Переход

«Святая наивность, — с горечью думал Георгий, машинально сбивая стеком сухую сосновую шишку с тропинки. — Народ любит силу и справедливость. А когда через пять лет в Маньчжурии бездарные генералы положат десятки тысяч мужиков за непонятные интересы лесозаготовительных концессий, этот "богоносный" народ возьмет в руки вилы и топоры. А потом Кровавое воскресенье, когда в этот самый народ начнут палить залпами у Зимнего дворца».

Проблема была не в том, что революционеры были сильны. Проблема заключалась в том, что элита империи была чудовищно слаба и оторвана от реальности. Великие князья, флигель-адъютанты, блестящие гвардейские офицеры, министры в расшитых золотом мундирах — все они жили в уютном, изолированном аквариуме. Они обсуждали достоинства французских актрис, строили виллы на Ривьере, интриговали из-за придворных должностей, совершенно не замечая, что под полом их роскошных дворцов уже заложена гигантская пороховая мина социального неравенства. Крестьянское малоземелье, дикие условия труда на путиловских заводах, коррупция в интендантстве, национальные окраины, готовые полыхнуть при первой искре...

Российская Империя была подобна великолепному, сияющему огнями кораблю «Титаник», который на полном ходу несся в ледяную мглу. А на капитанском мостике стояли приятные, образованные люди, которые спорили о том, какой вальс должен играть оркестр в первом классе.

«Я не могу остановить этот корабль в одиночку, — холодно констатировал Георгий. — Но я могу попытаться вырвать штурвал. Или, по крайней мере, заранее заминировать айсберг».

Тропинка вывела их на небольшую, залитую светом поляну, где среди деревьев притаилась церковь святого благоверного князя Александра Невского. Это был не помпезный столичный собор, давящий своим мраморным великолепием, а скромный, но удивительно изящный деревянный храм. Сложенный из кавказской пихты, украшенный искусной, кружевной резьбой по дереву, он казался естественным продолжением этого древнего леса, словно вырос из земли вместе с соснами. Здесь, в звенящей тишине гор, вдали от интриг двора, Георгий чувствовал себя гораздо спокойнее и увереннее.

Они подошли к резному крыльцу. Котов остался снаружи, вытянувшись в струну у входа, а Георгий снял фуражку и шагнул в прохладную полутьму.

Внутри церкви царил густой, умиротворяющий полумрак, который прорезали лишь тонкие, диагональные лучи золотистого света, падающие из узких, высоких окон. В этих снопах света лениво танцевали мириады пылинок. Пахло так, как пахнет только в старых русских церквях: горьковатым, въедающимся в кожу ладаном, сладковатым топленым воском, сухой древесиной и легкой сыростью. Тишина была такой глубокой, плотной и всепоглощающей, что отчетливо слышалось мягкое потрескивание фитилей у редких свечей, горящих перед ликами святых.

Георгий не спеша прошел по скрипучим половицам к центральному деревянному иконостасу. Его движения были скупыми, лишенными театральной экзальтации. В своей прошлой жизни он не был фанатично верующим человеком, выстаивающим долгие часы на службах. Война быстро выветривает из головы иллюзии о добром дедушке на облаке, который следит за каждой пулей. Но там, в сирийской «зеленке», под разрывами мин и жужжанием смертоносных дронов, убежденных атеистов тоже не наблюдалось. Солдатский опыт приучил его к холодному, прагматичному уважению к тем высшим силам, что стоят за гранью человеческого понимания. Кто-то называл это Богом, кто-то — Судьбой, кто-то — Матрицей. Георгий называл это Высшим Командованием.

Он взял тонкую восковую свечу, поджег ее от лампадки и аккуратно поставил в песочник у храмовой иконы своего небесного покровителя — князя Александра Невского. Замер на мгновение, вглядываясь в потемневший от времени лик.

С иконы на него смотрели не скорбные, всепрощающие глаза мученика, а жесткие, умные, проницательные глаза воина и государственного мужа. Глаза человека, который когда-то стоял перед невозможным выбором: биться с Западом на Чудском озере и униженно кланяться Востоку в Золотой Орде, чтобы сохранить самое главное — саму суть Руси.

«Ну здравствуй, Тезка, — мысленно, без лишнего пафоса, как офицер к старшему по званию, обратился Георгий к святому князю. — Помоги мне не завалить эту операцию. Времени у меня в обрез. Пять лет до японской бойни, пятнадцать — до мировой мясорубки. Врагов вокруг больше, чем патронов в цинках, а союзников пока — один казак у дверей. Мне нужно перевернуть эту чертову историю с головы на ноги, выломать ее из колеи, ведущей в пропасть. Дай мне ясность ума. Дай мне холодное сердце. И дай мне удачу, ту самую, солдатскую, без которой любые планы генштаба — просто бумага».

Он перекрестился — жест вышел автоматическим, выверенным, память тела прежнего Цесаревича сработала безукоризненно — и негромко прочел короткую молитву, слова которой сами, гладко и без запинки, всплыли со дна подсознания.

Внезапно величественную, намоленную тишину храма нарушил торопливый, тяжелый топот кованых сапог и громкий хлопок открывшейся двери в алтарной части. Из бокового придела, отчаянно путаясь в длинных полах выцветшей рясы, почти выбежал невысокий, весьма плотной комплекции священник — местный настоятель, отец Константин.

Вид у батюшки был в высшей степени комичный и перепуганный. Его густая, с проседью борода была нелепо всклокочена, словно он только что спал лицом в подушку, ряса застегнута не на те пуговицы, а широкое, добродушное лицо густо раскраснелось от бега и смущения.

— Ваше... Ваше Императорское Высочество! Батюшка Царевич! Простите великодушно, ради Самого Христа! — запыхавшись, громким шепотом воскликнул священник, с разбегу замирая в глубоком, поясном поклоне, так что едва не коснулся лбом пола. — Не ждал, грешным делом, никак не чаял в столь ранний час! Думал, вы почивать изволите по нездоровью вашему!

Когда отец Константин наконец со стоном выпрямился, до Георгия долетела густая, плотная и совершенно недвусмысленная волна запаха. И это не был тонкий аромат афонского ладана, мирры или благовонных масел. От батюшки, на всю тихую церковь, одуряюще и невероятно вкусно пахло жареным луком. Видимо, внезапное появление высокого гостя прервало весьма основательный, плотный провинциальный обед.

Георгий невольно хмыкнул. Он почувствовал, как напряжение последних дней отпускает его. Столичный князь, пожалуй, презрительно бы скривился от такого вопиющего нарушения храмового благолепия, брезгливо прикрыв нос надушенным платком. Но Георгий был солдатом. А запах жареного лука и горячей еды был для любого солдата запахом жизни, домашнего уюта, мирного тыла, запахом самой земли, ради которой они ложились под пули.

Он опустил глаза, пряча искреннюю улыбку в высокий воротник своего глухого суконного мундира.

— Что, обедали, отец Константин? — спросил Георгий совершенно спокойно, глядя прямо в испуганные, бегающие глаза священника.- Не помешал я?

Тот от этого простого, лишенного аристократической надменности тона покраснел еще гуще, став похожим на переспелый помидор. Он начал суетливо, дрожащими пальцами оправлять тяжелый серебряный крест на груди.

— Искушение, Ваше Императорское Высочество... Каюсь, грешен! Матушка моя, Пелагея Ивановна, сподобилась картошечки с луком да с грибочками поджарить, солеными груздями... Пост ведь на дворе, великий... Виноват, не доглядел за временем, не успел облачиться по форме! Уж не прогневайтесь, Ваше Высочество, не велите казнить!

— Не извиняйтесь, отец Константин, — Георгий ободряюще, по-свойски кивнул священнику. — Запах добрый. Домашний, настоящий. Это хорошо, что матушка о вас заботится. Человеку служащему силы нужны.

Священник замер, моргая. Он явно ожидал громогласного разноса, жалобы Синоду и немедленного снятия с прихода за неуважение к Особе Императорской Фамилии, а вместо этого Наследник престола разговаривал с ним просто, как старший офицер с толковым прапорщиком.

Георгий медленно обвел взглядом потемневшие деревянные своды, скромное, но сделанное с душой убранство церкви. — Послушайте меня внимательно, отче. Помолитесь за меня сегодня на вечерне. Особо помолитесь. Мое исцеление, которое здесь происходит, — это не просто смена климата. Это настоящее чудо Господне. Мне дан второй шанс. И для этого шанса мне потребуется много, очень много сил. Понимаете?

Отец Константин, всё еще источающий вокруг себя сытный луково-грибной дух, часто-часто, с искренней готовностью закивал головой, прижимая руки к груди. В его глазах блеснули слезы. — Всё сделаем, Ваше Высочество! Всю ночь на коленях простою, обет даю! Вся обитель наша, весь Абас-Туман за вас молиться будет! Вы только живите, батюшка Цесаревич, надежда вы наша!

— Вот и славно. Договорились, — Георгий развернулся к выходу, надевая фуражку. Полы его длинной шинели взметнули пыль на паркете. — Котов! За мной. Воздухом надышались, Богу помолились, пора и за земные дела приниматься.

Выходя из прохладной церкви на залитое ослепительным солнцем крыльцо, Георгий снова, полной грудью, вдохнул прозрачный, звенящий горный воздух. Процесс исцеления действительно шел полным ходом, организм работал, как отлаженный часовой механизм. Ноги держали крепко, шаг был пружинистым, а разум — ледяным и ясным, как клинок.

Абас-Туман оказался идеальным местом. Не тихим, роскошным хосписом для умирания последнего великого князя, каким его задумали в Петербурге, а скрытым от посторонних глаз инкубатором для перерождения нового, жесткого лидера. Здесь, вдали от ядовитых столичных сплетен, он мог сформировать свой штаб и подготовить почву.

Ему не нужны были лицемерные петербургские сановники в шелковых цилиндрах, думающие только о своих карьерах. Этот нелепый инцидент в храме почему-то окончательно расставил всё по своим местам в его голове. Запах жареного лука, исходивший от растерянного провинциального батюшки, простота казака Котова — всё это придало Георгию уверенности в правильности выбранного вектора.

Здесь, в глубинке, в настоящей России, которая пахла землей, потом, луком и лошадьми, люди были проще, прямее и честнее. А значит, именно здесь, опираясь на них — на казаков, на армейских офицеров, на промышленников из купцов, на таких вот священников, — он начнет собирать свою армию. Союзников для грядущей схватки с двадцатым веком нужно искать не на паркетах Зимнего дворца, а на пыльных дорогах Империи. И он их найдет.

Глава 6

Глава 6

Атаманский гамбит

Телеграмма пришла вечером, в тот самый час, когда густые, почти осязаемые тени от гигантских кавказских пихт уже длинными, холодно-синими полосами легли на тщательно выметенные гравиевые дорожки Абастумани. Воздух стремительно остывал, наполняясь терпкой горечью хвои и влажным дыханием близкого ущелья.

Георгий стоял у окна своего кабинета, когда дежурный адъютант, звеня шпорами, несмело переступил порог. В руках офицера, на небольшом серебряном подносе, лежал плотный конверт. Руки молодого поручика едва заметно дрожали — телеграммы из Петербурга, да еще с личным вензелем Вдовствующей Императрицы, редко предвещали спокойную жизнь.

Георгий небрежно взломал тяжелую сургучную печать, развернул плотный лист гербовой бумаги и подошел поближе к свету шипящей керосиновой лампы. Текст был краток, телеграфные строчки выбиты ровно и сухо:

«Радуемся твоему чудесному исцелению. С нетерпением ждем в Гатчине. Ники шлет самые теплые поздравления. Мамá».

Он перечитал этот куцый текст дважды. Бумага тихо хрустнула в его пальцах. «Ждут с нетерпением». За этими скупыми словами скрывалась железная, удушающая хватка. Георгий прекрасно понимал, кто именно стоит за этим посланием. Мамá. Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, урожденная датская принцесса Дагмар. Миниатюрная женщина с проницательными, холодными глазами, которая после смерти своего мужа, императора-богатыря Александра III, стала истинным, негласным правителем огромной империи. Она крепко держала в своих маленьких ручках в лайковых перчатках и слабовольного старшего сына Ники, и министров, и весь блистательный двор.

Георгий прикрыл глаза, погружаясь в размышления. Семья Романовых… Какая трагическая, ослепленная собственным величием династия. В прошлой жизни он читал о них сухие строчки учебников, видел выцветшие фотографии. Теперь же он чувствовал их кровь в своих венах, помнил запахи их парфюма, слышал их голоса. Они искренне любили Россию, но любили ее как красивую, дорогую вотчину, как фамильное поместье. Они не желали видеть, что на дворе стоит канун двадцатого века — века стали, электричества, пулеметов Максима и массовых идеологий. Империя трещала по швам от социальных противоречий. Крестьяне задыхались от малоземелья, рабочие гнили в бараках при заводах, интеллигенция упивалась бомбистами и террором. А в роскошных залах Зимнего и Гатчины по-прежнему играли вальсы Штрауса и обсуждали, какой полк должен идти первым на параде.

Они ждали в Гатчине выздоровевшего мальчика. Послушного, меланхоличного младшего брата, который покорно вернется в свою золотую клетку, займет положенное место в тени императорского трона, будет мило улыбаться на балах, изредка тихо кашлять в батистовый платок и ни во что не вмешиваться.

«Они еще не знают, — усмехнулся про себя Георгий, комкая телеграмму и бросая ее на стол. — Они не знают, что к ним едет совершенно чужой человек. Человек, знающий истинный, горький вкус пороха, запах горелого человеческого мяса и точную цену их будущих фатальных ошибок. Я не собираюсь стоять в тени и ждать Ипатьевского подвала».

— Собирайся, Василий, — резко, не оборачиваясь, бросил Георгий стоявшему у дверей камердинеру. — Поднимай людей. Выезжаем в Тифлис завтра на рассвете. И прикажи подать мой мундир. Тот, что без орденов, походный.

Началась суета. По коридорам дворца заметались свитские офицеры, застучали кованые сапоги вестовых, захлопали сундуки.

Тифлис встретил кортеж Цесаревича через несколько дней. Город обрушился на Георгия одуряющей смесью красок, звуков и запахов. Древняя столица Кавказа, перекресток цивилизаций, где восточные базары с ароматами специй, жареного мяса и конского пота соседствовали с европейскими бульварами и помпезными казенными зданиями. Колокола православных храмов били торжественный, густой благовест. На вокзальной площади, вытянувшись в струну, стоял парадный строй из сотни кубанских казаков личного конвоя. Их черкески, расшитые серебром газыри и обнаженные шашки сверкали под безжалостным южным солнцем.

Главноначальствующий гражданской частью на Кавказе, генерал-адъютант князь Григорий Сергеевич Голицын, лично встречал Августейшего гостя у перрона. Это был вельможа старой, николаевской закалки — высокий, грузный, с роскошными седыми бакенбардами и грудью, сплошь усыпанной крестами и звездами. Князь явно был готов исполнить роль заботливого дядюшки: он ожидал увидеть бледную, изможденную тень Наследника, которого придется поддерживать под локти при выходе из кареты.

Но Голицын замер, растерянно моргнув, когда дверца экипажа распахнулась, и на брусчатку, отстранив руку услужливого лакея, легко, по-кошачьи пружинисто выпрыгнул подтянутый молодой человек. Лицо Георгия больше не напоминало восковую маску покойника; оно обветрилось, приобрело легкий загар, а глаза… Князь Голицын, прошедший не одну военную кампанию, поежился под этим цепким, тяжелым, пронизывающим насквозь взглядом. Так смотрели люди, привыкшие отдавать приказы под картечью.

— Ваше Императорское Высочество… — Голицын с достоинством склонился в глубоком поклоне, пряча неподдельное изумление за протокольной улыбкой. — Весь Кавказ скорбит о вашем скором отъезде, но ликует о вашем чудесном здравии. Позвольте выразить… Парадный обед в вашу честь уже накрыт в резиденции, лучшие люди города ждут…

— Благодарю вас, князь, но давайте сегодня обойдемся без долгих церемоний, — голос Георгия прозвучал сухо, с металлической, командирской ноткой, отрезая все заготовленные витиеватые речи. — Я признателен Кавказу за гостеприимство, но у меня крайне мало времени. Обед — не более часа. Завтра утром — поезд. Прошу дать соответствующие распоряжения начальнику дороги.

На вечернем приеме Георгий вел себя безупречно, словно играя блестяще заученную роль. Физическая память «прежнего» хозяина тела не подвела: он грассировал по-французски, непринужденно улыбался пышным, усыпанным бриллиантами местным дамам, со знанием дела обсуждал тонкости псовой охоты с седыми генералами. Но за этой светской маской непрерывно работал холодный, расчетливый компьютер аналитика. Георгий сканировал зал. Он вглядывался в лица, ловил интонации, фиксировал подобострастные взгляды и завистливые перешептывания. Он оценивал этих людей не как подданных, а как материал. Кто из них может стать опорой в грядущей буре? Кто — трус и продаст за лишнюю звезду на эполеты? А кто — просто балласт, который придется безжалостно выбросить за борт?

На следующее утро на перроне Тифлисского вокзала шипел паром особый литерный состав. Это был шедевр технической мысли и роскоши — купейные вагоны, украшенные двуглавыми орлами, сверкающие свежим синим лаком, надраенной медью и огромными зеркальными стеклами.

Едва поезд тяжело вздрогнул, лязгнул буферами и, набирая ход, покатился на север, увозя Наследника прочь от гор, Георгий прошел в свой кабинет-салон. Он раздраженно отмахнулся от суетящегося камердинера Василия, который уже нес серебряный поднос с горячим шоколадом и бисквитами.

— Вон, — коротко бросил Георгий. — И позови ко мне урядника Котова. Одного. В коридоре выставить часового, никого не пускать, пока не вызову.

Когда Степан Котов несмело шагнул в салон, он выглядел непривычно потерянным. Одно дело — сопровождать цесаревича на горных тропах Абастумани, быть при деле, на ветру и на коне, и совсем другое — оказаться в этом дворце на колесах, где стены обиты тисненым лионским шелком, на полу лежат ковры толщиной в палец, а в углах мягко светятся электрические плафоны. Казак снял папаху и замер у двери, боясь лишний раз ступить кованым сапогом на роскошный ковер.

— Садись, Степан. Проходи, не стесняйся, — Георгий указал на массивное кресло, обитое бордовым бархатом, напротив своего стола. — Расслабься. Это не допрос и не смотр. Это разговор.

Котов осторожно, словно кресло было заминировано, присел на самый краешек, нервно поправив тяжелую портупею с шашкой.

— Рассказывай мне, Степан. Только не по уставу, не теми гладкими словами, которыми меня генералы кормят, а по совести, — Георгий подался вперед, скрестив руки на столе. — Как на самом деле живет Войско Донское? Как станицы дышат?

Котов сглотнул, опустил глаза на свои руки, покрытые ссадинами от поводьев, потом поднял взгляд на Наследника. В глазах Георгия не было высокомерия — только жесткое, требовательное внимание.

— Да как живут, Ваше Императорское Высочество… — урядник тяжело вздохнул, и официозная шелуха начала слетать с него. — Трудно живут, если правду сказать. Земли маловато стало, батюшка. Население в станицах растет, сыновей много, а наделы казачьи всё дробят да делят. Паи мельчают. Казак-то, он ведь к земле намертво привязан, он хлебороб в первую голову. А служба наша — дело государево, почетное, спору нет, святое дело. Но больно разорительное.

Степан потеплел, заговорил быстрее, забывая о роскоши вагона. — Ведь как у нас заведено? Коня строевого сам справь. Да не абы какую клячу, а чтоб комиссию прошел! Шашку, винтовку, седло, мундиры на каждый сезон, шинель — всё за свой кошт покупай. Это ж какие деньжищи нужны! Иной раз отцу приходится последнюю пару волов со двора свести, чтоб сына на службу собрать. А дома хозяйство на ком остается? На бабах да на стариках. Мужики-то в полках. Вот и беднеют станицы. Обида есть, Ваше Высочество. Не бунт, упаси Боже, казак Царю верен до последней капли крови! Но обида на чиновников петербургских, что земли наши под заводы да железные дороги отрезают — имеется.

Георгий слушал предельно внимательно, не перебивая, лишь изредка делая короткие, резкие пометки в маленьком кожаном блокноте. Он знал эту историю. Он знал, чем закончится эта земельная теснота и нищета через два десятилетия. Он знал о страшном, кровавом расказачивании, о директиве Свердлова, о тысячах казаков, зарубленных в оврагах, о сожженных станицах и уничтожении целого сословия. Кавказская и Донская армии станут ядром Белого движения, но будут преданы и раздавлены.

Он задавал Котову точные, бьющие в цель вопросы. О системе снабжения, о настроениях молодежи, о том, что шепчут урядники и вахмистры по вечерам у костров в летних лагерях, кого из атаманов уважают, а кого презирают за казнокрадство. Котов, поначалу запинавшийся, вскоре разошелся вовсю. Он нутром, инстинктом станичника чувствовал — этому необычному Наследнику не нужны красивые, прилизанные рапорты с сургучными печатями. Ему нужна голая, неприглядная правда.