Стальное братство. Огонь над Вязьмой.

— Спасибо, — сказал он.

Старик кивнул и снова посмотрел в ничто.

Родин вернулся к лесу за своими.

Пока они шли к деревне — последние двести метров, по открытому полю — Родин смотрел на них со стороны.

Четыре человека. Один шёл с жердью и без жалоб. Один шёл замыкающим и смотрел назад каждые тридцать секунд — привычка замыкающего. Один шёл молча и немного отдельно как всегда, но уже не так далеко отдельно как в первый день.

И он сам. Впереди. Без памяти, без истории, с чужой картой в голове.

Три дня назад он лежал один в лесу и не знал кто он такой. Сейчас он вёл троих людей к деревне где был военфельдшер.

Он думал — может быть, вот это и есть кто он такой. Не документы, не Малые Ключи, не военный билет. Вот это — идти впереди и выводить.

Возможно, так и было, кто знает?

На войне ни в чем нет точной уверенности.

Но одно Родин знал точно, если в доме действительно окажутся свои и среди них есть Военфельдшер, то им помогут.

Обязательно помогут.

Конец четвертой главы.

Глава 5

Дом был второй от края — как и сказал старик.

Родин подходил к нему медленно, с той осторожностью, которая за четыре дня в лесу стала почти рефлексом — не страхом, а именно рефлексом, как например привычка смотреть под ноги когда идешь по мокрому асфальту.

Он шёл чуть впереди остальных, и остальные члены отряда его не обгоняли. Так уже устроилось само — без разговоров, без договорённостей. Просто порядок, который возникает из того, что люди знают друг друга достаточно хорошо, чтобы не объяснять.

Они знали друг друга всего несколько дней, но война сильно меняет временные рамки.

Дом был крепче соседних — бревенчатый, с закрытыми ставнями и с трубой из которой шёл дым. Плотный, живой, настоящий. Печь топилась давно и хорошо. Это было первым хорошим признаком.

Перед крыльцом в земле было несколько отпечатков сапог — размытых, но различимых. Советские сапоги, не немецкие. Размеры разные. Ходили сюда из нескольких мест. Следы шли с разных сторон, пересекались у крыльца.

Значит, не один человек и не первый день.

Родин поднялся на две ступени и постучал — негромко, тремя ударами.

За дверью была тишина секунд пять. Потом до его слуха донеслись какие-то движения. Половица скрипнула. Кто-то подошёл к двери изнутри и встал у неё. Родин почувствовал это по тому как изменилось молчание. Молчание пустой комнаты и молчание человека стоящего у двери — разные вещи.

— Кто? — поинтересовались с другой стороны двери.

Голос явно был женским. Молодой, но не испуганный, а скорее сдержанный.

— Капитан Родин. Четвёртая танковая. Нас четверо, один раненый.

Пауза была недолгой, в вслед за ней, дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Невысокая, лет двадцати пяти, может чуть больше. Тёмные волосы убраны назад, лицо усталое, но не измученное, что само по себе, разные вещи. Усталость можно перетерпеть, измученность — совсем другое. На ней был халат поверх гимнастёрки — серый, застиранный, с бурыми пятнами на рукаве которые уже не отстирать. Сумка медицинская стояла у стены за её спиной и была раскрыта.

Видимо, ей пользовались недавно.

Военфельдшер.

Она посмотрела на него прямо, оценивающе и без суеты. Потом перевела взгляд за его плечо — на Дёмина с жердью, на Ковальчука, на Петрова.

— Заходите, — сказала она. — Раненый где?

— Вот, — Родин кивнул на Дёмина.

Она посмотрела на молодого паренька с тем профессиональным взглядом, в котором нет ничего личного — только информация. Нога, жердь, как идёт, как держит корпус. Секунды три.

— Садись сюда, — сказала она Дёмину — не грубо, просто без лишних слов. — Остальные тоже заходите.

Внутри было неожиданно тепло. После четырёх дней леса тепло ощущалось почти физически — как что-то плотное и обволакивающее. Родин остановился в дверях на секунду просто чтобы принять это. Тело реагировало раньше головы — напряжение в плечах, которое накапливалось дни, немного сдвинулось на задний фон. Совсем немного, но заметно.

Комната была большой по деревенским меркам — две лавки вдоль стен, стол и печь. На полу — соломенные подстилки, на них лежали и сидели люди. Родин считал автоматически: один, два, три, четыре, пять.

Пятеро. Ещё двое у стены — один спал, другой смотрел в потолок с тем взглядом которым смотрят, когда смотреть больше некуда.

Итого семь — как и сказал старик.

Разные — по возрасту, по виду. Пехота, судя по петлицам. Один был артиллерист. Один — без петлиц вообще, в разодранной гимнастёрке которую латали дважды. Все измотанные, но не сломанные. Люди в котле после третьей недели — это видно сразу. В них есть что-то, что очень сложно описать словами. Первая паника прошла, отчаяние тоже как-то переварилось, осталась только тихая упрямая воля идти дальше потому что это единственное что имеет смысл.

На Родина и его людей смотрели — без враждебности и радости, а просто оценивающе. Чужие пришли — кто такие, что умеют, звание, возраст.

Этот взгляд Родин определил сразу. Он и сам так на всех смотрел.

Военфельдшер уже сидела рядом с Дёминым и разматывала повязку — быстро, но осторожно. Дёмин сидел прямо и смотрел куда-то в стену, не на ногу. Это был его способ терпеть — не смотреть на то что болит.

Родин пристроился на краю лавки у стены и просто сидел. Позволил себе просто сидеть — первый раз за четыре дня. Это требовало некоторого усилия. Тело за четыре дня привыкло к движению, к постоянной лёгкой готовности двигаться дальше или прятаться, и теперь не вполне понимало что от него хотят. Он положил руки на колени и закрыл глаза.

Ковальчук встал у стены, как всегда, немного отдельно. от остальных. Петров сел на пол у двери, подтянув колени к груди. Маленький, в этой позе он выглядел особенно молодо — почти мальчиком. Восемнадцать лет в большой комнате среди чужих взрослых людей.

Один из лежавших на полу — немолодой, с перебинтованной рукой — приподнялся на локте и посмотрел на Родина.

— Откуда? — спросил он, просто так. Скорее всего, чтобы начать разговор.

— С востока, — ответил Родин. — Четыре дня.

— Видели что-нибудь?

— Поляну с немецким грузовиком. Болото. Дорогу с немецкими следами, трёхдневной давности.

Тот кивнул и задумался, видимо переваривая полученную информацию.

— Патрули?

— Ни одного.

Это вызвало лёгкое движение в комнате — люди переглянулись, не все, но несколько точно. Хорошая новость. В котле хорошие новости весят много, даже маленькие.

— Мы здесь второй день, — сказал немолодой. — До этого шли от Ельни. Восемь дней.

Восемь дней. Родин ничего не сказал. Восемь дней из-под Ельни — это значит они видели то что было на западном фланге котла. Там было хуже. Это он знал точно. Эти странные знания на "подкорке", которые часто возникали у него в сознании и не давали покоя. Там немцы стянули больше сил, там плотность была выше, там выходили группами по ночам и не все они возвращались.

Многие не возвращались...

Восемь дней — и они здесь, живые и относительно целые. Это значило что они умели идти и умели выживать.

Военфельдшер работала молча. Родин смотрел на неё краем глаза — не пристально, просто наблюдал. Она разматывала повязку без спешки, но и без лишних движений — каждое движение было точным и нужным. Видно что делала это много раз.

Когда повязка сошла, она осмотрела рану. Потом что-то тихо произнесла под нос. Это было не какое-то определенное слово, просто звук, но было в нем что-то такое, что Родину не понравилось.

Дёмин всё так же смотрел в стену.

— Больно? — спросила военфельдшер.

— Терпимо, — ответил он.

— Терпимо это как?

— Так, как и сказал, — Дёмин пожал плечами.

Она посмотрела на него коротко — не на рану, а именно на паренька.

Этот взгляд был другой — не медицинский, а просто человеческий, после чего вновь вернулась к ране.

— Четыре дня?

— Ага, - кивнул Дёмин.

— Шёл?

— Как мог.

— Понятно, — коротко произнесла она, а затем встала и взяла свою сумку, после чего начала в ней копаться, доставая изнутри все нужное.

Вскоре, она приступила к ране.

Дёмин на этот раз закусил губу. Значит, не просто больно, а очень больно. Когда человек который умеет терпеть всё—таки закусывает губу, это в первую очередь говорило о том, что все очень серьезно.

Родин смотрел на это и думал о том, что правильно сделал, что пошёл к деревне сегодня, а не завтра.

Завтра могло быть поздно. Не в смысле смерти, нет Дёмин бы не умер, но заражение делало своё тихо и терпеливо, и к тому моменту когда начнешь это осознавать — будет уже поздно.

Решение идти сюда было правильным.

Это было приятно — не потому что он хотел быть правым, а потому что это значило что его карта в голове "работает". Он мог на нее полагаться, и делать это можно было и завтра и вообще...

Начало темнеть. Октябрь не давал много дневного света, и сегодняшний день не был исключением. В комнате горела одна свеча, и длинных теней, что появлялись из-за ее свечения в комнате, было больше чем самого света.

Родин сидел и слушал.

Комната была тихой, но живой. Дыхание людей, потрескивание печи, звук ветра. Кто—то во сне перевернулся и вздохнул. Военфельдшер работала с Дёминым. Ковальчук у стены смотрел в окно.

Петров не спал. Родин это почувствовал — то же ощущение что и в овраге ночью. Незримое напряжение бодрствующего человека. Он сидел у двери, подтянув колени, и смотрел на военфельдшера. Не так как смотрят на красивую женщину, и не так как смотрят на врача. Как—то иначе. Родин не мог определить точно. Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то такое, что не выражается словами у восемнадцатилетнего.

Может, она напоминала ему кого—то.

Может, он просто никогда не видел как делают такую работу — спокойно, уверенно, без страха.

Военфельдшер закончила с повязкой и завязала. Сказала что—то Дёмину — тихо, Родин не расслышал.

Паренёк кивнул. Она поднялась и убрала инструменты в сумку — методично, каждый предмет на своё место.

Потом она подошла к Родину.

Встала перед ним и посмотрела на него с тем же прямым, оценивающим взглядом. Не агрессивным, просто взглядом человека который не привык зазря тратить, как своего, так и чужого времени.

— Вы командир? — спросила она.

— Да.

— Как дальше пойдёте?

— На север. Там коридор.

— Когда?

— Завтра утром, — сказал Родин.

Она кивнула. Это было согласие — не формальное, а настоящее. Как будто она тоже взвесила варианты и пришла к тому же выводу.

— Меня зовут Старцева, — сказала она. — Надежда Старцева. Военфельдшер.

— Родин.

— Я знаю. Вы сказали у двери.

Пауза. Она всё ещё стояла перед ним.

— Здесь семь человек, — сказала она. — Трое не могут идти быстро. Один вообще едва ходит — нога сломана, это не осколок, это перелом. Плохо срастается.

— Я понял.

— Вы говорите что знаете про коридор.

— Да.

— Откуда?

Родин на секунду остановился. Это был тот вопрос который он не мог ответить честно — не потому что хотел скрыть, а потому что честный ответ звучал бы странно. Потому что просто знаю, карта в голове, откуда не помню — это не тот ответ который нужен человеку который стоит перед тобой с семью ранеными людьми и хочет знать стоит ли тебе доверять.

— Из разведданных которые были до окружения, — сказал он. — Я помню примерную диспозицию.

Это было не совсем ложью. Это была версия правды, которую можно было объяснить.

Старцева смотрела на него ещё секунду. У неё был взгляд человека который умеет читать людей — не как умение из книжки, а как навык из практики. Хорошая черта для военфельдшера.

— Хорошо, — ответила она, после чего повернулась и ушла к своей сумке.

Родин посмотрел ей вслед.

Надежда Старцева. Военфельдшер. Двадцать пять лет, может чуть больше. Здесь с семью людьми, двое из которых едва ходят. Уже второй день в деревне — значит решение остаться здесь она приняла сама, и приняла его потому что двое едва ходили. Не бросила. Осталась.

Это говорило о ней больше чем любой разговор.

Ночь пришла плотная, беззвёздная — небо было такое же как всё утро, только теперь чёрное вместо серого. Ветер к вечеру усилился и тихонько перебирал ставни, ища щели.

Найдет — не найдёт, всё равно будет искать. Ветру в октябре нечего делать кроме этого.

Люди в комнате укладывались спать по—разному.

Пятеро из тех что пришли раньше — по-сложившемуся порядку—каждый знал своё место. Тот, что едва ходил — со сломанной ногой, лежал у стены, ближе к печи. Это было очевидно и правильно, поэтому никто не занимал это место.

Раненый с перевязанной рукой — у другой стены. Остальные — как придётся. Без споров и разбирательств. Люди которые несколько дней живут рядом — притираются не через разговоры, а через быт. Через то как укладываются и встают, через то сколько места занимают, через то как молчат.

Дёмин улёгся на лавку — медленно, осторожно устраивая ногу. Лёг и закрыл глаза почти сразу. Нога его болела — Родин это знал, но тело требовало сна сильнее чем боль требовала внимания. Молодые умеют так засыпать несмотря на боль. Может, это тоже своего рода защита — тело умнее головы, знает что сейчас нужнее.

Ковальчук лёг не сразу. Долго сидел у стены, смотрел на огонь в печи. Дверца была приоткрыта и огонь делал тени живыми, двигая их по стенам. Что он думал — невозможно было сказать. Может, о Минске. Может, ни о чём конкретном, просто смотрел в огонь, потому что после долгого дня это лучше чем думать.

Петров в какой-то момент пересек комнату и устроился рядом с лавкой, где лежал Дёмин. Не вплотную, но рядом.

При этом, сделал это так тихо, что никто даже внимания на него не обратил. Просто пересел и так и остался, обхватив колени руками. Что-то в этом жесте было детское — не в плохом смысле, просто в человеческом. Человек всегда тянется к тому, с кем ему чуть спокойнее. Даже если не осознаёт этого.

Старцева не ложилась.

Она сидела у стола где горела свеча и писала что-то в маленькую тетрадку. Родин не знал что. Может, медицинские записи. Может, что-то другое. Люди которые ведут записи в таких условиях — особенные люди. Это требует веры в то, что запись будет иметь значение потом. Что она будет прочината. Что человека, кто ее писал услышат.

Родин сидел у стены и смотрел на всё это.

Комната была полна людей — одиннадцать человек, считая его самого и при этом была тихой. Тишина людей которые устали и знают что завтра снова нужно идти. Это особая тишина — не мёртвая, а просто экономная. Слова стоят сил, а силы нужны завтра.

Он думал о том что изменилось за четыре дня.

Утром первого дня он лежал один в лесу, не знал кто он такой, не знал где он. У него было имя в военном билете и пустота там где должна быть жизнь. Вот и всё.

Сейчас он сидел в тёплой комнате, в которой спали и дышали одиннадцать человек — и часть из них завтра пойдут за ним. Не потому что он приказал. Потому что он знает куда идти.

Этого пока хватало.

Свеча догорела — без предупреждения, просто в один момент была и в следующий момент её не стало. Старцева закрыла тетрадку в темноте, по памяти и легла.

В комнате стало совсем темно — только слабое мерцание из щели печной дверцы. Огонь там ещё жил, просто тихо, уже не для тепла а просто потому что дрова ещё не догорели.

Родин лёг на пол — места на лавках не было, и он не стал претендовать на них Подложил под голову скатанную шинель и закрыл глаза.

он слушал комнату.

Дыхание. Все одиннадцать человек дышат по-разному. Ровное, глубокое и чуть хрипловатое у того — с перебинтованной рукой. Лёгкое, почти неслышное у кого-то у стены. Дёмин дышал ровно. Всё-таки уснул несмотря на ногу. Ковальчук тоже — его дыхание было узнаваемо. Петров...

Петров не спал. Опять.

Родин слушал.

Петров лежал тихо, но не спал. То особое напряжение бодрствующего человека — оно было и сейчас. Что он думал, о чём — неизвестно. За четыре дня он не сказал почти ничего, и это молчание было уже не просто характером. Это было что-то другое. Что-то запертое.

Родин думал — может, оно само откроется. Когда человек готов, слова сами приходят. Такие замки насильно не вскрывают. Можно только дать время и не делать вид что ничего нет.

Он оставил эту мысль и перешёл к другой.

Думал о завтрашнем маршруте. Утром нужно было выйти раноутром. Не потому что темнота лучше — просто рассвет это момент когда патрули сменяются и внимание рассеяно. Это знание тоже было у него где-то на подкорочке.

Теперь их не четверо а больше. Одиннадцать. Это всё меняло. Одиннадцать человек идут медленнее чем четверо, шумят больше и прятататься будет гораздо труднее. Двое с плохими ногами — Дёмин и тот со сломанной. Двое в принципе медленные по состоянию. Остальные — боеспособны, настолько, насколько можно быть боеспособным после трёх недель в котле.

Он думал о маршруте. Северо-восток первые два километра, потом взять левее, обойти холм который карта обозначала как открытый с запада. Потом опушка— длинная и километра три идти по ней краем. Там немецкий разъезд был три дня назад, по следам на дороге. Три дня — значит могут быть снова. Значит, идти быстро и не задерживаться.

Потом ещё два километра лесом — густым, удобным, а там уже граница коридора. Там должна быть брешь. Там — выход.

Должен быть.

Это слово — «должен» — остановило его на секунду. Карта в голове говорила «есть». Но карта в голове не обновлялась в реальном времени. Она была статичной — слепок того что он когда-то знал. За четыре дня что угодно могло измениться. Немцы двигали позиции. Корректировали линию. Затягивали узлы в котле.

Он знал что коридор был. Он не знал наверняка что коридор есть сейчас.

Это была честная мысль и он её принял, не стал загонять вглубь. На войне нет гарантий. Есть только лучшие и худшие варианты, и ты выбираешь лучший из того что имеешь. Коридор — лучший вариант. Всё остальное хуже. Значит, идёшь туда.

Он перестал думать о маршруте — не потому что закончил, а потому что на сегодня было хватит. Остальное утром.

Он закрыл глаза.

Огонь в печи догорал тихо. Ветер перебирал ставни.

Одиннадцать человек дышали в темноте.

Утро пришло раньше чем казалось — или он проспал глубже чем думал. Такое бывает когда первый раз за несколько дней спишь в тепле. Тело берёт своё.

Родин открыл глаза и в первую секунду не понял где он. Потолок был деревянный — другой, не тот что в первой деревне, — и запах другой, много людей в одной комнате.

Потом память вернулась. Деревня. Второй дом. Одиннадцать человек.

Было ещё темно, но не полностью — за ставнями угадывалось предрассветное серое небо. Четыре часа утра, может пять.

Он поднялся.

Старцева уже не спала — сидела у погасшей свечи и смотрела в стол. Или думала. Трудно было сказать. Когда она услышала что Родин встаёт — повернулась и посмотрела на него.

Ничего не сказала. Он тоже.

Родин подошёл к окну и осторожно приоткрыл ставень — на два пальца. Двор был пустой. Трава в инее — первый настоящий иней, а не просто роса. Значит ночью было холодно, градуса три-четыре. Следов на дворе свежих не было — только их собственные, вчерашние.

Родин закрыл ставень и повернулся к комнате. Старцева смотрела на него.

— Выходим утром, — сказал он тихо. — Как рассветёт.

Она кивнула.

— Нога? — спросил он.

— Обработана. Ходить сможет, но не быстро.

— Быстро не нужно. Нужно ровно.

Она кивнула снова — не соглашаясь с ним, а подтверждая что поняла. Разница была небольшой, но была.

Родин сел обратно и стал ждать рассвета.

Пока ждал — думал о Старцевой.

Не о ней лично, а о том что она делает здесь. Семь человек, двое еле ходят, у одного сломана нога. Она могла уйти. Одна. Без них.

Не ушла.

Это требовало либо особого человека, либо особого понимания своего места. Или и то, и другое вместе.

Родин подумал что второе вероятнее. Особый человек это слишком красиво и слишком редко. Понимание своего места — это то что воспитывается и выбирается. Она выбрала остаться потому что она фельдшер и эти семь человек — её.

Комната начинала просыпаться . Медленно, как просыпается всё живое. Сначала кто-то перевернулся. Потом кашель. Потом тихое движение у стены.

Ковальчук встал без звука, как всегда, и подошёл к Родину. Встал рядом молча. Смотрел в окно хотя ставень был закрыт. Просто стоял рядом, и в этом «рядом» было что-то спокойное. Человек который понимает что сейчас нужно просто стоять рядом и ждать.

Дёмин проснулся тихо — так же как засыпал, плавно, без рывка. Сел, посмотрел на ногу. Просто взглянул, не трогая, а потом поднял взгляд и увидел Родина у стены.

— Уходим? — спросил он тихо, чтобы не разбудить остальных.

— Скоро, — ответил Родин. — Как нога?, — Нормально.

Пауза.

— Терпимо, — произнес Дёмин, Поправив самого себя. — Хуже чем вчера. Но ходить можно.

Это была честность без жалобы. Родин принял её именно так.

— Старцева сказала — держать сухой насколько возможно. Сегодня постараемся.

Дёмин кивнул.

Больше они об этом не говорили.

***

Выходили в шесть утра — ещё в темноте, но уже с тем серым предрассветным светом который даёт ориентиры не хуже фонаря если знаешь куда и на что смотреть.

Теперь их было одиннадцать.

Родин это почувствовал сразу — не количеством, а весом. Одиннадцать человек двигаются иначе чем четверо. Больше звуков, больше случайных движений, больше мест где цепочка может разорваться или замедлиться.

Это не плохо — это просто по-другому, и к этому нужно приспособиться.

Он шёл первым. За ним — Дёмин, потом Петров. Старцева шла в середине — по её собственному решению, она встала туда сама, поближе к тем кто двигался медленно. Сзади шел Ковальчук — замыкающим, как всегда.

Остальные семеро распределились между ними — по-своему, по какому-то негласному порядку, который сложился за ночь. С перевязанной рукой шёл рядом с артиллеристом. Со сломанной ногой шёл с самодельным костылём, сделанным ещё до них, крепким и с перекладиной из берёзовой ветки. Двигался медленно, но ровно, с той же экономией усилий которая была у Дёмина.

Люди которые долго терпят — начинают двигаться одинаково.

***

Лес принял их без церемоний.

Первые полчаса шли молча — и это было правильно, утреннее молчание, когда тело ещё не совсем проснулось и слова кажутся лишними. Туман стелился низко, деревья выступали из него медленно, один за другим, как будто лес строился прямо перед ними по мере движения.

Родин думал о маршруте.

Два километра на северо-восток — там открытый холм, его нужно обойти слева. Потом опушка — длинная, три километра, идти по ней в лесу, не выходя. Там был разъезд три дня назад — может быть снова, может нет. Потом ещё два километра лесом, и там — коридор.

Должен быть.

Он поймал себя на этом «должен» и снова отложил его в сторону. Сейчас это слово не помогало. Думать о том чего не знаешь — пустая трата времени, думать о том что перед тобой — полезная.

Перед ним был лес. Мокрый, тихий, октябрьский.

Он шёл, а за ним остальные.

Примерно через час Старцева догнала его — не нарушая строя, просто ускорилась на несколько шагов и пошла рядом.

— Соболев к полудню начнёт замедляться, — произнесла она. — Его нога не выдержит такого темпа. Надо планировать остановку.

— Соболев это тот, что со сломанной ногой? - спросил Родин и его собеседница молча кивнула.

Он задумался.

— В полдень будем на опушке, — ответил Родин. — Там остановимся.

— Хорошо.

Она секунду помолчала, а затем спросила:

— Вы всегда так идёте? Первым?

— Да.

— Почему?

Он подумал. Не долго, потому что ответ был очень простым.

— Потому что знаю куда.

Она кивнула, а затем смерила оценивающим взглядом.

— Я ночью смотрела на вас, — произнесла она. — Вы спали очень мало.

— Думал о маршруте.

— Я понимаю, — Старцева сделала небольшую паузу. — Я тоже не сразу уснула. Думала о своих.

— О семерых?

— О семерых. — Она произнесла это просто, без пафоса. — Когда они стали моими, я не заметила. Просто в какой-то момент они ими стали. И все.

Родин посмотрел на неё боковым зрением. Она шла ровно, смотрела вперёд.

— У меня так же, — сказал он. — С моими тремя.

— Да, я видела.

Они шли рядом ещё немного молча. Потом Старцева чуть замедлила шаг и вернулась к своему месту в середине цепочки.

Родин думал о том что она сказала — «в какой-то момент они стали мои». Именно так. Без договора, без решения. Просто стали — и всё.

Он знал это чувство. Узнал его за четыре дня.

К опушке вышли в начале двенадцатого.

Она была именно такой как он помнил — длинная, ровная, берёзы с одной стороны и открытое поле с другой. Поле было серым, с полёгшей прошлогодней травой, без единого укрытия. По нему идти нельзя — это было очевидно с первого взгляда.