Сто смертей дамки

— Заткнись у себя в голове, — прошептал Ваня в пустоту, прижимая ладони к ушам. — Заткнись, я не хочу помнить. Заткнись, слышишь? Я больше не буду смотреть. Я не хочу видеть.

Он стукнул себя по голове кулаком — раз, два, три. Глухие удары отдавались в черепе, но лица не исчезали. Они плыли перед ним, как рыбы в мутной воде, и он не мог их прогнать.

И тут Дамка дернулась.

Она лежала у него на груди, прижатая к той коже, где гончар оставил свой красный отпечаток. И она дернулась так резко, что Ваня подскочил, как от удара. Она не упала, нет — она вцепилась ему в грудь, как клещ, как тот самый клещ, которого он вытаскивал из своего бедра прошлым летом, и который так и не отцепился, пока он не прижег его раскаленной спичкой. По глине побежали трещины, и из этих трещин полился свет — красный, угольный, такой, какой бывает, когда смотришь на горячий кирпич в печи, или когда закрываешь глаза и смотришь на солнце сквозь веки. Свет был пульсирующим, как сердцебиение, и он заливал весь подвал, и тени от парты и карты на стене стали длинными, как руки мертвецов. Ваня испугался, но не выронил. Он не мог выронить — Дамка приросла к нему, и когда он пытался оторвать ее, глина тянула кожу, и появлялась боль, острая и сладкая.

Он приоткрыл рубаху и увидел: Дамка светится. Свет шел изнутри, из той пустоты, где у фигурки не было ни рта, ни глаз, и вдруг внутри нее, в этой пустоте, зажглась искра. Маленькая, белая, как звезда, но она росла, расширялась, и Ваня услышал звук. Не тот, что раньше — барабанный бой, нет. Теперь это был голос.

— Ты чего? — спросил он, и голос его сел, как у старого пса, который болел и не мог лаять. — Ты чего, а?

И он услышал прямо в позвоночнике — там, где кости соединяются с черепом, в том месте, которое называют входом в душу. Голос был похож на скрип глины под пальцами гончара, на шелест пепла, на звон — тот самый звон, который он еще не знал, но который уже звучал в его крови. Это был голос женщины, но не человеческой. В нем была глубина колодца, высота неба, ширина поля боя.

«Играй», — сказала Дамка. — «Играй со мной. Ты должен научиться играть. Или ты умрешь. Я умру. Мы все умрем».

— У меня нет доски, — прошептал Ваня, и слезы потекли по его щекам, хотя он не плакал с того дня, как умерла мать. — Откуда мне взять доску? Здесь только грязь и камни.

«Нарисуй», — сказала она. — «Ты умеешь рисовать. Ты рисовал на заборе углем, когда был маленьким. Ты рисовал солнце. Ты рисовал дом. Ты рисовал маму. Нарисуй доску».

Он не понял, но тело его слушалось уже не его. Пальцы сами потянулись к земляному полу. Подвал был сырым, глина под ногами — мягкой, как тесто, как та самая глина, из которой гончар лепил свои горшки. Ваня провел пальцем по полу, и палец оставил глубокую борозду. Глина была жирной, черной, и в ней поблескивали слюдяные крупинки. Он провел еще одну борозду, поперек, потом еще и еще — четыре прямые линии. Потом четыре поперек. Потом еще четыре. И через минуту перед ним была доска. Восемь на восемь. Шестьдесят четыре клетки. Белые там, где глина была сухой и светлой, черные там, где он провел влажным пальцем, и влага сделала глину темной.

— А где шашки? — спросил Ваня, разглядывая пустые клетки. — У меня нет шашек. Мне нечем играть.

Дамка выскользнула из его руки. Она сделала это сама — отлепилась от его груди, оставив на коже красный след, и прыгнула на доску, в самый центр, прямо на пересечение черного и белого. Она замерла, стоя на своем основании, чуть покачиваясь, как тростинка на ветру. И вокруг нее, словно из воздуха, словно из той же сырой глины, начали прорастать фигуры. Черные. Они лезли из земли, как ростки, как грибы после дождя — сначала появлялась маленькая точка, потом она росла, вытягивалась, принимала форму цилиндра с плоским верхом. Они были кривые, слепленные наспех — у одних не хватало верха, у других были искривленные основания, третьи падали набок, как подбитые солдаты. Но они стояли. Два ряда черных шашек стояли перед Дамкой, шестнадцать фигур, преграждая ей путь к дальнему краю доски — к последней горизонтали, к заветной полосе, где простая шашка становится королевой, где пешка получает корону и право ходить назад.

И тут Ваня понял. Это была не игра. Это была война. Каждая черная шашка — это солдат. Каждая клетка — это поле боя. И Дамка — это он сам, и он должен провести ее через этот строй.

«Бей», — сказала Дамка. Голос ее стал тверже, жестче, в нем зазвенел металл. — «Бей их, или они убьют меня. А если убьют меня — они убьют тебя. Они убьют твою маму, твоего папу, твою сестру. Ты помнишь сестру?»

— Не надо, — закричал Ваня, закрывая уши. — Не напоминай мне!

«Тогда бей», — прошептала она. — «Бей за нее».

— Но я не умею, — замотал головой Ваня. — Я никогда не играл в шашки. Я видел, как играют старики у колодца, но я не понимал правил. Они двигали фигуры, и я смотрел, и мне было скучно. Я не умею, слышишь?

«Врешь, — голос Дамки стал тихим, но от этого только более страшным. — Ты играл. Ты играл каждый день, когда бегал от пуль. Ты выбирал, куда бежать — влево или вправо, вперед или назад. Ты просчитывал, сколько шагов до укрытия, сколько до леса, сколько до смерти. Ты играл, когда прятался в яме и считал шаги немцев за спиной. Ты играл, когда решал — бежать в лес или в поле, просить хлеба у чужих людей или украсть. Ты играл, когда смотрел на сестру и решал — выбежать или спрятаться. Ты умеешь. Ты просто не знал, что это называется шашками. А теперь узнай».

Ваня протянул руку. Дамка сама прыгнула ему в ладонь, и он почувствовал, как глина нагревается, становится почти невыносимо горячей — так горячей, что он хотел выронить ее, но не мог, потому что пальцы свело судорогой, как у того гончара. Он взял ее, перенес на соседнюю клетку — на одну, на другую, на третью. Шагал медленно, нерешительно, как слепой. И вдруг Дамка остановилась. Она замерла на черной клетке, и Ваня увидел, что она смотрит на шашку слева. Простую, низкую, с трещиной на боку, с пятном, похожим на запекшуюся кровь. Эта шашка стояла на соседней клетке, и между ней и Дамкой была одна пустая клетка.

— Она бьет? — спросил Ваня.

«Она бьет», — подтвердила Дамка.

— Но я не хочу убивать.

«Ты уже убил, — сказала Дамка. — Ты убил, когда не вышел за сестрой. Ты убил, когда смотрел, как мать падает в суп. Ты убил, когда не пошел за отцом к колодцу. Твой счет открыт, Ваня. Не делай его больше».

Он заплакал. Слезы падали на глиняную доску, и каждая слеза оставляла след, как пуля оставляет след на стене. Но он протянул руку. Он перепрыгнул через черную шашку, и та исчезла. Она не упала, не отлетела в сторону. Она распалась, как сухой лист, рассыпалась в пыль и пепел, и этот пепел поднялся в воздух и улетел сквозь щели в потолке. И одновременно с этим Ваня услышал звук. Далекий, глухой, тяжелый — взрыв. Где-то за стенами школы, в поле, прогремела мина. Ваня вздрогнул. Он не видел, кто там погиб, но он знал. Это был тот самый солдат, что стоял на той клетке. Черный, с трещиной на боку. Тот, у которого, может быть, была жена и дети. Тот, кто, может быть, хотел жить так же сильно, как Ваня.

— Господи, — выдохнул Ваня. — Что я наделал?

«Продолжай, — приказала Дамка. — Теперь уже поздно останавливаться. У них есть ход. Они ударят, если ты не ударишь первым. Ты знаешь, как это работает на войне».

— Знаю, — прошептал Ваня. Он вспомнил тот день, когда они с отцом прятались в подвале, и отец сказал: «Если они увидят нас — мы умрем. Надо выбежать первым». Он выбежал первым, и пуля нашла его. Ваня остался в подвале и слышал, как отец упал.

Он продолжал. Шаг за шагом. Он двигал Дамку вперед, влево, вправо, бил черные фигуры одну за другой, и каждый раз, когда шашка исчезала с доски, за окном раздавался звук — взрыв, очередь, крик. Стены школы дрожали. С потолка сыпалась штукатурка, и она падала на доску, на глину, на черные клетки, и Ваня смахивал ее рукой, не отрывая глаз от игры. Он не смотрел в окно. Он боялся увидеть, что там происходит.

Но он знал. Он слышал. Один взрыв — одна шашка. Одна очередь — одна шашка. Один крик — одна шашка. И внутри него, где-то в груди, рядом с Дамкой, росло холодное чувство — не удовольствие, нет, но что-то похожее на удовлетворение. Каждая убитая шашка приближала его к краю. К последней горизонтали. К раю Дамки.

— Я становлюсь чудовищем, — прошептал Ваня, и в голосе его не было слез. Только пустота.

«Ты становишься игроком», — поправила Дамка.

Глина впитывала пот с его пальцев, и доска становилась влажной, липкой. В углах подвала начали проступать тени. Они не были людьми — они были черными пятнами, как те шашки, которые он убил. Они стояли у стен, они смотрели на него пустыми глазницами, и он слышал их шепот: «Зачем ты нас убил? Мы хотели жить». Ваня сжимал зубы до скрипа и не отвечал. Он не мог отвечать. Потому что если он ответит — он сойдет с ума.

— Я не хочу больше, — всхлипнул он, когда на доске осталось пять шашек. — Я не хочу больше. Возьми меня, убей меня, но не заставляй!

«Ты должен, — голос Дамки был жестким, как сталь. — Или они дойдут до края. И тогда мы все умрем. И сестра твоя умрет еще раз. И мать. И отец. Ты хочешь, чтобы они умирали снова и снова?»

— Нет, — прошептал Ваня. — Не хочу.

«Тогда бей».

Он двинул Дамку вперед. Еще один прыжок — и еще одна шашка рассыпалась. За окном — автоматная очередь, длинная, хлесткая, как удар кнута. Ваня закрыл глаза, но Дамка не дала ему остановиться. Она сама вела его руку, сама выбирала направление. Она была жестокой. Она была быстрой. Она резала черный строй как серп — пшеницу, и каждая пшеница была человеком. У нее не было жалости. У нее не было сострадания. У нее была только цель — дойти до края, до последней горизонтали, где она станет королевой.

— Кто ты? — закричал Ваня в пустоту, и голос его сорвался на фальцет. — Кто ты такая?! Ты не шашка! Ты не глина! Ты кто?! Скажи мне!

И тогда Дамка остановилась. Она стояла на предпоследней горизонтали, до заветного края — один шаг. Одна черная шашка преграждала ей путь, последняя. Она была выше других, шире, и на ее короне было написано что-то, чего Ваня не мог прочитать — буквы, цифры, знаки. И Ваня увидел ее лицо. У Дамки не было лица, но в тот миг он увидел. Там, в глине, проступили очертания женского лица — красивого, страшного, с глазами-пустотами. Губы у нее были сжаты в тонкую нитку. И на этой нитке висела капля крови. Кровь гончара, его последняя капля жизни, которая не успела смешаться с глиной.

— Я война, — сказала Дамка голосом, который звучал уже не в позвоночнике, а в комнате, в подвале, в каждом углу. — Я твоя мать. Я твоя смерть. Я твоя жизнь. Я та, что приходит после. А сейчас — бей. Ударь последнюю. Или она убьет меня.

Ваня размахнулся. Он ударил последнюю черную шашку, и она упала с грохотом — таким, словно рухнула башня, словно обрушился целый город. В тот же миг за окном взорвался снаряд. Стены школы дрогнули, потолок просел, и огромная балка рухнула в двух шагах от Вани. Сверху посыпалась штукатурка, известка, и в воздухе встало белое облако. Ваня упал на спину, прижимая Дамку к груди, и когда он открыл глаза — на доске, нарисованной пальцем, не было ни одной черной шашки. Только Дамка. Она стояла на последней горизонтали. На краю. На своем рае. На седьмом небе шашечного мира.

И она светилась.

Свет заполнил весь подвал, и Ваня увидел, что стены школы исчезли. Вместо них — поле. Черное поле, усеянное воронками, с остовом сгоревшей бронемашины, с торчащими из земли руками. Посреди поля — стол. Обычный деревянный стол, с доской на нем, и на доске — белые шашки, четыре штуки, выстроенные в ряд. И за столом — старик с белыми усами, длинными, как у сома, с глазами, которые светились желтым светом. Он смотрел на Ваню и улыбался.

— Ты выиграл, мальчик, — сказал старик, и голос его был как скрип старого дерева. — Ты выиграл свою первую партию. Но не радуйся. Это была самая легкая. Впереди еще девяносто девять смертей. Твоей Дамки. Твоей души. Твоей жизни.

— Кто ты? — прошептал Ваня.

— Я тот, кто считает ходы, — сказал старик. — Я время. Я судьба. Я тот, кто смотрит на доску и видит все партии сразу. А теперь иди. Иди и играй. Твоя Дамка ждет.

Ваня хотел спросить еще, но старик исчез. И поле исчезло. И свет погас. Остался только подвал, доска из глины на полу, и Дамка в его руках. Она остыла. Она стала просто фигуркой, обычной глиняной шашкой, с короной и красным отливом. Но на ее короне появилась трещина. Первая из ста.

Ваня заплакал. Слезы текли по его щекам, и одна упала на Дамку, и фигурка впитала ее, как земля впитывает дождь. Он плакал от усталости, от страха, от того, что сделал. Он плакал потому, что понял: он больше никогда не будет прежним. Он убил двенадцать человек. Он сделал это своей рукой, через фигурку, через доску. Он убил, даже не выходя из подвала.

— Ты монстр, — прошептал Ваня, глядя на Дамку. — Ты убиваешь людей. Ты заставляешь меня убивать.

Дамка молчала. Она больше не говорила. Но Ваня знал: она слышит. Она слушает. Она ждет следующего раза. Потому что ей нужно было есть. Ей нужно было кормиться смертями. И Ваня, сам того не желая, стал ее пастухом, ее священником, ее палачом. Он стал тем, кто носит ее через строй, кто проводит ее к краю, кто дает ей силу.

Наутро он вышел из подвала. Солнце вставало над полем — красное, больное, похожее на глаз. На поле, где вчера шла битва, лежали трупы. Много трупов. Все в черном — враги. И ни одного своего. Он прошел по полю, считая тела, и в руке его пульсировала Дамка, горячая, как печной кирпич.

— Один, — считал Ваня, и ноги его ступали по мокрой траве. — Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Ровно столько черных шашек было на его доске. Двенадцать трупов. У каждого — глаза открыты. У каждого — рот открыт, как будто он хотел крикнуть, но не успел. И Ваня знал: это его работа. Каждая смерть — его ход. Каждый ход — чья-то смерть.

Он развернулся и пошел на восток. Туда, где дымился еще один город. Он не знал, зачем он идет. Но ноги его шли сами, а Дамка в его ладони пульсировала, как второе сердце. Второе сердце, которое билось в такт с войной.

И в тот день, когда он нашел первую доску — деревянную, настоящую, с черно-белыми клетками, с выжженными по краям звездами, — он понял, что это судьба. Доска лежала на пороге сгоревшего дома, и на ней стояли три белые шашки. Простые. Без короны. Они ждали своего часа. Они ждали Дамку.

Он сел на обугленное крыльцо, положил Дамку на доску, и начал игру. Одну. Против трех. И Дамка прыгнула, ударила первую, вторую, третью, и каждая падала с тяжелым стуком, как падают кегли. И когда последняя шашка исчезла, Ваня услышал смех. Смех Дамки. Глиняный, сухой, шелестящий, как пепел по ветру.

Он смеялся вместе с ней. Смеялся до слез, до икоты, до боли в животе. Смеялся потому, что понял: он больше не мальчик. Он орудие. Он тот, кто ведет Дамку через строй. И он будет вести ее до конца.

— Теперь ты моя, — сказал он, и в голосе его было столько же стали, сколько в голосе смерти. — Теперь мы одна семья.

На небе, над его головой, разорвался еще один снаряд, и осколки посыпались дождем. Но ни один не попал в него. Потому что Дамка, стоявшая на доске, поднялась в воздух и заслонила его собой. Она приняла удар. И от удара на ее короне появилась еще одна трещина — вторая из ста. Но она не разбилась. Она устояла.

— Сто смертей, — прошептал Ваня, глядя на две трещины, пересекающиеся под прямым углом. — Тебе суждено умереть сто раз. Но ты не умрешь ни разу. А я буду рядом. Я буду держать тебя. Я буду твоей рукой.

И он пошел дальше, неся в своей ладони свою королеву, свою убийцу, свою любовь, свою мать, свою сестру, свою войну. И ветер, пропитанный гарью и луком, дул ему в спину, подталкивая вперед — туда, где за линией фронта его ждала первая настоящая партия. Партия на жизнь. Партия, за которой наблюдал сам дьявол с белыми усами.

Но это уже совсем другая история. История доски, на которой вместо клеток были окопы, а вместо шашек — люди. История, которая научила меня, старого часовщика, что время — это не стрелки. Время — это ходы. И мы все — просто фигуры на доске у кого-то, кого мы никогда не увидим.

Но это потом. А пока — Ваня идет. И Дамка с ним. И глина ее поет. Поет песню войны. Песню, которую я слышу до сих пор, когда завожу свои старые часы. Она не кончается. Она никогда не кончится, пока есть доски. Пока есть игроки. Пока есть те, кто верит, что можно дойти до края.

Глава третья. Игроки

Ваня шел на восток сорок семь дней. Он не считал дни, но я, старый часовщик, считаю за него — я вижу каждый его шаг, как вижу каждое деление на циферблате. Сорок семь дней по разбитым дорогам, через сожженные леса, через реки, в которых плавали трупы, такие раздутые, что их принимали за бревна, и только когда ветер менял направление, становилось ясно — это не бревна, это люди, это братья, это враги, теперь уже все равно кто. Ваня шел и жевал кору, пил воду из луж, спал в стогах сена, которые еще не сгорели, и каждую ночь, когда садилось солнце, он доставал Дамку из-за пазухи и смотрел на нее.

Она уже не была просто глиной. Она изменилась. Ее цвет стал глубже, насыщеннее — не красный, а багровый, как венозная кровь. Трещины, которые появились в ту ночь в подвале, не увеличились, но стали чернее, как будто внутрь забилась копоть. И Ваня чувствовал — она голодна. Она хотела новой партии, новой крови, новых смертей. Но пока он был один, и на его пути не было досок, не было противников, только пустота и ветер.

На сорок восьмой день он вышел к городу. Город назывался Минск, но это был не тот Минск, что стоит на картах, — это был Минск, который сожгли, разбомбили, вытоптали сапогами. Но в центре, среди руин, чудом уцелело здание. Оно стояло, как зуб в гнилой десне — обгоревшее, но не рухнувшее. Над входом висела вывеска, которую кто-то наспех прибил поверх немецкой: «Шашечный клуб имени Петра Первого». Кто был этот Петр Первый, Ваня не знал, но звучало важно.

Он вошел внутрь. И мир изменился.

Внутри здания пахло табаком — тяжелым, дешевым, махорочным, который резал ноздри, как наждак. Пахло потом, старым деревом, лаком, которым покрывали доски, и еще чем-то кислым, терпким — страхом. Запах страха Ваня знал хорошо, он нюхал его в окопах, в подвалах, в горящих домах. Но здесь страх был другим — не животным, не тем, который бьет в виски и заставляет бежать. Здесь страх был спокойным, вязким, как патока. Люди боялись проиграть. Боялись не смерти — они боялись позора. И Ваня понял: эти люди играли не на жизнь, но на что-то похуже. На честь.

В зале стояло двадцать столов. На каждом — доска. Черно-белые клетки, выжженные на дереве, отполированные до блеска человеческими руками. Шашки стояли ровными рядами — черные и белые, гладкие, отлитые из эбонита или вырезанные из кости. Никакой глины. Никакой крови. Но Ваня чувствовал: каждая шашка здесь — это душа. Каждая игра — это битва. Только здесь убивали не пулями, а умами.

В углу за столом сидел человек, который сразу привлек внимание Вани. Он был старым, но не старым, как гончар, — его старость была другой, сухой, как осенний лист. Кожа его обтягивала череп, глаза запали глубоко в глазницы и светились оттуда желтым, как у совы. Его пальцы были длинными и тонкими, как спицы, и когда он двигал шашки, они не стучали — они шелестели. Человек играл сам с собой. Одна рука водила черные, другая — белые. Он бил себя, выигрывал у себя, проигрывал себе. И улыбался.

— Ты кто? — спросил Ваня, подходя к столу.

Человек поднял глаза. Желтые зрачки уперлись в Ваню, и мальчик почувствовал, как по спине пробежал холод — такой же холод, как у Дамки, когда она готовилась к удару.

— Я — Леонид Степанович, — сказал человек, и голос его был сухим, как шелест бумаги. — Тренер, судья, игрок. А ты — мальчик с глиной. Я вижу ее. У тебя под рубахой. Она пульсирует. Ты знаешь, что она делает с людьми?

— Она моя, — сказал Ваня, и рука его инстинктивно прикрыла грудь.

— Она не твоя, — усмехнулся Леонид Степанович. — Ты ее. Ты — ее ноги, ее руки, ее глаза. Ты — ее раб. И ты пришел сюда, потому что она захотела есть. Она слышит запах игры. Она слышит запах досок, и она хочет пить.

Он поднялся из-за стола и подошел к Ване. Ростом старик был невысок, но в нем было столько силы, что Ваня невольно отступил на шаг. Леонид Степанович протянул руку и коснулся груди Вани — прямо там, где под рубахой лежала Дамка.

— Она горячая, — сказал он, и в голосе его появилось уважение. — Очень горячая. Такие рождаются раз в сто лет. Глина, кровь, пепел. И дыхание умирающего мастера. Ты даже не понимаешь, что у тебя в руках, мальчик. Это не шашка. Это оружие. Это ключ.

— К чему?

— К победе, — сказал Леонид Степанович. — К абсолютной, окончательной, последней победе. Такая Дамка не проигрывает. Она не умеет проигрывать. Она умеет только бить. И она будет бить, пока не убьет всех. Или пока не убьют ее. Ты готов к этому?

Ваня молчал. Он смотрел на старика, на его желтые глаза, на его тонкие пальцы, и думал: «Он знает. Он все знает. Он видел таких, как я. Он видел такие фигурки. И он жив. Значит, можно выжить».