Стальное братство. Огонь над Вязьмой.

Родин вышел.

Дёмин сидел в сенях, дожидался его — без жерди, просто сидел, вытянув ногу. Поднял взгляд когда вошёл.

— Ну как вы? — спросил он.

— Нормально. Говорят — жить можно.

— Это хорошо, — произнёс Дёмин серьезным тоном. — Это главное.

Родин посмотрел на него. Этот парень из деревни под Воронежем который пошёл в военкомат пешком двадцать километров. Который лежал под берёзой с осколком в ноге и у которого пар шёл изо рта. Который шёл шесть дней и ни разу не сказал что не может.

— Напишешь матери? — спросил Родин.

Дёмин помолчал секунду. Потом кивнул.

— Напишу. Сегодня же и напишу.

— Напиши.

Дёмин посмотрел на него — не как смотрят когда хотят что-то сказать. Как смотрят когда всё уже сказано.

— Вы куда теперь? — спросил он.

— Бригаду найду. Если цела. Если нет — куда пошлют.

— А нас с вами не возьмут?

Родин посмотрел на него. Потом на Ковальчука который стоял в дверях и слушал — без выражения, но слушал.

— Не знаю, — сказал Родин честно. — Решать не мне.

— Жаль, — произнёс Дёмин просто.

Ковальчук ничего не сказал. Но что-то в нём — в том как он стоял, в том как смотрел — было согласным с этим «жаль».

Петрова Родин нашёл у дальнего конца деревни.

Парень сидел на камне у обочины и смотрел на дорогу. Дорога уходила на восток — прямая, грунтовая, с колеями от техники. Туда откуда они пришли. Или туда куда шли — смотря как смотреть.

Родин подошёл и сел рядом — не на камень, просто на землю, рядом.

Молчали.

Ветер шёл с востока, холодный, ровный. Октябрь на исходе — через неделю, может через две, ляжет снег. Настоящий, не тот мокрый который они видели в овраге. Настоящий зимний снег.

— Домой написать есть кому? — спросил Родин.

Петров помолчал. Потом сказал:

— Мать. Под Тулой.

— Напишешь?

— Напишу.

Тишина.

— Товарищ капитан, — произнёс Петров. Медленно, как будто каждое слово проверял перед тем как выпустить.

— Что?

— Я когда связным был... — он остановился. Начал снова. — Я много видел. Пока ходил. Между позициями. — Пауза. — Много такого.

Родин не торопил. Сидел и ждал.

— Я думал что перестану. Видеть. Что привыкну. — Петров смотрел на дорогу. — Не перестал.

— Хорошо, — сказал Родин.

Петров повернул к нему голову — быстро, удивлённо.

— Хорошо? — переспросил он.

— Хорошо, — повторил Родин. — Что не перестал. Это значит ты человек. Это важнее чем думаешь.

Петров смотрел на него ещё секунду. Потом снова повернулся к дороге.

Молчание было долгим. Не неприятным — просто долгим. Таким которое бывает когда сказано что-то весомое и нужно время чтобы оно легло.

— Мать пирогов пекла, — сказал Петров наконец. Тихо, почти себе. — С картошкой и луком. Я всегда говорил — с луком невкусно. А она всё равно с луком. — Пауза. — Теперь думаю — какая разница. Лишь бы были пироги.

Родин ничего не сказал. Слушал.

— Лишь бы были, — повторил Петров — ещё тише, почти беззвучно.

Они сидели и смотрели на дорогу.

Где-то за деревней гудел мотор грузовика. Артиллерия — далёкая, восточная — ударила три раза подряд, потом умолкла. Ветер принёс запах дыма и горячей каши из полевой кухни. Живые запахи. Настоящие.

Родин думал о том что этот парень сказал своё — первый раз за все это время, пока он был вместе с ним.

— Пироги будут, — сказал Родин.

Петров посмотрел на него.

— Вы опять говорите как будто точно знаете.

— Не точно, — сказал Родин. — Но говорю.

Петров немного помолчал. Потом что-то случилось с его лицом — почти незаметно, почти ничего. Но уголки губ сдвинулись. Не улыбка — что-то перед улыбкой. Что-то что бывает когда человек ещё не улыбается, но уже почти готов.

Это было достаточно.

***

Вечером собрались все четверо.

Не намеренно — просто так получилось. Дёмин вышел из дома, Ковальчук стоял у ворот, Петров подошёл с той стороны где сидел. Родин был у танков и тоже подошёл. Просто потому что время совпало.

Встали вчетвером у забора. Смотрели на деревню — на огни в окнах, на силуэты людей, на небо которое темнело над крышами.

Молчали. Это было привычное молчание. За шесть дней они научились молчать вместе — не потому что нечего сказать, а потому что иногда молчание само по себе и есть разговор.

— Завтра куда? — спросил Дёмин.

— Меня направят к бригаде, — сказал Родин. — Или куда скажут. Не знаю ещё.

— А нас?

— Вас распределят отдельно. По частям.

Дёмин кивнул. Принял это как факт. Без лишних слов.

Ковальчук смотрел на небо.

— Звёзды, — произнёс он вдруг.

Родин поднял голову. Облака разошлись — не полностью, но в одном месте, над самым горизонтом — открылся кусок чистого неба. Тёмного, глубокого, со звёздами. Две или три — не созвездие, просто несколько точек света.

Первые звёзды за шесть дней.

— Рано в этом году, — сказал Дёмин — и это было не про звёзды, но все поняли.

— Рано, — согласился Ковальчук.

Петров молчал. Смотрел наверх.

Они стояли и смотрели на звёзды — четверо у деревенского забора, в октябре сорок первого, в деревне которую Родин не знал по имени и которая стала их точкой выхода.

Родин думал о том что завтра это закончится — эта четвёрка, этот порядок, эти шесть дней. Каждый пойдёт своим направлением. Дёмин останется здесь пока не заживёт нога, потом — куда пошлют. Петров пойдёт к новому командиру. Ковальчук — к танкам, к другой машине, к другому экипажу.

И он сам. К бригаде. К стали.

Это правильно. Это именно так и должно быть.

Но сейчас — сейчас они стоят вместе и смотрят на три звезды в разрыве облаков. И это тоже правильно. Это тоже — именно так и должно быть.

— Спать надо, — произнёс Ковальчук.

— Надо, — согласился Дёмин.

Никто не двигался ещё минуту.

Потом Дёмин хмыкнул тихо — не смешливо, просто так, как хмыкают когда что-то понятное делается ещё понятнее.

— Крым всё-таки увижу, — сказал он. Не вопросительно. Утвердительно. — Решено.

— Решено, — сказал Родин.

Петров кивнул — медленно, серьёзно. Как будто это было соглашение, которое теперь зафиксировано.

Ковальчук ничего не сказал. Но из-за усов что-то сдвинулось в его лице — едва заметно, ровно настолько чтобы было и ровно настолько чтобы не обязательно было замечать.

Они разошлись по местам.

Родин остался стоять ещё немного.

Смотрел на небо. Облака снова сходились — медленно, плотно, октябрьски. Звёзды гасли одна за другой, поглощаемые серым. Через минуту неба не стало — только ровная тёмная пелена как всегда.

Но они были. Только что — были.

Родин опустил голову.

Деревня жила своей ночной жизнью. Кто-то нёс что-то через двор. Вдалеке — голоса, неразборчивые. У дома напротив — огонёк папиросы, потом потух.

Он подумал о том что у него нет прошлого. Что белая пустота никуда не делась и, наверное, не денется. Что завтра придётся снова объяснять — контузия, Вяземский котёл, четвёртая бригада.

Потом подумал о другом.

Шесть дней. Один человек в лесу без памяти и без имени — и шесть дней спустя, тридцать человек в безопасности. Это было не потому что был план. Не потому что кто-то назначил. Потому что он пошёл на восток, а не на запад. Потому что не прошёл мимо человека под берёзой. Потому что карта в голове сказала — коридор — и он пошёл туда.

Это было всё что у него есть. И это оказалось достаточно.

Пока — достаточно.

Он пошёл спать.

Завтра — новый день. Новый маршрут. Новая задача.

Конец седьмой главы.

Глава 8

Глава 8

Штаб располагался в школе.

Небольшое кирпичное здание на краю деревни — два этажа, выбитые стёкла в нескольких окнах были заложенные досками. На стене у входа — карта в деревянной раме, непонятно откуда взявшаяся и почти облезшая. Над дверью — ничего, никакой таблички. Просто дверь, к которой шли люди с бумагами и от которой уходили с другими бумагами или без них вовсе.

Родин дождался своей очереди.

Их было несколько человек в коридоре — все из котла. Он понял это без слов, просто по тому как они сидели. Не как люди которые ждут в обычной очереди — а как люди которые умеют ждать потому что научились на это тратить по минимуму.

Он сидел и смотрел на дверь.

За последние два дня — с момента как они вышли к поляне с советскими солдатами, как добрались до этой деревни, как Дёмина и Соболева забрал настоящий военный врач, многое изменилось и ничего не изменилось одновременно. Люди разошлись. Воронов сдал свою группу и ушёл куда-то с докладом — молодой, деловой, с той же усталостью в лице, но с чем-то другим в осанке.

Ковальчук был где-то в деревне. Его не приписали ни к какой части — сказали ждать. Он ждал, как умел: молча и никому не мешая.

Петров получил направление в штаб связи — там его знали по документам, там была его часть. Её останки. Уходя, он остановился рядом с Родиным на несколько секунд.

Ничего не сказал. Просто остановился.

Родин посмотрел на него.

— Иди, все будет хорошо, — произнес капитан.

Петров кивнул. И пошёл. Не оглядываясь — это было правильно. Это было его, Петровское. Он умел уходить не оглядываясь. Не потому что не было за чем, а потому что понимал — не надо.

Дёмин был в медпункте. Нога требовала настоящего лечения — это сказал Соколов ещё на поляне. Может, несколько дней, может неделю. Родин заходил к нему вчера вечером. Дёмин лежал на нормальной кровати с нормальной подушкой, в тепле, и смотрел в потолок с тем особым выражением человека которому разрешили наконец не идти.

— Письмо написал? — спросил Родин.

— Написал. Еще вчера, — ответил Дёмин. — Санитарка обещала отправить.

— Хорошо, - ответил капитан и воцарилась неловкое молчание

— Вы как? — спросил Дёмин, первым нарушив неуютную тишину.

— Нормально. Сегодня в штаб.

— Нога ваша как?

Родин удивился вопросу, а потом понял. Не нога, конечно. Дёмин имел ввиду голову. А вернее будет сказать — память.

— Так же, — сказал он.

Дёмин кивнул.

— Когда выпишут — куда? — спросил Родин.

— Сказали, к своим. Восстановят часть или в другую определят. — Дёмин немного помолчал. — Я бы хотел опять куда-нибудь, где нужно идти. Это я умею.

— Умеешь, — подтвердил Родин.

Больше ничего существенного сказано не было. Родин попрощался — коротко, без лишнего и ушёл. Дёмин не провожал взглядом. Лежал и смотрел в потолок. Это было правильно.

***

Дверь наконец открылась.

— Следующий.

Родин встал и вошёл.

Кабинет был бывшим классом — парты сдвинуты к стенам, посередине стол, за столом майор. ДНе Баранов — другой. Помоложе, с острым внимательным лицом и карандашом в руке.

— Садитесь. Документы.

Родин положил военный билет на стол.

Майор взял, открыл. Посмотрел. Не быстро и внимательно. Потом поднял взгляд.

— Родин Алексей Тимофеевич. Четвёртая танковая бригада, — он сделал паузу. — Как вышли?

— Пешком. Шесть дней от места подбития машины.

— Машина?

— Т-34. Подбита. Ориентировочно двадцать второго октября, западнее Вязьмы. Точные координаты не восстановлю, но примерный квадрат дам.

Майор кивнул, что-то начал писать.

— Экипаж?

— Трое ушли, при мне оставили записку. Механик-водитель Кузов. Двоих по именам не помню.

Майор записывал.

— Почему не помните двоих?

Родин помолчал секунду.

— Контузия. При эвакуации из машины. Потеря части памяти — ретроградная амнезия. Личный состав не восстанавливаю, оперативные знания сохранены.

— Медицинское освидетельствование?

— Проведено. Вчера. Рапорт прилагается.

Он положил на стол бумагу. Соколов оформил накануне, аккуратно и с печатью.

Майор взял, прочёл. Кивнул.

— Выход из окружения через северный коридор?

— Да. С группой — тридцать один человек на момент выхода. Из них двое раненых. Потерь при выходе нет.

Майор поднял взгляд от бумаг с тем особым выражением которое бывает когда цифра удивляет.

— Тридцать один — сами собрали?

— Четверо были изначально. Одиннадцать — с военфельдшером Старцевой в деревне. Остальные — на промежуточной точке с лейтенантом Вороновым.

— Старцева, Воронов — ваши подчинённые?

— Нет. Собственные группы. Я шёл в авангарде — знал направление.

Майор снова что-то записал. Родин сидел и ждал.

Обычная жизнь тыла. После шести дней котла это звучало как другой мир.

— Четвёртая бригада, — сказал майор не поднимая взгляда. — По последним данным, соединение выведено на переформирование. Часть личного состава сосредоточена в Серпухове.

Родин принял это спокойно.

— Туда направите?

— Пока нет, — майор наконец поднял взгляд. — Пока здесь. Ещё двое суток. Потом — в зависимости от обстановки. Возможно, действительно в Серпухов. Возможно, другое назначение — танкисты нужны везде.

— Понял.

— Вопросы?

Родин подумал секунду.

— Механик-водитель Ковальчук Михаил Михеевич. Из котла, вышел со мной. Опытный — ещё под Минском в июне выходил. Если есть возможность, то можете направить в одну часть?

Майор посмотрел на него и что-то в этом взгляде было другое.

— Запишу, — сказал он. — Не обещаю, но запишу.

— Спасибо.

— Свободны.

Родин встал. Забрал военный билет и повернулся к двери.

— Родин, — сказал майор.

Он остановился.

— Тридцать один человек, — сказал майор. — Из котла. Без потерь при выходе, — он сделал паузу. — Это хорошая работа.

Родин кивнул, а затем повернулся и молча вышел.

Ковальчук ждал у крыльца.

Стоял, опираясь о перила, смотрел на улицу.

Когда Родин вышел он повернул голову.

— Ну как?

— Нормально. Ждём двое суток. Потом решат.

Ковальчук кивнул.

— Про меня спросили?

— Попросил, чтоб в одну часть. Не обещали.

Ковальчук снова кивнул — без разочарования, просто принял как информацию.

— Дёмин как? — спросил он.

— Лежит. Письмо написал, — ответил ему Родин.

— Это хорошо, — произнёс Ковальчук.

Помолчали.

Улица перед штабом жила своей жизнью — кто-то пробегал с папкой, у ворот стоял грузовик с работающим двигателем, двое солдат несли ящики от одного дома к другому. Обычный тыловой день. После шести дней котла это ощущалось как что-то немного нереальное — не плохое, просто другое. Слишком много людей которые никуда не бегут. Слишком много движения без спешки.

— Куда тебя определили? - спросил капитан.

— В общий барак. — Ковальчук кивнул куда-то за угол. — Там их много таких, вышедших. Ждут распределения. Нары нашлись.

Родин посмотрел на него. Ковальчук стоял так же как всегда — прямо, без суеты, с тем ровным видом человека которого обстоятельства не удивляют. Два дня ожидания, нары в бараке, неизвестность — всё это принималось как должное. Просто очередной отрезок пути.

— Ты как вообще? — спросил Родин.

Ковальчук посмотрел на него коротко — с тем выражением когда вопрос неожиданный не потому что странный, а потому что редкий.

— Нормально, — ответил он.

— Это значит что нормально, или это значит что не хочешь говорить?

Ковальчук помолчал секунду. Потом сказал:

— Это значит нормально, — он сделал паузу. — Я умею ждать. Это не трудно.

Родин кивнул. .

Они постояли ещё немного. Грузовик у ворот наконец тронулся и уехал, выпустив из выхлопной трубы облако чёрного дыма. Холодный воздух разнёс его быстро.

— Ты домой напишешь? — спросил Родин.

Ковальчук не ответил сразу. Долгая пауза — не та которая означает что человек не хочет отвечать, а та когда обдумывает.

— Есть кому писать, — сказал он наконец. — Жена. В Казани, — он сделал паузу. — Мы не виделись с июня. С самого начала.

— Напиши.

— Напишу, —спокойно произнес Ковальчук. — Сегодня вечером напишу.

Это было сказано просто — без торжественности, без ощущения что это важное решение. Как будто это было давно решено и просто не было времени сделать.

Родин посмотрел на него.

За шесть дней он узнал Ковальчука достаточно чтобы понимать, то что человек говорит мало, это не значит что внутри него пусто. Там было много. Просто хранилось аккуратно, без лишнего доступа. Жена в Казани, которой не было письма с июня. Это было там — тихое, тяжёлое и своё.

Он не показывал это потому что не нужно было показывать. Это было его, и ничье больше.

Родин больше ничего не сказал.

***

Двое суток растянулись иначе чем он ожидал.

Он думал — будет тягостно. Ждать всегда тягостно, когда не знаешь что ждёшь. Но оказалось по-другому. Тело, которое шесть дней шло без остановок, взяло своё — просто потребовало покоя и получило его. Родин спал — по-настоящему, глубоко, без того поверхностного чуткого сна который был в котле.

А ещё он ел, отдыхал и собирался информацию.

Деревня жила вокруг него.

Она называлась Красново — это он узнал это случайно, от кого-то в очереди на кухню. Просто деревня, каких много. Дворов тридцать, колодец у церкви, поле за огородами. Сейчас в ней было людей больше чем домов, и эта плотность ощущалась — в очередях, в запахах, в постоянном движении у штаба.

Родин бродил по деревне без цели, просто так. Смотрел как работает полевая кухня, как механики возятся с машинами у сарая, как двое бойцов чинят забор — непонятно зачем, может просто чтобы делать что-нибудь руками.

Думал о том что здесь, в этой тыловой суете, была своя правда. Не та правда которая была в лесу — острая, одиночная, сведённая к нескольким километрам в день и нескольким людям рядом. Другая. Большая. Много людей, много задач, много движения без конкретного направления — и в этом хаосе что-то держалось. Порядок был — просто другой.

На второй день он нашёл Старцеву у медпункта.

Она стояла у крыльца и смотрела в маленькую книжечку. Судя по всему её блокнот, в который она что-то записывала, прямо стоя.

Она подняла взгляд, когда услышала шаги.

— Завтра уходите? — спросила она.

— Сказали завтра с утра. Грузовик до Серпухова.

— Серпухов, — повторила она. — Там часть?

— Там бригада на переформировании. Или то что от неё осталось.

Она кивнула.

— Соколов говорит что здесь ещё нужны руки, — произнесла Старцева. — На несколько дней. Потом и меня куда-нибудь направят.

— Куда?

— Не знаю. Куда скажут, — она пожала плечами. — Это не важно. Военфельдшеры везде нужны.

Родин посмотрел на неё.

Надежда Старцева стояла у крыльца сельского медпункта в деревне Красново, в ноябре сорок первого, с блокнотом в руках и была на своём месте. Не в смысле судьбы или предназначения. Просто, она здесь нужна и делает что умеет, и этого достаточно.

— Дёмин как? — спросил он.

— Лучше. Воспаление уходит. Соколов говорит через неделю можно будет нагружать ногу, — она сделала паузу. — Он хороший парень, ваш Дёмин.

— Знаю.

— Он вчера вечером попросил бумаги ещё. Говорит — написал матери, теперь хочет написать в военкомат, —Старцева слегка улыбнулась. — Зачем в военкомат, спрашиваю. Говорит — чтобы знали что дошёл. Вдруг они тоже ждут.

Родин подумал об этом. Дёмин, который дошёл с осколком в ноге, теперь пишет в военкомат чтобы те которые его провожали — знали, что он на войне. Это было в нём — это крестьянское понимание что если ты что-то обещал, то обязательно нужно отчитаться. Что люди ждут и нужно дать им об этом знать.

— Правильно делает, — произнёс Родин.

— Правильно, — согласилась она.

Помолчали.

— Я не знаю буду ли я когда-нибудь в Серпухове, — произнесла Старцева. — Война она, — военфельдшер сделала паузу. — Я не знаю...

— Расходятся, — произнес Родин.

— Но это ничего, — ответила она. — Это нормально. Главное что вы вывели людей, - она посмотрела на капитана странным взглядом.

Родин посмотрел на неё. Она смотрела прямо, без сентиментальности — с тем ровным взглядом который был у неё с первой минуты. Человек который говорит что думает и не тратит слов на то чего не думает.

— Спасибо, — сказал он.

— За что? — удивилась она.

— За то что остались с семерыми, — он сделал паузу. — Если бы вы ушли — мы бы не нашли медика в той деревне. Дёмин шёл бы с незаживающей раной дальше.

Старцева посмотрела на него. Потом произнесла:

— Я не оставила бы их. Это не заслуга. Просто так было правильно.

— Это и есть заслуга, — сказал Родин.

Она ничего не ответила. Просто посмотрела на него ещё секунду, потом снова опустила взгляд в блокнот. Разговор был окончен — не потому что она оборвала, а потому что было сказано достаточно.

Родин кивнул и пошёл дальше.

Вечером последнего дня он вернулся к Дёмину.

Медпункт был тихим — время позднее, большинство уже спали. Дёмин не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок с тем спокойным выражением человека которому думается хорошо в темноте.

— Не спишь, — сказал Родин, садясь на краешек лавки.

— Думаю.

— О чём?

Дёмин помолчал. Потом, а потом ответил:

— О том как вернусь. После войны. Приду в деревню, а там всё то же самое. Огород, куры, мать, — он сделал паузу. — А я уже другой, — он произнёс это задумчиво, без тревоги. — Странно будет, наверное.

— Будет, — согласился Родин.

— Но это ведь нормально? - спросил он.

— Нормально — ответил Родин.

Дёмин повернул голову и посмотрел на него.

— Вы завтра уходите?

— Да. С утра.

— В Серпухов?

— В Серпухов.

Дёмин снова посмотрел в потолок.

— Я думал об этом, — произнёс он после небольшой паузы. — Когда шли. Думал — вот человек без памяти, без прошлого, идёт первым и знает куда, — он сделал паузу. — Это странно. Это должно пугать. Но вы не пугались.

— Пугался, — сказал Родин. — Просто не показывал.

— Возможно, — произнёс Дёмин. — Или не пугались, а просто шли. Это одно и то же... Наверное.

Родин задумался.

— Наверное, — согласился он.

— Вы всё вспомните! — вдруг произнес Дёмин вдруг.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — ответил Дёмин.— Просто кажется. Такие вещи не пропадают насовсем. Они просто ждут.

Родин смотрел на него — на этого двадцатилетнего парня из деревни под Воронежем, который шёл шесть дней с осколком в ноге и теперь лежал в медпункте и философствовал о памяти с полной серьёзностью.

— Может, — сказал Родин.

— Точно, — сказал Дёмин и улыбнулся. — Вы же сказали, что я попаду в Крым. Вот и я думаю, что вы память к вам тоже вернётся! — добавил он, а через несколько минут просто уснул.

Может дело было в лекарствах, может в усталости, а может в чем-то другом. Родин этого не знал.

Капитан посидел ещё немного, а затем встал и тихо вышел.

На улице был холодно.

Родин немного постоял на крыльце, а затем отправился спать.

Завтра его ждал трудный день и перед ним, ему следовало хорошо выспаться.

Родин пошёл спать.

Конец восьмой главы.

Глава 9

Серпухов встретил его снегом.

Настоящим, первым — не тем мокрым октябрьским который падал и таял, а ноябрьским, ложащимся плотно, остающимся. Он шёл с утра — ровно, без ветра, крупными хлопьями. Город под ним становился белым медленно, как фотография которая проявляется.

Родин ехал в кузове грузовика — вместе с ещё семью людьми, которых тоже направляли на переформирование. Незнакомые, молчаливые. У каждого своя история, свой котёл, свой выход. Он не спрашивал. Они не спрашивали.

Он смотрел на снег и думал о Серпухове.

Не личные воспоминания — их не было. Просто факты из потока: город на Оке, укреплённый рубеж, линия обороны. В ноябре сорок первого здесь держали Москву — не пустили немцев дальше. Это он знал, как знал всё остальное из этого странного запаса.

Река Ока.

Это слово он слышал раньше — ещё там, в лесу, на второй или третий день. Что-то шевельнулось когда он произнёс его мысленно. Не картинка — просто движение. Как будто кто-то повернулся на звук, но не вошёл в комнату.

Река была чёрной на белом снегу — он увидел её когда грузовик переехал мост. Широкая, медленная, осенняя. Лёд только начинался — тонкий, прозрачный, по краям берегов. Середина реки ещё шла тёмной водой.

Он смотрел на воду и ждал.

Ничего.

Или почти ничего. Что-то — едва уловимое, на самом краю — было. Запах воды, запах речного берега. Детский, что ли...

Он отвёл взгляд.

Грузовик въехал в город.

Часть располагалась на краю — в школьных зданиях и в наспех поставленных деревянных бараках. На плацу стояла техника: несколько Т-34, один КВ с закопчённой бортовой броней, два грузовика с тентами. Живая техника — не подбитая, не на ремонте. Это было хорошо. Это значило что часть формировалась, а не разваливалась.