Переход

Георгий не стал спорить. Он просто сделал шаг вперед, вплотную приблизившись к камердинеру, и посмотрел ему в глаза. В этом взгляде не было ни капризности избалованного принца, ни мольбы больного юноши. Это был тяжелый, сканирующий, свинцовый взгляд человека, который отдавал приказы под пулями. Взгляд, ломающий чужую волю об колено.

— Я — Цесаревич, Василий, — тихо, но с металлической угрозой в голосе произнес Георгий. — И я не прошу. Я приказываю. Если ты предан мне — ты сделаешь то, что сказано. А докторам скажешь, что я сплю и велел меня не беспокоить. Выполнять. Немедленно.

Камердинер сглотнул, пораженный этой страшной, непонятной переменой в мягком Наследнике. Он низко поклонился, пряча испуганные глаза, и, бормоча молитвы, посеменил по коридору.

Георгий вернулся в спальню. Ехать в горы в тонкой шелковой рубашке значило бы обречь этот еще слабый организм на верное воспаление легких. Он распахнул огромный дубовый шкаф. Среди парадных мундиров, расшитых золотым шитьем, и изящных фраков он с трудом отыскал то, что нужно: плотные суконные брюки для верховой езды, тяжелую, подбитую мехом кожаную куртку, высокие сапоги и авиаторские очки. Переодевшись, он почувствовал себя увереннее. Тяжесть одежды успокаивала, напоминая привычный вес экипировки.

На заднем мощеном крыльце, окутанный облаком сизого, едкого дыма сгоревшего лигроина, его ждал трицикл. Агрегат лихорадочно сотрясался всем своим железным нутром, издавая звуки, похожие на неровные пулеметные очереди. У рогатого руля, смущенно переминаясь с ноги на ногу и придерживая скакуна, стоял молодой казак из личного конвоя. На нем была безупречная синяя черкеска, серебряный газыри тускло поблескивали в лучах утреннего солнца.

— Ваше Высочество, — казак виновато посмотрел на Георгия из-под лохматой папахи. Лицо у него было открытое, скуластое, с легким румянцем и живыми, умными глазами. — Я... осмелился завести его. Тяжело идет, зараза французская. Искра пропадает.

Георгий усмехнулся одними губами. Он подошел к машине, положил руку на вибрирующее холодное седло и легко перекинул ногу. Хватка на металлических рукоятках была уверенной. Конечно, этот антикварный примитив не шел ни в какое сравнение с современными армейскими квадроциклами, но принципы механики были вечны: искра, топливо, баланс.

— Спасибо, казак. Как звать? — спросил Георгий, натягивая кожаные перчатки. — Степан Котов, урядник лейб-гвардии Атаманского полка, Ваше Императорское Высочество! — казак мгновенно вытянулся во фрунт, поедая начальство преданным взглядом. — Запомню, Степан. А теперь — встань у ворот и никого сюда не пускай. Головой отвечаешь.

Георгий крутанул латунную рукоятку опережения зажигания. Двигатель возмущенно чихнул, выплюнул клуб черного дыма и, взревев, рванул с места. Охрана у чугунных ворот поместья, ошарашенная диким зрелищем — Цесаревич Российской Империи верхом на грохочущем, дымящемся чудовище, — даже не успела поднять винтовки в караул. Путь на Зекарский перевал был свободен.

Дорога оказалась суровым испытанием. Это был узкий, змеящийся серпантин, покрытый размокшей глиной, острым щебнем и промоинами от весенних ручьев. Трицикл натужно ревел на крутых подъемах, его узкие, лысые шины то и дело проскальзывали над бездной, швыряя комья грязи во все стороны. Но Георгий получал от этой безумной тряски дикое, первобытное удовольствие. Ледяной горный ветер бил в лицо, обжигая щеки. Запах выхлопных газов смешивался с дурманящим, чистым ароматом вековых сосен и талого снега. Грудь вздымалась, легкие, которые еще три дня назад харкали кровью, сейчас жадно, с жадностью голодающего, глотали разреженный кислород. Это была свобода. Настоящая, физически ощутимая свобода в этом чужом, застывшем во времени мире.

Наконец, крутой подъем закончился. Георгий выехал на широкое плато Зекарского перевала и сбросил газ. Двигатель поперхнулся и затих, лишь металл тихо потрескивал, остывая на морозе. На горы мгновенно опустилась звенящая, хрустальная тишина, нарушаемая лишь криком одинокого орла, парящего в недосягаемой выси.

Георгий слез с трицикла, стянул очки и подошел к краю обрыва. Вид был грандиозным, подавляющим своим величием. Исполинские, изрезанные ветрами пики Кавказа, увенчанные седыми ледниками, уходили к самому горизонту, сливаясь с пронзительно синим небом. Глубоко внизу, в ущелье, словно небрежно брошенная горсть игрушечных домиков, лежал Абастумани. Чуть выше по склону виднелись леса строящейся астрономической обсерватории.

Природа здесь дышала вечностью, но мысли Георгия были предельно прагматичны и холодны. Ветер трепал полы его кожаной куртки, а он, прищурившись, смотрел на эту бескрайнюю землю и просчитывал варианты.

«Уехать, сбежать? — думал он, опираясь на холодный руль машины. — Сесть на поезд до Батума, оттуда пароходом в Европу? В Париж или Лондон?» Он саркастично хмыкнул. Бегство — иллюзия. Его найдут через сутки. Телеграф работает исправно. Но дело было даже не в жандармах. Дело было в ресурсах.

Георгий вдруг остро, до физической боли осознал свою главную слабость. У него нет ни копейки денег. Карманных сумм Наследнику не полагается. Каждую его рубашку, каждый бифштекс, каждую каплю бензина для этого трицикла оплачивает Министерство Императорского Двора. Все его счета контролирует лично граф Фредерикс и матушка-императрица. Попросить подаяния на билет до Европы? «Господа, подайте безденежному Великому Князю»? Абсурд. Если он сбежит — он станет никем. Бродягой без паспорта с лицом с рублевой монеты.

Значит, играть придется здесь. На этом поле. И по своим правилам. Ему нужна была не призрачная свобода от статуса, а реальная свобода действий. Ему нужен был фундамент. Свой собственный, независимый ни от Витте, ни от казначейства ресурс. Свое золото, своя разведка, свои штыки. Своя, выражаясь языком его прошлой жизни, «черная касса».

Георгий снова обвел взглядом горизонт. Где-то там, за хребтами, черным золотом фонтанировали нефтяные вышки Баку, где сколачивали свои миллионы Нобели и Ротшильды. Где-то далеко на севере, в промерзлой земле Сибири, лежали нетронутые золотые жилы. Там были деньги. Там была кровь экономики, которую нужно было заставить течь в правильное русло.

Но деньги — это еще не всё. Нужна сила. Армия.

«Степан Котов, урядник лейб-гвардии Атаманского полка, — пронеслось в голове Георгия. Он вспомнил преданный, дисциплинированный взгляд молодого казака. — Атаманский полк... Стоп».

Георгий выпрямился, пораженный внезапной, ослепительно простой мыслью. Цесаревич. Наследник престола по традиции носит не только этот пустой, декоративный титул. С момента рождения он является Августейшим Атаманом всех казачьих войск Российской Империи. Всех казаков. Донских, Кубанских, Терских, Сибирских. Это сотни тысяч превосходно обученных, вооруженных, скованных железной дисциплиной и традициями воинов. Воинов, которые присягали лично ему. У него уже есть армия. Ему не нужно ее создавать — ему нужно просто забрать ее из рук замшелых генералов и подчинить себе. Сделать из нее инструмент хирургического вмешательства в судьбу страны.

Он надел очки и решительно подошел к трициклу. Лицо его было спокойно и непроницаемо, как литая маска.

Георгий развернул тяжелую машину в сторону спуска к Абастумани. Пора было возвращаться в свою роскошную палату с лепниной и услужливыми врачами. Но он возвращался туда не как обреченный пациент и не как безвольный принц. Он возвращался как человек, который понял механику предстоящей войны. И эта война начнется не в окопах Маньчжурии, а в тишине дворцовых кабинетов.

Он с силой нажал на рычаг. Мотор взревел, разорвав горную тишину, и трицикл покатился вниз, навстречу двадцатому веку.

Глава 4

Призраки «Памяти Азова»

Глава 4

Призраки «Памяти Азова»

Георгий проснулся рано, когда ночь еще не сдала своих позиций, но в воздухе уже разлилось то неуловимое, звенящее напряжение, которое всегда предшествует рассвету. За высоким, с полуциркульным верхом окном только-только начинал сереть горный кавказский рассвет. Острые, как зубья гигантской пилы, вершины гор проступали сквозь лиловую дымку, а воздух в просторной спальне был неподвижен, тяжел и по-утреннему свеж, несмотря на тлеющие в изразцовом камине дубовые поленья.

Первое, что он сделал, открыв глаза, — замер и напряженно прислушался к себе. Это была привычка солдата: проснувшись после контузии или тяжелого боя, первым делом проверить, все ли конечности на месте, не течет ли кровь, работает ли тело.

Вдох. Глубокий, медленный, на полную грудь, растягивая межреберные мышцы. Выдох.

Тишина. Ни сиплых, рвущих горло хрипов. Ни надсадного, жалкого свиста, с которым воздух обычно протискивался сквозь пораженные туберкулезом бронхи. Ни того мерзкого, булькающего ощущения глубоко внутри, от которого хочется согнуться пополам и выкашлять на батистовый платок собственные внутренности. Грудь больше не стягивало холодным железным обручем, а на пересохших губах исчез стойкий, сводящий с ума металлический привкус крови. Болезнь, этот невидимый, терпеливый убийца, пожиравший Наследника российского престола изнутри, словно натолкнулась на непреодолимую преграду — на чужую, выкованную в огне двадцать первого века волю к жизни.

Георгий медленно сел на широкой постели, откинув расшитое вензелями шелковое одеяло, и задумчиво стал разглядывать свои руки в неверном свете уходящей ночи. Тонкие, длинные пальцы пианиста. Слишком бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивала голубоватая паутина вен. Ни мозолей от спускового крючка, ни въевшейся ружейной смазки, ни шрамов от осколков. Чужое, слабое, изнеженное тело, доставшееся ему по какой-то нелепой прихоти мироздания.

Где же он подхватил эту заразу, бледную немочь, косившую в девятнадцатом веке и нищих, и королей с одинаковым равнодушием? Георгий потер виски, пытаясь разбудить чужую память. В сырых, продуваемых балтийскими ветрами бесконечных коридорах циклопического Гатчинского дворца, где его отец, император-богатырь Александр III, прятал семью от бомбистов-народовольцев? На сквозняках роскошных петербургских балов, где золотая молодежь кутила до утра, запивая ледяное шампанское горячим кофе? Или чахотка всегда, словно мина замедленного действия, спала в этой пресловутой «голубой крови», ожидая малейшей слабины рафинированного организма?

Георгий с силой растер лицо ладонями, отгоняя остатки сна. Сон был на удивление плотным, тяжелым, перенасыщенным красками и осязаемым до мельчайших, пугающих деталей.

Ему снилось море. Не холодная, свинцовая Балтика, а густо-синее, слепящее ультрамарином южное море, усыпанное острыми солнечными бликами. Оно пахло солью, водорослями, нагретыми на солнце тиковыми палубами и угольным дымом. И корабли — странные, неуклюжие левиафаны переходной эпохи, детища инженерного компромисса. Огромные черные бронированные туши, над которыми одновременно возвышались и желтые, изрыгающие едкий смог трубы, и высокие, тянущиеся к небу мачты с густой, сложной паутиной такелажа. Эпоха пара уже наступила, но эпоха паруса еще не желала сдаваться.

А потом картинка резко сменилась, словно кто-то переключил слайд в волшебном фонаре. Залитый безжалостным полуденным солнцем южный портовый город, террасами спускающийся к лазурной воде. Узкие, вымощенные истертым камнем улочки, ослепительно белые стены домов, укрытые бордовой черепицей. Густой, бьющий в нос запах жареной в масле рыбы, чеснока, переспелых лопнувших апельсинов и дешевого вина.

И девушка.

Хохочущая местная девчонка с непокорной копной иссиня-черных кудрей. Гладкая оливковая кожа на открытых плечах, огромные, влажные темные глаза, пухлые губы. В ней было то сбивающее с толку сочетание цветущей юности и откровенной, бьющей через край, первобытной порочности, которой не сыщешь в чопорных фрейлинах Зимнего дворца. У нее были горячие, быстрые, цепкие руки простолюдинки и сладкий вкус терпкого молодого вина на губах. Она смеялась, запрокидывая голову, убегая от него по залитым солнцем ступеням каменной набережной, а он догонял ее. Он помнил, как билось его сердце, помнил пьянящую, звенящую легкость в своем сильном, еще не тронутом тлением болезни теле...

Георгий резко тряхнул головой, сбрасывая наваждение, словно собака — воду.

Стоп.

Он никогда не был в Италии или Греции. Ни в своей прошлой, оборвавшейся под ударом дрона-камикадзе в украинской грязи жизни, ни тем более сейчас, проснувшись в теле чахоточного великого князя. В прошлой жизни он месил пыль сирийских дорог, мерз в окопах под Донецком, глотал песок на полигонах. Но Средиземное море, залитые солнцем набережные, беззаботный смех и хохочущие черноглазые итальянки? Нет. Такого в его сухом, исчерканном штампами личном деле не значилось.

— Это не мои воспоминания, — хрипло, но предельно твердо произнес он вслух, глядя в полумрак комнаты, на золоченые корешки книг в шкафу.

Озарение ударило в голову, как разряд электрического тока, заставив волосы на затылке зашевелиться. Это была память цесаревича. Память мозга, физических нейронов прежнего хозяина этого тела, которые никуда не исчезли после вселения нового разума.

Перед глазами снова, с фотографической четкостью, вспыхнул силуэт корабля из сна. Черный, хищный борт, белоснежные надстройки, три изящные мачты и две громоздкие трубы. Броненосный фрегат «Память Азова».

Ну конечно! Знаменитое Восточное путешествие 1890–1891 годов. Как же он мог забыть курс истории? Они отправились туда вместе со старшим братом, наследником Николаем Александровичем — будущим Николаем II. Шли через Средиземное море, мимо пирамид Египта, через раскаленный Суэцкий канал — в экзотическую Индию, на Цейлон. Это был не боевой поход, а настоящий плавучий дворец, полный скучающей свиты, надменных генералов-воспитателей и золотой молодежи. Демонстрация флага и попытка расширить кругозор будущих правителей Империи.

Именно в том злополучном плавании, где-то в душном, малярийном Бомбее, прежний Георгий подхватил тяжелую лихорадку. Ослабленный морской качкой и непривычным климатом организм дал фатальный сбой, годами дремавший в крови туберкулез пошел в стремительное наступление. Наследника, харкающего кровью, спешно списали на берег и отправили лечиться обратно в Россию, лишив шанса дойти вместе с братом до Японии, где Ники получит саблей по голове от фанатика-городового.

Но до удушливой Индии была Европа. Греция, порт Пирей, австро-венгерский Триест, Неаполь...

Георгий медленно откинулся на пуховые подушки, заложив руки за голову. Он чувствовал, как размеренно, гулко, без пугающих аритмичных сбоев колотится в груди обновленное сердце.

Значит, его сознание, жесткий, прагматичный разум выжившего в мясорубке XXI века профессионального солдата, не выжгло личность изнеженного великого князя без остатка. Физические связи мозга, хранящие весь жизненный опыт, все знания и рефлексы прежнего Георгия, остались целы. Он не просто влез в чужой исторический костюм, как актер на сцене. Он получил полный, неограниченный доступ к «жесткому диску» Наследника Российского престола.

Он прикрыл глаза и попытался осознанно потянуть за эту тонкую ментальную ниточку.

Английский язык... Он лишь подумал об этом, и фразы всплыли в уме мгновенно, легко, с безупречным, рафинированным оксфордским акцентом, который вбивали в великих князей лучшие гувернеры-британцы. Французский... Как родной, даже легче русского, с изящным парижским грассированием.

Затем он мысленно прошелся по Зимнему дворцу. Изумительно. Он «помнил» расположение анфилад, тайных лестниц, помнил, как пахнет мастика на паркете в Георгиевском зале. Он знал сложнейший придворный протокол приветствий, помнил наизусть запутанную паутину родственных связей с половиной монарших дворов Европы. Дядя Вилли в Берлине, бабушка Виктория в Лондоне... Он знал в лицо министров: хитрый, лисий прищур Витте, сухое, напоминающее пергаментный череп лицо обер-прокурора Победоносцева, благообразную седину военного министра Куропаткина.

И эта итальянская девчонка в Триесте, с которой молодой, еще здоровый великий князь успел согрешить в короткой увольнительной на берег, пока строгие дядьки-наставники из свиты отвернулись к буфету с шампанским. Как ее звали? Бьянка? Кармела? А не она ли, одарив его горячим поцелуем, передала августейшему юноше палочку Коха, навсегда перечеркнув его судьбу? Впрочем, теперь это не имело никакого значения.

— Спасибо за щедрое наследство, Ваше Императорское Высочество, — криво, одними уголками губ усмехнулся Георгий, обращаясь к призраку прежнего себя, навсегда растворившемуся в его собственном подсознании. — Обещаю, твоя память и твои знания не пропадут даром.

Это открытие меняло всё. Это был даже не козырь — это был джокер в рукаве. Теперь у него был не только безжалостный, кровавый опыт войны будущего, но и идеальная, непроницаемая маскировка для настоящего. Никто — ни врачи, ни охрана, ни министры, ни даже родная мать — не заподозрит в нем чужака, самозванца из другого столетия. Он знал, как именно нужно улыбаться маменьке-императрице Марии Федоровне, чтобы смягчить ее гнев. Знал, как правильно держать десертную вилку на дипломатическом приеме, и на какие политические мозоли нужно давить в непринужденном светском разговоре со свитскими генералами.

Георгий встал с кровати и босиком подошел к окну. Солнце наконец вырвалось из-за горных пиков, заливая комнату ярким, слепящим золотом.

Он смотрел на просыпающийся мир и думал о стране, которая лежала за этими горами. Российская Империя начала двадцатого века. Исполин с глиняными ногами. Внешне — слепящее великолепие, золото эполет, хруст французской булки, балы, шампанское рекой, лучшие в мире писатели и композиторы. А под этим тонким слоем сусального золота — чудовищная, дремучая нищета миллионов крестьян, которых через пару лет начнут сгонять в города, превращая в озлобленный пролетариат. Гнилая, насквозь коррумпированная бюрократия. Бездарные генералы, готовящиеся к войнам прошлого века.

Он стоял у окна в 1899 году. Часы уже тикали. Совсем скоро — нелепая, позорная бойня с Японией. Цусима, где на дно пойдут броненосцы, похожие на его «Память Азова». Потом кровавое воскресенье 1905 года. А потом — катастрофа Первого августа 1914-го, когда этот огромный, неповоротливый корабль империи на полном ходу влетит на рифы мировой войны, чтобы развалиться на куски и утонуть в крови гражданской междоусобицы. Семья Романовых, его нынешняя семья — эти милые, благовоспитанные люди, слепые к реальности, — будут сметены первыми.

Георгий сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Болезнь отступила. Знания и память были при нем. Статус Наследника открывал любые двери. Адаптация закончена.

Он обернулся и посмотрел на свое бледное лицо в зеркале. Кого благодарить за эту вторую жизнь? Бога, в которого он на войне то верил, то проклинал? Слепой случай? Всплеск пространственно-временного континуума? Он не знал.

— Неважно, кто сдал мне эти карты, — тихо произнес он, глядя прямо в глаза своему отражению. Взгляд был спокоен и холоден, как сталь штыка. — Важно то, как я их разыграю. Я не спаситель отечества и не святой мученик. Я просто солдат, которому дали приказ удержать высоту. И я ее удержу. Чего бы мне это ни стоило.

Он отвернулся от зеркала и потянулся к звонку, чтобы вызвать камердинера. Пора было начинать свою игру. Настоящую игру, ставкой в которой была судьба одной шестой части суши.

Глава 5

Глава 5

Запах лука и вечности

Абас-Туман встретил их ослепительным, режущим глаза горным солнцем, которое щедро заливало узкое ущелье, выхватывая из утренних теней остроконечные пики Кавказа. Воздух здесь был совершенно особенный — густой, почти осязаемый, до краев настоянный на терпкой хвое многовековых сосен, елей и гигантских пихт, обступавших этот затерянный курорт плотным, непроницаемым изумрудным кольцом.

Георгий шел по тщательно выметенной гравиевой тропе, с наслаждением втягивая этот воздух полными легкими. В нем не было ни капли той удушливой, промозглой, гнилостной петербургской сырости, которая десятилетиями разъедала легкие Романовых, превращая могучих потомков Петра Великого в бледных, харкающих кровью неврастеников. Не было здесь и приморской липкости крымской Ливадии, где воздух казался тяжелым, как мокрый бархат. Местный кислород был сухим, кристально чистым и удивительно легким, с легким морозным покалыванием. Казалось, его можно было не просто вдыхать, а пить большими глотками, как ледяную, ломящую зубы воду из стремительного горного ручья. И с каждым таким вдохом Георгий физически ощущал, как в его обновленном теле, словно в паровозной топке, разгорается пламя жизни. Болезнь отступала, сдавая свои позиции под натиском чудовищной, первобытной воли нового хозяина этого хрупкого тела.

Он шел уверенно, мерно печатая шаг, инстинктивно выбирая оптимальную траекторию, как привык делать это на заминированных тропах Донбасса и Сирии. Спина была прямой, сутулость, свойственная чахоточным больным, исчезла без следа.

Позади, на строго положенной по уставу дистанции ровно в два шага, бесшумно, как рысь, следовал урядник Степан Котов. Молодой казак больше не выглядел испуганным или растерянным. За эти несколько дней он, с поразительной крестьянской сметкой, уловил перемену в своем Августейшем шефе. Если раньше конвойные смотрели на Цесаревича с жалостливым снисхождением, как на обреченного, хрустального мальчика, которого нужно уберечь от лишнего дуновения ветра, то теперь всё изменилось. Котов нутром, животным инстинктом воина почувствовал в Георгии вожака. В новом, резком, лишенном великосветской манерности тоне Наследника, в его тяжелом, немигающем взгляде, в скупых, расчетливых движениях угадывалась скрытая, стальная пружина. И теперь в серых, ясных глазах казака читалась лишь абсолютная, фанатичная готовность выполнить любой приказ — даже если этот приказ будет означать поход на пулеметы.

— Хорошо здесь, Степан, — не оборачиваясь, бросил Георгий, нарушая тишину утреннего леса. Голос его звучал ровно, без одышки. — Высота приличная, больше тысячи метров над уровнем моря. Давление стабильное, влажность умеренная. Идеальный плацдарм для восстановления сил и подготовки к броску.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество, — немедленно, с готовностью отозвался Котов, чуть ускоряя шаг, чтобы слышать лучше. Лицо его озарилось почтительной улыбкой, от которой в уголках глаз собрались лучистые морщинки. — Места здесь самые что ни на есть знатные. Благодатные. Кавказ — он, батюшка, силу дает огромную. Только силу эту взять уметь надо, ежели его понимать и не гневить. Горы слабаков не терпят, они их сбрасывают. А вас, Ваше Высочество, гора приняла. Прямо на глазах расцветаете, Господь свидетель!

Георгий усмехнулся одними губами. «Гора приняла». Как же просто всё устроено в головах этих людей. И как сложно всё было на самом деле.

Тропа виляла между исполинскими стволами, уводя их всё выше по склону. Георгий шел и размышлял. Эти утренние прогулки стали для него временем стратегического планирования. Мысли неизбежно возвращались к семье и к той колоссальной, набравшей инерцию махине, которая называлась Российской Империей начала двадцатого века.

Романовы. Блистательная династия, правящая шестой частью суши. Семья, в которой он теперь состоял по праву крови. Георгий анализировал их безжалостно, как анализируют донесения разведки о диспозиции войск противника. Его покойный отец, Император Александр III, прозванный Миротворцем. Могучий мужик с медвежьей хваткой, который гнул подковы и останавливал крушение поезда на своих плечах. Он заморозил Россию. Жестко, безжалостно загнал в ледяной панцирь реакций все те социальные процессы, которые вскипали в Европе. «Россия для русских и по-русски» — хороший лозунг, понятный. Но Александр заморозил болезнь, а не вылечил ее. Он оставил империю в состоянии напряженного покоя, передав этот заминированный ледник своему старшему сыну.

А что же Ники? Брат Николай, нынешний Государь Император. Георгий глубоко вздохнул, вспоминая добрые, водянистые, трагические глаза Николая Второго. Интеллигентный, прекрасно воспитанный, глубоко верующий человек. Идеальный полковник гвардии, великолепный семьянин... и абсолютно катастрофический, некомпетентный политик для той эпохи, в которой он оказался. Николай жил в выдуманной, сусальной России. Он искренне верил в неразрывную, мистическую связь Самодержца и богоносного народа. Он верил, что крестьяне в лаптях безмерно любят своего Царя-батюшку.