё ревнует, наверное. И его, и меня. А Горчак… Он мужик прямой, не умеет отшивать. – В ее голосе звучала легкая грусть и обида. – Так что мне хоть компания будет.

– Мне наверное, пора…

– Да ты не думай, Зоряна, что я просто так ревную! Да если бы только ревность! Эта бывшая его… Она ведьма какая-то! Как ни придет, то молоко скиснет, черным плесневеет прямо на глазах, то еще какая беда случится. – Ее голос задрожал. – Она же ребенка нашего погубить пыталась! После ее визитов у меня живот каменел, кровь шла. Еле спаслась… Теперь я из дома выйти боюсь, как бы чего не случилось. Горчак, конечно, говорит, что это всё совпадения, но я-то вижу, что она специально делает! И чудовище в лесу она наверняка наслала! Чтобы Горчаку худо сделать!