Переход

Переход

Глава

Глава 1

Глава 1

Пролог: Последний бой

Грязь под тяжелыми, пропитанными ледяной водой берцами чавкала с омерзительным, влажным и каким-то утробным звуком. Это была не просто земля — это было вязкое месиво из перепаханной взрывами степи, битого кирпича, ржавого железа и человеческой крови.

Небо над разрушенным поселком висело низко — цвета старого, окислившегося свинца, готовое вот-вот обрушиться на головы измотанных людей колючим мокрым снегом. В неподвижном воздухе стоял густой, едкий запах горелой изоляции, кирпичной пыли, сгоревшего пороха и тротила. Это был привычный, въевшийся в самую кожу, в поры, в легкие аромат современной войны.

Георгий тяжело привалился плечом к осыпающейся стене полуразрушенного коровника. Грудь ходила ходуном, каждый вдох отдавался резкой болью под ребрами — след от недавней контузии. Бронежилет, густо облепленный серой жижей, казался чугунным панцирем, кевларовый шлем безжалостно давил на виски, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. Очередной штурм безымянной высоты, не имевшей на штабных картах даже названия, а лишь сухую цифровую отметку, захлебнулся. Связь с ротным пропала минут двадцать назад, рация выдавала лишь глухое, равнодушное шипение белого шума. Из всей его штурмовой группы на ногах остался только он. Саня-пулеметчик остался лежать у разбитого остова БМП, связиста накрыло миной еще на подходе.

— Тридцать... тридцать два... — беззвучно, пересохшими, потрескавшимися губами шевелил Георгий, наощупь пересчитывая оставшиеся в разгрузке магазины. Пальцы, задубевшие от холода и покрытые ссадинами, работали механически. Два полных, один начатый. Плюс одна оборонительная «эргэдэшка». Жить можно. Если вытянуть до сумерек, когда серые тени сольются с черной землей, — можно попытаться ползком отойти к спасительной лесопосадке.

Он был опытным солдатом. За плечами — годы контрактов, пыльные командировки на юг, сотни дней, когда смерть ходила совсем рядом, дыша в затылок кислым смрадом. Он привык к ней. Привык к изматывающей рутине войны, к ее непролазной грязи, вшам, холоду и ледяной, математической жестокости, где человеческая жизнь конвертировалась в координаты для артиллерии.

Именно поэтому он услышал этот звук раньше, чем осознал его гибельный смысл.

Высокий, надрывный, почти комариный писк. Звук, который на этой войне боялись больше, чем воя падающих мин или рокота танковых дизелей. Звук, от которого мгновенно холодело внутри и покрывалась мурашками спина даже у самых тертых, седых ветеранов.

FPV-дрон. Камикадзе.

Писк стремительно нарастал, превращаясь в злобное, механическое жужжание рассерженного шершня. Георгий резко вскинул голову, его воспаленный взгляд метнулся по серому, равнодушному небу. Вон он. Маленький черный крестик, стремительно падающий из-за свинцовых туч прямо на его позицию. Оператор по ту сторону экрана, сидящий в теплом блиндаже за километры отсюда, уже увидел одинокую тепловую сигнатуру на своем мониторе и теперь уверенно, легким движением джойстика, вел машину смерти в крутое пике.

Георгий не стал паниковать. Паника на войне убивает быстрее, чем осколки вольфрама. Рефлексы, вбитые на полигонах и в городских боях, сработали на автомате: он вскинул автомат, привычно упирая потертый приклад во впадину плеча, поймал стремительно растущую черную точку в коллиматорный прицел и, плавно выбрав свободный ход спускового крючка, нажал.

Трата-та-та!

Короткая очередь распорола плотный воздух. Мимо. Расстояние сокращалось слишком быстро. Дрон хищно вильнул в сторону, уходя от светящихся трассеров, и продолжил свое смертоносное падение, целясь ровно под бетонный козырек, где укрылся солдат.

«Всё. Приехали. Конечная», — абсолютно спокойно, отстраненно, без единой эмоции констатировал мозг.

Время вдруг потеряло свою привычную скорость. Оно замедлилось, растягиваясь в густую, прозрачную смолу. Георгий видел каждую деталь: как бешено крутятся тонкие пластиковые лопасти дрона, как поблескивает на тусклом свету примотанный синей изолентой кумулятивный выстрел от РПГ, торчащие проводки детонатора. Он даже успел сделать полшага назад, инстинктивно закрывая лицо рукой в грязной тактической перчатке.

А затем мир просто исчез.

Вспышка. Она была не просто яркой — она была абсолютной. Белый, безжалостный, слепящий свет выжег реальность дотла. Оглушительный грохот не ударил по ушам, он разорвал само пространство, превратив воздух в бетонную стену, летящую прямо в лицо.

Георгий не почувствовал, как раскаленные осколки прошивают кевлар бронежилета и рвут плоть. Он почувствовал только чудовищный, невыносимый удар гигантского молота, который в одно мгновение выбил из легких весь кислород. Боль пришла на долю секунды позже — первобытная, всепоглощающая, стирающая личность до состояния кричащего нерва. Огонь жадно лизнул лицо, в нос ударил густой запах паленого мяса и железа. Его собственного мяса и его собственной крови.

Земля ушла из-под ног. Тело, вдруг лишенное веса, отбросило чудовищной взрывной волной куда-то в непроглядную темноту.

Сознание гасло, как старая вольфрамовая лампочка при резком скачке напряжения в сети. Георгий падал. Это не было падением на груду битого кирпича и арматуры — это было бесконечное, пугающее скольжение в вязкую, ледяную бездну. Гул взрыва стих, сменившись странным, пульсирующим звоном в ушах.

«Значит, вот так оно и бывает… Никакого света в конце тоннеля. Только пустота», — пронеслась последняя, угасающая мысль, прежде чем темнота окончательно сомкнулась над ним.

Боль отступила, оставив лишь чувство тотального, звенящего вакуума.

Но вдруг, сквозь этот абсолютный, мертвый покой, сквозь ледяную толщу небытия пробился звук. Не треск рации, не грохот канонады, не крики раненых.

Это был кашель. Хриплый, надрывный, булькающий кашель, разрывающий грудь. Его кашель.

Смердючий запах сгоревшего тротила и пролитой крови внезапно растворился, словно его смыло невидимой волной. Вместо него ноздри обожгло странным, резким, почти забытым в современном мире ароматом: смесью медицинской камфоры, каких-то горьких трав и чистой, морозной, первозданной хвои.

Где-то очень далеко, словно сквозь толщу темной воды, прозвучал испуганный, дрожащий женский голос: — Боже милостивый! Пресвятая Богородица! Доктора! Зовите Петра Михайловича, Его Высочеству хуже!

Темнота дрогнула. Пошла рябью. И медленно, неохотно начала рассеиваться, уступая место мягкому, золотистому свету.

Глава 2

Пробуждение

Жар. Невыносимый, липкий, изматывающий жар и стойкое чувство, будто грудную клетку туго стянули ржавыми корабельными цепями.

Георгий попытался сделать судорожный вдох, но вместо спасительного воздуха горло мгновенно заполнила булькающая, теплая, солоновато-сладкая жидкость. Он резко дернулся, рефлекторно, как учили при ранениях, пытаясь перевернуться на бок, чтобы не захлебнуться собственной кровью. Веки, казавшиеся свинцовыми, с трудом распахнулись.

Вместо низкого, серого украинского неба, вместо развороченного бетона и искореженной арматуры он увидел над собой... потолок. Белоснежный, высокий потолок, украшенный изящной, филигранной гипсовой лепниной в виде виноградных лоз. В центре висела массивная хрустальная люстра, играющая гранями в лучах солнца.

Новый приступ кашля скрутил его пополам, выгибая спину дугой. Георгий инстинктивно поднес руку ко рту. В ладонь ткнулся не грязный, пропитанный потом и порохом рукав камуфляжа «мох», а тончайший, невесомый батистовый платок, который кто-то заботливо и очень быстро вложил в его дрожащие пальцы. На ослепительно белой ткани стремительно расплылось яркое, пугающе алое пятно.

— Слава Создателю! Очнулись! Доктора, быстрее, ради Христа! — женский голос рядом дрожал от неподдельной паники, смешанной с глубоким облегчением.

Георгий, тяжело дыша через нос, с трудом сфокусировал мутнеющее зрение. Над ним склонилась немолодая женщина. Ее лицо, испещренное мелкой сеточкой морщин, выражало искренний, почти материнский ужас. На ней было строгое, глухое темное платье из плотной шерсти, безукоризненно чистый белый крахмальный воротничок и такой же белый чепец — судя по всему, квалифицированная сиделка или сестра милосердия. В ее выцветших серых глазах стояли крупные слезы.

«Где я? Плен? Медсанбат? Госпиталь в Ростове?» — мысли ворочались тяжело, как мельничные жернова. «Почему она так странно одета? Будто статистка из исторического кино. И запахи... почему пахнет не привычной хлоркой, кварцем и антибиотиками, а этой удушливой камфорой и свежим деревом?»

Он попытался сесть, опершись на локти, но тело отозвалось предательской, унизительной слабостью. Это было... не его тело. Его крепкие мышцы, привыкшие носить тридцать килограммов снаряжения, марш-броски и отдачу пулемета, исчезли, испарились. Вместо них под тончайшей шелковой сорочкой скрывались жалкие, дряблые руки с длинными, тонкими, почти прозрачными аристократическими пальцами, на которых проступала синева вен.

Тяжелая двустворчатая дверь красного дерева распахнулась, и в просторную, залитую солнцем спальню быстрым, нервным шагом вошел мужчина средних лет. На нем была безукоризненно сшитая суконная тройка серого цвета. На переносице поблескивало золотое пенсне, за стеклами которого прятались умные, но сейчас донельзя встревоженные глаза. В руках он сжимал гладкую деревянную трубку — стетоскоп, инструмент, который Георгий видел разве что на картинках в учебниках истории медицины.

— Ваше Императорское Высочество! — доктор буквально бросился к широкой кровати с резными столбиками, на ходу вытаскивая из жилетного кармана золотые часы на длинной цепочке. — Умоляю вас, лежите! Не делайте резких движений! У вас был тяжелейший криз. Кровохарканье резко усилилось ночью, мы с сиделкой боялись самого худшего… Пульс, позвольте ваш пульс.

Георгий замер, словно парализованный. Мозг, натренированный на войне оценивать тактическую обстановку за доли секунды, начал лихорадочно сопоставлять факты, отбрасывая невозможное.

«Ваше Императорское Высочество». Пенсне на шнурке. Тончайшее батистовое белье. Резной дубовый шкаф у стены. Изразцовый камин, в котором тлеют поленья. Вид за огромным окном — величественные пики гор, поросшие густым кедровым лесом, залитые ярким солнцем. И этот разрывающий грудь кашель с кровью...

Он закрыл глаза. Воспоминания о взрыве дрона были кристально четкими. Он не мог выжить. Там, в развалинах под серой плитой, от него просто не должно было остаться ничего целого, только фрагменты для опознания по ДНК. А теперь он здесь. Живой. Дышит. Но запертый в чужой, слабой, умирающей шкуре.

— Какое сегодня число? — хрипло, едва слышно спросил Георгий. Голос тоже был чужим — высоким, надломленным, лишенным его привычной командирской хрипотцы и властности.

Доктор замер, так и не донеся пальцы до запястья пациента. Он растерянно моргнул. — Ваше Высочество? Вы бредите? Сегодня десятое апреля. Тысяча восемьсот девяносто девятого года. Абастумани.

Пазл сошелся в голове с оглушительным, безжалостным щелчком затвора.

1899 год.Кавказ, Абастумани.Чахотка.Обращение «Ваше Императорское Высочество».

В памяти всплыли пыльные аудитории исторического факультета, монотонный голос профессора Кадина, старые черно-белые фотографии. Георгий Александрович Романов. Наследник-цесаревич. Младший брат правящего императора Николая II. Человек-призрак, любимец семьи, который должен тихо, не привлекая лишнего внимания, умереть от туберкулеза легких здесь, в горах Кавказа, буквально через пару месяцев, катаясь на своем трицикле. Умереть, чтобы освободить дорогу к статусу наследника сначала брату Михаилу, а затем — родившемуся Алексею. Освободить дорогу всей той кровавой катастрофе, которая захлестнет Россию в двадцатом веке.

Георгий, будучи студентом, глубоко копал историю конца девятнадцатого века. Профессор Кадин тогда говорил, потирая бородку клинышком: «Прекрасная тема для кандидатской, юноша. Роль личности, которой не суждено было править». Не срослось с кандидатской. Срослась контрактная служба.

И вот теперь он — тот самый обреченный цесаревич.

— Мне нужно встать, — сухо и жестко произнес Георгий, открывая глаза.

— Что вы! Господь с вами, это категорически невозможно! Вы слишком слабы, малейшее напряжение может спровоцировать новый разрыв сосудов в кавернах! — замахал руками лейб-медик, пытаясь удержать пациента за плечи, мягко, но настойчиво вдавливая его в пуховые подушки.

И тут сработал рефлекс. Слепой, инстинктивный рефлекс человека, который не привык, чтобы к нему прикасались без разрешения. Георгий перехватил руку доктора стальной хваткой. Пусть мышцы этого изможденного болезнью тела были слабыми, как у ребенка, но биомеханику, рычаг и правильный угол приложения силы бывший штурмовик знал идеально.

Доктор охнул, побледнел от неожиданной боли в суставе и нелепо осел на колени у кровати, пораженно, снизу вверх глядя на бледного, изможденного юношу. Сиделка в углу тихо ахнула и перекрестилась.

— Я сказал, мне нужно встать, — раздельно, чеканя каждое слово, повторил Георгий. Он выпустил руку лекаря.

В глазах цесаревича не было ни капли прежней болезненной меланхолии, христианского смирения или интеллигентной усталости, к которым так привыкло его окружение. На растерянного доктора смотрел хищник. Жесткий, холодный, много повидавший взгляд человека, смотревшего в пустые глазницы смерти и не отвекшего взора.

Георгий откинул тяжелое, расшитое вензелями шелковое одеяло и спустил босые, пугающе худые ноги на густой ворс персидского ковра. Комната слегка покачнулась, поплыла перед глазами, к горлу подкатила тошнота, но он стиснул зубы и устоял. Игнорируя испуганные охи сиделки, он медленно, цепляясь за спинку кровати, подошел к высокому, в полный рост, зеркалу в тяжелой дубовой раме.

Оттуда на него смотрел незнакомец из учебника истории. Впалые, лихорадочно горящие щеки, заострившийся нос, аккуратная, но редкая каштановая бородка, залегли глубокие темные круги под глазами. Бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую явственно просвечивала паутина вен. Типичный портрет обреченного чахоточного больного, доживающего свои последние дни на морфии и молитвах.

Но глаза… Глаза в зеркале были его собственными. Глаза солдата из двадцать первого века.

Георгий смотрел на свое отражение, и в его голове со скоростью пулеметной ленты проносились мысли. Российская империя. 1899 год. «Золотой век», чтоб его. Балы в Зимнем, хруст французской булки, шампанское рекой, юнкера и фрейлины. А на троне — его старший брат Николай. Мягкий, интеллигентный, прекрасно воспитанный человек, идеальный семьянин, который искренне верит в свою божественную миссию самодержца, пока страна на всех парах несется навстречу катастрофе. Георгий слишком хорошо помнил, чем всё это закончится. Он помнил цифры потерь в Русско-японской, помнил позор Мукдена и Цусимы. Помнил кровь на снегу в январе 1905-го. Помнил грязь и вшей окопов Первой мировой, куда империя влезет, не имея ни снарядов, ни нормальной логистики. И главное — он помнил мрачный, сырой подвал Ипатьевского дома. Девятнадцать лет. Через девятнадцать лет этих утонченных людей с фотографий, их жен, их дочерей, их больного сына — всех поставят к стенке и расстреляют. А потом будут добивать штыками тех, кто не умер сразу.

А элита... Элита сейчас спорит о балеринах, строит дворцы на Лазурном берегу и пишет философские трактаты, абсолютно не понимая, что под их ногами уже заложена и дымится бомба колоссальной социальной ненависти.

Георгий глубоко вдохнул. Он ждал привычной боли, ждал нового приступа разрывающего кашля, но вдруг понял странную вещь: воздух прошел в легкие, пусть со свистом, пусть с хрипом, но прошел. Словно перенос его сознания, его железной, первобытной воли к жизни каким-то непостижимым образом вмешался в физиологию этого измученного организма. То, что было смертельным приговором для изнеженного, опустившего руки аристократа, наткнулось на глухую стену ярости современного солдата. Кровь на платке была реальной, болезнь никуда не делась по мановению волшебной палочки, но паника, слабость и покорность судьбе исчезли.

Он медленно выдохнул через сжатые губы и, превозмогая ломоту в суставах, расправил узкие, сутулые плечи. Позвоночник хрустнул.

— Доктор, — не оборачиваясь, бросил Георгий своему отражению. — Как вас по батюшке? — Петр... Петр Михайлович, Ваше Высочество... — запинаясь, ответил лекарь, поднимаясь с колен и поправляя съехавшее пенсне. — Подойдите сюда, Петр Михайлович. И послушайте мои легкие.

Лейб-медик, все еще потирая ноющее запястье и косясь на цесаревича с откровенным недоумением, неуверенно приблизился. Приложил деревянную трубку к худой спине Великого князя. Послушал. Нахмурился. Переместил трубку ниже. Его брови поползли вверх, а глаза за стеклами пенсне округлились до неприличия.

— Невероятно… — пробормотал он, забыв о субординации. — Ваше Высочество… хрипы… они изменили характер. Дыхание стало жестче, но... но словно появился тонус в бронхах. Я никогда не видел ничего подобного в своей практике. Это... это необъяснимо с точки зрения медицины.

— Оставьте медицину в покое, доктор. Это приказ организму выжить, — сухо, без тени улыбки отрезал Георгий. Он развернулся к врачу. — Значит так. Слушайте меня внимательно. С этого дня мы меняем всё. Никаких кровопусканий, никаких пиявок, никаких ваших сладких микстур с опием, от которых мутится рассудок.

— Но как же высочайше утвержденный протокол лечения! — всплеснул руками медик, бледнея. — Ваша матушка, Вдовствующая Императрица...

— Протокол меняется прямо сейчас, — голос Георгия звучал тихо, но так, что возражать не хотелось. — Мне нужен белок. Мясо. Говядина, крепкие бульоны, яйца, свежие овощи. Много. Кормить меня часто, но небольшими порциями. Откройте окна настежь, здесь воняет склепом и болезнью. Мне нужен холодный горный воздух. И найдите мне нормальную, удобную одежду. Брюки, сапоги, теплую куртку. А не этот шелковый саван.

Доктор и сиделка стояли как громом пораженные. Великий князь Георгий Александрович всегда славился своей исключительной мягкостью, деликатностью, застенчивостью и полной покорностью судьбе. Он был тихим, угасающим ангелом семьи Романовых. Сейчас же перед ними стоял человек, который отдавал четкие, рубленые приказы тоном боевого офицера.

— Ваше Высочество, вы уверены? — робко попытался возразить Петр Михайлович. — Ваш брат, Государь Император, поручил мне беречь вас...

— Мой брат далеко, в Петербурге, — прервал его Георгий, глядя прямо в глаза врачу. — А я здесь. И с сегодняшнего дня я начинаю жить по своим правилам. Выполнять, Петр Михайлович. А вам, сударыня, — он кивнул сиделке, — принести мне карту Кавказа, письменный прибор и стакан чистой воды. Свободны.

Когда за растерянным персоналом тихо закрылась дверь, Георгий подошел к открытому окну. Резкий порыв холодного, пропитанного хвоей ветра ударил в лицо, заставив поежиться. Внизу, в ущелье, шумела горная река.

Он смотрел на величественные горы, возвышающиеся над Абастумани. Слабое, больное тело. Высокий, обязывающий ко многому титул. Огромная, неповоротливая Империя, неумолимо сползающая в кровавую мясорубку двадцатого века. И всего пять лет до первой серьезной войны.

Георгий устало потер переносицу. Никакого пафоса. Никаких иллюзий о том, что он в одиночку повернет колесо истории. В прошлой жизни ему приходилось брать укрепленные опорные пункты с меньшими ресурсами, но там хотя бы всё было просто: вот свои, вот враги. Здесь врагом была сама инерция времени.

«Ну что ж, Ваше Императорское Высочество, — подумал он, чувствуя, как холодный воздух заполняет больные легкие. — Будем знакомы. Для начала нам нужно просто пережить этот месяц. А потом посмотрим, сможем ли мы вытащить эту страну из того болота, в которое она уже наполовину залезла».

Глава 3

Атаман на «Трещотке»

Три дня Георгий провел в строгом, добровольном заточении в своих покоях. Ему была жизненно необходима эта пауза. Время, чтобы свыкнуться с новым телом, заново научиться дышать без спазмов, но главное — время для сбора информации. Он затребовал у перепуганной прислуги подшивки столичных газет за последний месяц: «Новое время», «Правительственный вестник», «Московские ведомости». Шурша плотными, пахнущими типографской краской страницами, бывший штурмовик погружался в реальность апреля 1899 года.

Новости заставляли его кривить губы в горькой, саркастичной усмешке. В Гааге по инициативе его брата, императора Николая II, готовилась первая мирная конференция по разоружению. В Петербурге бунтовали студенты, полиция разгоняла их нагайками. Министр финансов Сергей Витте рапортовал о небывалом росте золотого запаса и бурном строительстве Транссибирской магистрали. А в салонах обсуждали новые театральные премьеры и скандалы в благородных семействах.

Российская империя на рубеже веков напоминала Георгию гигантский, роскошно украшенный бронепоезд, который на всех парах, с воем гудков и музыкой в вагонах-ресторанах, летел к разрушенному мосту. И никто, кроме него, не видел обрыва.

Он подолгу стоял у огромного окна, глядя на поросшие изумрудной хвоей кавказские склоны, и размышлял о семье, в которой оказался. Романовы. Блистательная династия, пораженная вирусом оторванности от реальности. Брат Ники — мягкий, деликатный, прекрасный семьянин, который будет до последнего цепляться за догму самодержавия, пока эта догма не раздавит и его самого, и его детей в сыром подвале Ипатьевского дома. Мать, Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, урожденная датская принцесса Дагмар — женщина с железной, несгибаемой волей, привыкшая диктовать свою волю министрам и сыновьям. Она держит весь двор в ежовых рукавицах, но ее политическая слепота не уступает упрямству.

А кто же он сам? Георгий Александрович. Наследник-цесаревич. Запасной игрок, которого империя списала со счетов. «Цесаревич… — Георгий покатал это слово на языке. — Напоминает цесарку. Птицу такую, домашнюю, глупую и вкусную, которую заботливо растят в золоченой клетке исключительно на убой». С ним носились, его жалели, его лечили, но втайне все — от министров до родственников — просто ждали, когда он освободит место.

Но он не собирался умирать. За эти три дня он нашел в архивах памяти своего предшественника кое-что удивительное. Оказалось, что прежний, меланхоличный и угасающий Георгий имел одну тайную, снедающую его страсть, совершенно не вязавшуюся с образом хрустального больного. Он обожал технику. Точнее — первые, неуклюжие мотор-циклеты. В одном из каменных сараев поместья, под брезентом, подальше от бдительных глаз лейб-медиков и охраны, скрывалось его сокровище: бензиновый трицикл марки «Де Дион-Бутон». Настоящее, рычащее чудо инженерной мысли конца девятнадцатого века, больше похожее на трехколесный велосипед, к которому безумный изобретатель прикрутил двигатель внутреннего сгорания, латунные трубки и кучу непонятных рычагов. Прежний Георгий изредка совершал на этом «чудовище Франкенштейна» дерзкие вылазки, сбегая от удушливой опеки.

Сегодня Георгий решил, что время изоляции вышло. Ему было необходимо вырваться из пропахших камфорой стен, почувствовать встречный ветер и проветрить голову. Но едва он вышел в коридор, как столкнулся с первыми прутьями своей золотой клетки.

— Куда изволите отправиться, Ваше Императорское Высочество? — путь ему преградил камердинер Василий. Это был пожилой, грузный мужчина с роскошными, седеющими бакенбардами в стиле Александра Второго. На его лице, испещренном морщинами многолетней преданности, читалась искренняя, почти отеческая тревога.

— Освежиться, Василий. Прикажи подать... — Георгий едва не ляпнул привычное «машину», но вовремя осекся, вспомнив лексикон эпохи. — Прикажи выкатить мой мотор-циклет к заднему крыльцу. И никому ни слова. Это приказ.

Лицо старого слуги мгновенно побледнело, бакенбарды мелко затряслись. — Но, Ваше Высочество! Помилосердствуйте! Доктора строжайше запретили! А приказы Государя Императора и Ее Величества Вдовствующей Императрицы? Если в Петербурге узнают, что я допустил вас к этой дьявольской, чадящей повозке… Меня же под суд, а вас — в постель на месяц!