Стальное братство. Огонь над Вязьмой.

Остановились под берёзами, в тени.

Родин осмотрел опушку в обе стороны. Тихо. Никаких звуков кроме ветра и редкого капания с веток. Поле пустое.

Он дал жест — привал. Люди опустились кто как мог — на землю, на поваленный ствол или просто прислонились к деревьям.

Соболев - тот что был со сломанной ногой, опустился на ствол и вытянул ногу. Ничего не сказал, но лицо у него было такое, что и слова были не нужны. Старцева подошла к нему и что-то спросила вполголоса. Он ответил — коротко, одним словом. Она кивнула и достала что-то из сумки.

Петров сел рядом с Дёминым — снова, как прошлой ночью. Эта маленькая система уже стала устойчивой. Они молчали, плечо к плечу, глядя на поле.

Ковальчук встал у крайней берёзы и смотрел вдоль опушки — туда, где она изгибалась и терялась из виду. Его взгляд был не тревожным, а рабочим. Мужчина у которого работает внутренний дозор — постоянно и без выключателя.

Родин стоял и думал о трёх километрах опушки.

Идти нужно было вдоль неё — лесом, в тени деревьев. Это медленнее чем по полю, но не намного. Главное — не выходить на открытое пространство. Если разъезд — а он мог быть, то с поля их будет видно за полкилометра. Из леса — нет.

Он прикинул время. Три километра по лесу с одиннадцатью людьми, двое из которых замедляют темп — два часа, может два с половиной. До темноты должны выйти к коридору.

Должны.

Снова "должны".

Это слово ему не нравилось, но ничего поделать он с этим не мог.

***

Через пятнадцать минут двинулись дальше.

Шли в доль опушки, парралельно лесу, держа открытое пространство на виду но не выходя на него. Это работало: лес здесь был негустым, берёзы стояли редко, идти было нетрудно.

На втором километре Родин что-то услышал.

Не сразу. Сначала что-то неопределённое, что не вписывалось в звуки леса.

Он остановился.

Поднял руку. Это была команда "стоп". Цепочка остановилась за ним, один за другим.

Тишина.

Потом — мотор. Далеко, где-то вдоль поля, с юга. Шум характерный — тяжёлый, неровный, дизельный. Мотоциклетный или лёгкий автомобиль.

Родин жестом показал на лес. Им нужно было отойти от опушки.

Их небольшой отряд зашел в лес, метров на двадцать, а затем все встали за деревьями.

Тихо.

Мотор приближался медленно и без спешки. Патруль идёт не быстро. Их цель не скорость.

Родин стоял у берёзы и смотрел на опушку. Через просвет между стволами было видно поле — серое, пустое. Потом на краю поля, у дороги которую он не видел раньше — появился силуэт. Мотоцикл с коляской, два человека. Шли медленно, вдоль поля, не сворачивая в лес.

Родин не двигался. За спиной — одиннадцать человек, которые тоже не двигались.

Мотоцикл прошёл мимо.

Звук мотора нарастал — потом достиг максимума — потом начал удаляться. Медленно, ровно.

Они не остановились. Не свернули.

Через три минуты звук пропал совсем.

Родин облегченно выдохнул.

Он повернулся к своим.

Дёмин смотрел на него спокойно. Ковальчук уже убирал руку от кобуры. Его движение которое Родин не замечал раньше, говорило о многом. Во всяком случае о том, что пистолетом он пользоваться умел и наверняка уже стрелял из него. И стрелял не только по мишеням.

Петров стоял прямо, лицо без выражения, но что-то в нём изменилось — стало чуть твёрже. Старцева стояла рядом с Громовым, её рука лежала на его плече.

Никто ничего не говорил.

В полном молчании они стояли пару минут, а затем снова выдвинулись.

В полной тишине. Без слов. Они были не нужны.

***

Последние два километра дались тяжелее всего — не из-за местности, она была ровной. Из-за времени. Усталость накапливается к концу дня не потому что тело устало, а потому что голова перестаёт закрывать на это глаза.

Громов их отряд замедлился, как и говорила Старцева. Не сильно, но заметно. Солдат с перевязанной рукой, имени и фамилии которого Родин не знал, взял Соболева под руку с другой стороны от костыля — молча и без слов. Просто взял. Потому, что так было нужно.

Дёмин шёл. Жердь стучала о землю ровно. Раз, два, раз, два. Родин слышал этот ритм сзади и он был хорошим ритмом. Ровным.

Петров шёл рядом с Дёминым, чуть позади. В середине шла Старцева, а замыкал как и всегда Ковальчук.

Лес начинал меняться.

Это происходило постепенно. Деревья становились гуще, потом реже, потом снова гуще, и в этой смене была какая-то логика которую Родин чувствовал но не мог описать словами. Карта в голове говорила, что "близко". Коридор — здесь, где-то впереди, за этим гребнем, за этим густым ельником.

Он замедлился на подъёме.

Прислушался.

Тишина. Потом — очень далеко, едва слышно — что-то. Не стрельба. Что-то другое. Голоса. Русские голоса — он не слышал слов, только интонацию, но интонацию не перепутаешь.

Он остановился и какое-то время просто стоял, а затем пошёл вперёд — осторожно, медленно и один. Остальных жестом попросил ждать.

Поднялся на гребень. Лёг на живот, на хвою и прячась за сосной посмотрел вниз.

Небольшая поляна. На ней — люди в советской форме. Человек десять, может двенадцать. Двое стояли на краю с оружием — дежурили. Остальные сидели.

На краю поляны — самодельный указатель. Деревянная палка в земле, на ней белая тряпка.

Свои.

Родин лежал и смотрел.

Потом встал и спустился к своим.

— Там наши, — тихо произнес он.

Дёмин облегченно вздохнул. Ковальчук кротко кивнул. Петров не сказал ничего. Но посмотрел на Родина. И в этом взгляде было что-то такое чего не было раньше. Что-то открытое. Замок, который держал его слова четыре дня — не распахнулся, но сдвинулся.

Старцева произнесла тихо, почти про себя:

— Дошли, - произнесла она и впервые за все время, Родин почувствовал в ее голосе нотки радости. Слабые, уставшие, но они были.

Вместе они отправились вниз.

Родин шёл первым.

Солдаты увидели их сразу их увидела сразу. Они направили на них оружие, но поняв что к ним идут свои, опустили. Один из солдат пошёл им навстречу.

Лейтенант. Молодой и очень усталый.

— Откуда? — спросил он.

— Из котла, — ответил Родин. — Нас одиннадцать. Двое раненых — нужен медик. С нами Военфельдшер, она подлатала раненых, но им все—равно нужна помощь.

Лейтенант обвел отряд Родина изучающим взглядом, а затем тяжело вздохнул и кивнул себе за спину, тем самым молча давая им разрешение на то, что они могут пройти.

Люди на поляне смотрели на них не враждебно и не удивлённо. Смотрели так, как смотрят на людей, которые сами недавно вышли и смотрят на тех кто вышел сейчас.

Родин остановился в центре поляны и посмотрел по сторонам.

Дёмин стоял рядом с Петровым. Лица у обоих были усталыми, спокойными.

Ковальчук стоял чуть в стороне — как всегда поодаль от остальных. Но не так далеко как в первый день. За четверо суток расстояние сократилось. Незаметно и само по себе.

Петров смотрел на поляну — на людей, на указатель и на небо над ними. Потом посмотрел на Родина.

— Товарищ капитан, — произнес он.

Это были первые слова которые он произнёс сам — не в ответ на вопрос, а просто так. Своим голосом, тихим, немного хриплым. Замок не распахнулся — но ключ нашёлся.

— Что? — спросил Родин.

Петров помолчал секунду. Потом сказал:

— Спасибо.

Просто так. Без подробностей. Одно слово.

Родин посмотрел на него.

— Пожалуйста, - ответил ему Родин, смотря в глаза.

Петров кивнул и отвернулся. Что-то в нем стало другим. Плечи опустились и стали как будто свободнее, будто бы с них упала тяжелая ноша.

Среди солдат на поляне, оказался медик. Пожилой мужчина в очках. Старцева сразу же направилась к нему. Они сразу заговорили, профессионально и без предисловий. Она указала на Громова, потом на Дёмина. Мужчина кивнул и пошёл к ним.

Родин стоял и смотрел на это всё.

Поляна. Одиннадцать человек. Небо серое, октябрьское — такое же как пять дней назад, когда он лежал один в лесу и не знал кто он такой.

И он до сих пор не знал ничего о себе. Пустота никуда не делась. Малые Ключи, мать, жизнь до военного билета — это всё было по-прежнему пряталось за белым ровным экраном.

Но вот это было. Поляна, одиннадцать человек, и то что он их сюда привёл.

Ковальчук подошёл и встал рядом. Они стояли и смотрели на поляну.

— Под Минском, — сказал Родин. — Когда выходили. Как долго шли?

Ковальчук ответил не сразу.

— Девять дней, — произнес он. — Восемь — как ваши четыре. Девятый — как этот.

— Что на девятый?

— Вышли, — сказал Ковальчук. Пауза. — И всё.

Родин кивнул.

И всё.

Иногда этого достаточно.

Конец пятой главы.

Глава 6

На поляне их накормили.

Простенько и скудно. Не из жадности. Нет. Просто потому, что и у остальных еды было мало. Кто-то из группы которая стояла здесь с позавчера добыл что-то в деревне — картошка, хлеб, кусок солонины.

Котелок ходил по кругу. Родин взял свою часть и съел молча, и в этом молчании было что-то устойчивое — не то голодное, тревожное молчание которое было в лесу, а другое. Молчание людей которые добрались.

Пока ели — лейтенант, тот молодой который встретил их у поляны, объяснил обстановку.

Объяснял просто, без лишнего. Они стоят здесь второй день. Ещё одна группа — семь человек, с востока — вышла сюда накануне. А вслед за ними, появились и мы. Итого около тридцати человек на этой точке. Завтра с утра отряд должен двигаться дальше — к линии разграничения, к своим позициям. По данным которые принёс связной из другой группы, коридор держится. Узкий, но держится.

Родин слушал.

Лейтенанта звали Воронов. Молодой — лет двадцати трёх, не больше. Говорил чётко, по делу, без суеты. Командовал этой точкой — не потому что назначили, а потому что так получилось и он не отказался.

— Вы танкист? — спросил Воронов после.

— Да. Четвёртая бригада.

— Хорошо. — Воронов кивнул — коротко, с той особой интонацией когда «хорошо» означает не оценку, а просто принятие факта. — Завтра идём вместе. Если не возражаете — пойдёте в авангарде. Вы местность знаете лучше.

Родин не спросил откуда Воронов это знал. Старцева, скорее всего. Или просто угадал.

— Не возражаю, — сказал он.

Воронов кивнул и отошёл к своим.

Родин остался сидеть у края поляны. За его спиной — тихий говор тридцати человек. Впереди — лес, темнеющий, октябрьский.

Дёмина забрал медик — пожилой мужчина в очках, которого звали Соколов. Он забрал его в дом на краю деревни — там устроили что-то вроде перевязочного пункта. Родин не пошёл следом. Дёмин не нуждался в том чтобы за ним ходили. Он нуждался в том чтобы ему дали покой и сделали своё дело.

Старцева тоже пошла с ними. Она и Соколов говорили ещё на поляне — тихо, профессионально, сравнивая что у кого есть. У неё — одно, у него — другое. Вместе — почти достаточно. Родин слышал это вполуха и думал что два медика это хорошо. Лучше чем один.

Ковальчук сидел недалеко — на бревне у края поляны. Не разговаривал ни с кем, просто сидел. Несколько человек из другой группы подходили знакомиться — он отвечал коротко, без враждебности, просто без интереса. Его разговор происходил где-то внутри, не снаружи.

Петров сидел рядом с ним. Он тоже молчал. Но это было другое молчание — не то запертое, которое было последние пять дней. В нём появилось что-то другое. Как будто замок не открылся, но перестал давить изнутри.

Родин смотрел на них двоих и думал что Ковальчук и Петров похожи в одном — они оба все держат внутри.. Просто у каждого свой способ делать это. Ковальчук хранил внутри себя все спокойно и привычно. Он уже явно привык к "ноше", а Петров хранил внутри себя в напряжённо, так как держат что-то тяжёлое впервые, а потому и вес этот для него был пока тяжеловат.

Вечером, когда стемнело и большинство людей устроилось на ночлег кто где мог — в доме, в сенях, под навесом у поленницы, — Родин пошёл к перевязочному пункту.

Не за Дёминым. Просто посмотреть, что да как.

Дом был маленький — одна комната, печь, два окна. На лавке лежал Дёмин — с чистой повязкой на ноге, с тем особым видом когда боль после обработки острее чем до, но человек знает что это правильно и потому терпит по-другому. Осмысленно. Соколов сидел рядом, что-то писал при свече.

Старцева стояла у окна. Когда Родин вошёл — посмотрела на него и чуть кивнула.

— Нога? — спросил Родин у Соколова.

— Обработана, — сказал Соколов, не отрываясь от записей. — Воспаление есть. Не критично, но нужно тепло и покой. — Пауза. — Завтра идти сможет.

— Это точно?

— Точно что сможет. Легко не будет.

Дёмин лежал и слушал этот разговор с тем спокойным выражением которое Родин уже знал — человек слышит о себе что-то неприятное и принимает это как информацию, не как приговор.

— Дойду, — произнес он. Не Родину, просто в потолок.

— Знаю, — коротко ответил он.

Дёмин посмотрел на Родина. Что-то в этом взгляде было — не благодарность, не удивление. Что-то проще. Просто взгляд человека которому сказали правду и он это почувствовал.

Родин постоял ещё немного и вышел.

Старцева вышла следом.

Они стояли на крыльце. Ночь была тихая, без ветра. Звёзд по-прежнему не было — облака шли плотные, низкие.

— Соколов хороший врач, — произнесла она.

— Вижу.

— У него нет левого мизинца, — произнесла Старцева после короткой паузы. — Я спросила. Он говорит — на финской. Говорит, приходится работать по-другому. Говорит, что привык.

Родин не ответил. Слушал.

— Я думала что буду одна, — сказала Старцева. — Здесь. Что это моё — семь человек, и я одна. А потом вы пришли, — она сделала паузу. — Это странное ощущение. Когда перестаёшь быть один.

— Я знаю это ощущение, — сказал Родин.

— Да? — в ее голосе послышались нотки удивления. — Наверное, знаете.

Они постояли ещё немного молча. Из-за деревьев тянуло холодом. Не острым, а просто ровным — октябрьским. Где-то далеко — очень далеко, едва слышно — что-то громыхнуло. Артиллерия. Одиночный выстрел или отзвук.

— Вы помните как стали фельдшером? — спросил Родин.

Она посмотрела на него.

— Помню, — сказала она. — Конечно помню. Это не то что забывается.

— Как?

Она подумала секунду. Не над ответом — над тем как рассказать.

— Я из Рязани, — сказала она. — Отец — врач. Районный, земский, как раньше говорили. Он всю жизнь ездил по деревням — на телеге, потом на машине. Я с ним ездила с детства. Сначала просто смотрела. Потом начала помогать. Потом уже не могла не помогать, — Старцева сделала паузу. — Поступила в медицинское. Не закончила. Началась война. Пошла добровольцем.

— Почему добровольцем?

— Потому что отец сказал так сказал, — военфельдшер сказала это просто, без пафоса. — Он сказал: ты умеешь больше чем думаешь. Иди и делай что умеешь.

Родин промолчал.

— А у вас? — спросила она. — Вы говорили, что ничего не помните. Но может, хоть что—нибудь?

Родин задумался.

— Руки, — наконец, ответил он. — Руки помнят. Как открывать люк. Как командовать в башне. Как слушать бой изнутри машины — там звуки другие, всё через броню.

Он посмотрел на свои руки в темноте. Было темно и он их не видел. Просто смотрел туда, где они должны были быть. — Это есть. Всё остальное — нет.

— Это не мало, — произнесла Старцева.

— Не мало, — согласился с ней Родин.

Несколько минут они стояли молча, а затем она ушла.

Родин остался на крыльце один.

Стоял и думал о том что она сказала — «это не мало». Три слова.

Спал он в сенях, вместе с ещё тремя людьми из другой группы. Незнакомые, молчаливые. Один хрипел во сне — негромко, ритмично. Другой ворочался долго, потом затих. Третий не шевелился — спал как убитый, что после трёхнедельного котла было неудивительно.

Родин лежал и думал о завтрашнем дне.

Тридцать человек. Авангард — это он и, скорее всего, Ковальчук. Коридор держится — по словам Воронова, по данным которые принесли. Коридор это не ворота — это просто место где немецкие позиции слабее, где можно пройти если идти правильно и если повезёт. Везение — не слово для командира. Но и отрицать его глупо.

Он думал о маршруте.

От этой точки до коридора, по карте в голове — километров семь, может восемь. С тридцатью людьми, двое из которых с ранениями в ногах — четыре-пять часов хода. Если выйти на рассвете — до полудня должны быть там.

Должны.

Он оставил это слово в покое и уже не так остро реагировал на него. Привык.

Думал о том что будет когда выйдут. Там — свои позиции, тыл, какой-то порядок. Там у него спросят кто такой, откуда, что случилось с экипажем. Там он скажет — капитан Родин, четвёртая бригада, Вяземский котёл. И что-то начнётся — проверки, допросы, медосмотр, всё как положено.

Это будет. К этому нужно быть готовым.

Но сначала — выйти.

А что потом?

Если честно, он этого не знал. Пустота никуда не делась. Может, когда—нибудь она и исчезнет, но точно не сейчас.

И не в ближайшее время. Родин это знал. Непонятно откуда у него было это знание, но оно было.

Родин тяжело вздохнул, а затем подумал о том, что нет смысла сейчас заморачиваться над этим вопрос. Сейчас его задача вывести людей через коридор, а что будет потом...

Потом будет следующая задача. И следующая.

Этот способ двигаться вперёд — один шаг, потом следующий, — он понял это за те пять дней с момента, как он очнулся.

В сенях было темно и холодно — печь в доме уже не грела и только отдавала остатки тепла сквозь дверь. Родин полежал секунду, слушая дыхание трёх незнакомых людей рядом. Ровное, глубокое, спокойное.

Встал.

Вышел на улицу. Воздух был холодный и острый. Почти зимний. Трава под ногами хрустела. Небо светлело — едва-едва, на самом краю востока, там где серость была чуть теплее.

Поляна была тихой. Кое-где — тёмные силуэты людей, которые тоже не спали. Двое охранявших периметр. Кто-то сидел у потухшего кострища — просто сидел, обхватив колени.

Ковальчук стоял у дерева на краю поляны. Спиной к деревьям, лицом к деревне.

Родин подошёл. Встал рядом.

Молчали. Несколько минут — просто стояли рядом и смотрели как рассветает. Небо светлело медленно. Октябрь отдавал ночь неохотно.

— Тридцать человек, — сказал Ковальчук. Не вопрос — просто констатация.

— Тридцать, — подтвердил Родин.

— Это другое.

— Да.

Ковальчук промолчал.

— Под Минском нас было двенадцать когда выходили, — сказал он. — К девятому дню — восемь, — он сделал паузу. — Четверо отстали. Двое — сами. Двое — нет.

Родин не спросил как. Это был тот разговор который нужно слушать, а не вести.

— Командиром у нас был лейтенант, — продолжал Ковальчук. — Молодой, как ваш Воронов, — небольшая пауза. — Хороший был командир. Шёл первым. Думал за всех, — снова пауза. — На восьмой день его убили. Случайно. Патруль. Мы его не услышали. Он шёл впереди.

Родин слушал.

— Остальные дошли, — сказал Ковальчук. — Восемь человек. Я вёл последние полтора дня, — Он помолчал. — Я не командир. Я механик-водитель. Но больше некому было.

— Дошли, — сказал Родин.

— Дошли, — повторил Ковальчук. Это слово он произнёс с той особой интонацией которую Родин уже слышал — когда «дошли» означает и радость и потерю одновременно, и ни то ни другое не перевешивает.

Помолчали.

— Я пойду в авангарде с вами, — сказал Ковальчук. — Если не против.

— Не против, — ответил Родин.

Ковальчук кивнул. Замолчал. Больше не говорил ни о Минске, ни о лейтенанте, ни о восьми людях. Просто стоял рядом и смотрел как рассветает.

Родин думал о том что Ковальчук сказал ему это не случайно. Не ради разговора, не от одиночества. Он сказал это потому что посчитал нужным — чтобы Родин знал. Чтобы командир знал кто стоит рядом и что он умеет.

Это был его способ представиться по-настоящему. Не имя, не звание — история.

Родин понял это. И принял.

В шесть утра, ещё в темноте, поляна ожила.

Люди поднимались — без команды, просто потому что было время. Этот внутренний счётчик который работает у людей прошедших через котёл. Тело само знает когда нужно вставать и идти.

Родин стоял в центре поляны и наблюдал.

Дёмин вышел из дома — сам, без помощи, с жердью. Шёл осторожно — чуть медленнее чем вчера. Нога после обработки Соколова, после ночи в тепле — держала. Лучше чем должна была, если честно. Это было в нём — это упрямство тела которое отказывается сдаваться раньше времени.

Петров вышел следом за Дёминым. Встал рядом с ним — как вчера вечером на поляне. Они оба смотрели в лес — туда, куда им предстояло идти.

Громов — тот со сломанной ногой — вышел с костылём и остановился у дерева. Он смотрел прямо. Выражение у него было такое, каким бывает у человека который принял решение — не внутри себя принял, а уже полностью, когда обратного пути уже не было.

Старцева вышла последней. Сумка медицинская на плече. Халат убран, гимнастёрка, ремень, всё застёгнуто. Она посмотрела на Родина и он молча кивнул.

Подошёл Воронов

— Готовы? — спросил он.

— Готовы, — ответил Родин.

— Ваши в авангарде?

— Мы с Ковальчуком. — Родин кивнул в сторону Ковальчука. — Он знает что делать.

Воронов встретился взглядом с Ковальчуком и тот молча ему кивнул.

Воронов кивнул кивнул в ответ.

— Тогда выходим, — произнес он и они пошли.

Тридцать человек вытянулись в цепочку — длинную и медленную. Родин шёл впереди. За ним — Ковальчук. За ними — остальные.

Лес их принял.

Родин шёл и слышал за спиной тридцать пар шагов — разных, неодинаковых. Тяжёлые и лёгкие, ровные и прихрамывающие, быстрые и медленные. Тридцать людей — тридцать разных способов идти.

Он думал о маршруте. Семь километров. Коридор.

Думал о Ковальчуке который шёл рядом — и о лейтенанте который шёл первым под Минском и которого больше нет. Думал о том что это могло бы быть ему напоминанием — идущему первому. Но не было. Или было, но не как страх — как знание. Просто знание того что идти первым это значит принять это всё.

Он принял.

Лес был тихий. Утренний, холодный, с инеем на хвое.

Они шли.

Конец чшестой главы.

Глава 7

Коридор оказался не таким, каким он его представлял.

Родин думал, что будет что-то вроде прохода. Просвет в немецких позициях, пустое пространство шириной достаточной чтобы тридцать человек прошли, не задев ничего. Карта в голове рисовала именно это — брешь, дыру в кольце.

На деле брешь выглядела как лес. Просто лес, ничем не отличавшийся от предыдущих восьми километров. Те же берёзы, те же ели, та же мёрзлая земля под ногами с хрустящей коркой инея. Никаких указателей кроме самодельного — белая тряпка на палке, которую они оставили позади на поляне с советскими солдатами.

Разница была в другом.

Звуки.

На третьем километре от поляны Родин начал слышать то, что слышал только краем сознания всё последние дни — артиллерию с востока. Она была не слитным гулом, как в первый день когда он лежал в лесу один. Теперь отдельные выстрелы угадывались в общем гуле, и направление было чётким. Там, за лесом, за этим ельником и за открытым полем которое карта в голове обозначала как последнее препятствие — там шла настоящая работа. Наши держали рубеж. Стреляли в ответ, значит, живые. Значит, линия держится.

Он шёл и слушал эту артиллерию как музыку. Это было странное чувство — слушать стрельбу с облегчением, как слушают что-то давно знакомое.

Ковальчук шёл рядом — чуть сзади и правее, как все время это и делал. За пять дней расстояние между ними сократилось до привычного в полтора шага. Он умел держать дистанцию так чтобы быть рядом и не мешать. Это тоже было в нём — эта точность в мелочах, которая отличала хорошего механика-водителя. Водитель в танке знает как близко можно подойти к препятствию. Эта привычка оставалась и в лесу.

Тридцать человек шли цепочкой позади.

Родин не оборачивался. Незачем — он слышал их. По звукам шагов знал что цепочка держится. Жердь Дёмина — ровный стук, раз, два, раз, два, как метроном. Костыль Соболева — другой ритм, более тяжёлый и с паузой. Между ними — шаги остальных, разные и неодинаковые, но все движущиеся вперёд.

Тридцать человек.

Это число всё ещё не умещалось в нём так же естественно как три или четыре. Четверо — это было своё, привычное, понятное. Одиннадцать было уже другим, но понятным. Тридцать — это была армия. Маленькая, измотанная, без техники и почти без оружия армия, которая двигалась через октябрьский лес к своим позициям. Он шёл первым у этой армии и это требовало от него чего-то, что он ещё не успел полностью определить.

Карта в голове говорила — два километра до открытого поля, затем открытое пространство, потом лес и там уже граница. Там должны быть свои позиции. В этом лесу, который карта обозначала как безопасный.