Контракт с Тьмой

Он пошел за ней. У него не было выбора. Он шел за ней в темноту. Кинжал он спрятал. Кинжал не нужен был. Здесь. Сейчас. Он чувствовал это. Он чувствовал, что это место не для стали. Это место для чего-то другого. Для правды. Для боли. Для того, что он прятал двадцать лет.

Они шли по коридору. Коридор был узким, низким. Стены были влажными. Они блестели в темноте, как кожа. Пахло сыростью. Пахло чем-то сладким. Чем-то, что он не мог узнать.

Она шла впереди. Ее черные волосы струились по спине. Они касались пола. Они были длинными. Длиннее, чем ее тело. Он смотрел на них. Он думал о том, сколько времени нужно, чтобы вырастить такие волосы. Сто лет. Тысячу. Вечность.

Она остановилась. Они стояли перед дверью. Дверь была маленькой, деревянной. Дерево было старым, потрескавшимся. На нем были символы. Символы, которые он не узнал. Они были древними. Древнее, чем этот мир. Древнее, чем боги.

— Там, — сказала она. — Сердце там.

Она открыла дверь.

За дверью была комната. Маленькая, круглая. В центре комнаты стоял алтарь. Алтарь был каменным, черным. На алтаре лежало сердце.

Оно было живым. Оно пульсировало. Медленно. Ритмично. Свет исходил из него. Голубой, холодный свет. Он заполнял комнату. Он делал стены прозрачными. Сквозь стены он видел другие комнаты. Другие коридоры. Другие залы. Весь этот мир был построен вокруг этого сердца. Вокруг этой пульсации. Вокруг этой жизни.

Астарион стоял на пороге. Он смотрел на сердце. Он чувствовал его. Оно звало его. Оно звало всех. Оно звало так сильно, что у него закружилась голова. Он сделал шаг. Потом другой. Он шел к сердцу. Он хотел коснуться его. Он хотел взять его. Оно принадлежало ему. Оно принадлежало людям. Оно было их.

— Не трогай, — сказала она.

Он остановился. Он не понимал. Он не понимал, почему нельзя. Сердце было здесь. Оно было рядом. Он мог взять его. Он мог уйти. Уйти отсюда. Уйти из этого мира. Уйти из этой тьмы.

— Посмотри, — сказала она. — Посмотри внимательно.

Он посмотрел. Он посмотрел на сердце. Он посмотрел сквозь него. За сердцем было что-то. Что-то, чего он не видел раньше. Что-то, что было за сердцем. За этим миром. За этой тьмой.

Там был свет.

Но это был не тот свет, который он знал. Это был свет, который жег. Который уничтожал. Который был больше, чем жизнь. Больше, чем смерть. Это был свет богов. Настоящих богов. Тех, кто создал этот мир. Тех, кто разрушил его. Тех, кто оставил ее здесь. Сторожить. Ждать. Умирать каждый день.

— Сердце — это дверь, — сказала она. — Дверь в их мир. Если ты возьмешь его, дверь откроется. Они войдут. И тогда все закончится. Не Контракт. Все. Люди. Мир. Все.

Он смотрел на свет. Он чувствовал его. Он чувствовал, как он жжет. Как он зовет. Как он обещает. Обещает власть. Обещает свободу. Обещает все. Но цена была высока. Цена была всем.

— Что же делать? — спросил он. Он не узнал свой голос. Он был тихим. Тихим, как у ребенка. Как у того мальчика, который смотрел, как горит его дом.

— Не знаю, — сказала она. — Я жду. Я жду сто лет. Тысячу лет. Я жду, когда придет кто-то, кто знает. Кто-то, кто может сделать то, что не могу я. Кто-то, кто может разорвать Контракт, не открывая дверь. Кто-то, кто может освободить меня. И себя. И всех.

Она смотрела на него. В ее глазах была надежда. Первая надежда, которую он увидел в этом мире. Она была слабой. Она была маленькой. Но она была.

— Может быть, это ты, — сказала она.

— Я не герой, — сказал он. — Я наемник. Я убийца. Я пришел украсть. Не спасать.

— Ты пришел, — сказала она. — Ты пришел вместо девушки. Ты пришел, зная, что не вернешься. Ты пришел, потому что кто-то должен был прийти. Это делает тебя героем. Или дураком. Я не знаю. Но ты здесь. И это важно.

Он отошел от алтаря. Он отошел от сердца. Он отошел от света, который жег. Он сел на пол. Пол был холодным. Холод помогал думать. Он всегда помогал.

— Расскажи мне, — сказал он. — Расскажи все. О войне. О богах. О Контракте. О том, что здесь происходит. Все.

Она села напротив него. Она села на пол, поджав ноги. Ее черное платье расплылось по камню, как тень. Она была частью этой тьмы. Но в глазах ее был свет. Слабый. Далекий. Но свет.

— Это началось давно, — сказала она. — Так давно, что у людей не было письменности. Не было городов. Не было королей. Были только боги. Они жили в своем мире. Мы жили в своем. Между нами были стены. Стены, которые никто не мог пересечь.

Она замолчала. Она смотрела куда-то вдаль. Туда, где не было ничего. Или было все.

— Потом люди нашли путь, — сказала она. — Они нашли способ пройти сквозь стены. Они вошли в мир богов. Они украли у них силу. Они украли огонь. Они украли жизнь. Они украли все, что могли.

— Боги разозлились, — сказал он.

— Боги испугались, — поправила она. — Они испугались, что люди станут сильнее. Что люди займут их место. Что боги умрут. Как умирают все, кто не нужен.

— И они начали войну.

— Они начали войну, — кивнула она. — Они пришли в наш мир. Они сожгли города. Они отравили землю. Они убили миллионы. А те, кто выжил, стали рабами. Или пищей. Или игрушками.

— Люди проиграли, — сказал он.

— Люди проиграли, — согласилась она. — Но не потому, что были слабее. Потому что боги были жестоки. Жестокость всегда сильнее. Она не знает жалости. Не знает сомнений. Она просто убивает.

— А ты? — спросил он. — Как ты стала… этим?

Она посмотрела на свои руки. Руки были белыми, тонкими. Они были красивыми. И страшными.

— Я была воином, — сказала она. — В прошлой жизни. До того, как стала Избранной. Я сражалась с богами. Я убила одного. Маленького. Слабого. Но он был богом. Я убила его, и они заметили меня. Они сказали: «Ты будешь служить нам. Ты будешь стоять у Врат. Ты будешь собирать дань. И ты будешь помнить. Всегда. Кто ты. Что ты сделала. Что ты потеряла».

Она замолчала. В глазах ее была боль. Боль, которую нельзя измерить. Боль, которую нельзя забыть.

— Я стою здесь уже тысячу лет, — сказала она. — Каждые сто лет ко мне приходит девушка. Я забираю ее жизнь. Я забираю ее силу. Я забираю все. И это делает меня сильнее. Но это делает меня и слабее. Потому что каждая жизнь, которую я забираю, — это часть меня. Часть того, кем я была. Часть того, кем я могла стать.

— Ты могла отказаться, — сказал он.

— Отказаться? — Она усмехнулась. Усмешка была горькой. — Если я откажусь, боги придут. Они убьют всех. Не через сто лет. Сейчас. Сегодня. Завтра. Они убьют всех, кого я знала. Всех, кого я любила. Всех, кто остался.

— Ты не знала. Ты стоишь здесь тысячу лет. Все, кого ты знала, давно мертвы.

Она посмотрела на него. В ее глазах была боль. Но не та боль, которую он ожидал. Другая.

— Ты думаешь, я не знаю? — сказала она. — Ты думаешь, я не помню? Я помню все. Каждое лицо. Каждое имя. Каждую смерть. Я помню свою мать. Она плакала, когда меня уводили. Я помню своего отца. Он смотрел на меня, и в его глазах была гордость. Гордость, что его дочь спасет мир. Я помню своего брата. Он был маленьким. Он держал меня за руку и говорил: «Не уходи. Не уходи. Не уходи».

Она замолчала. Она не плакала. Она не могла плакать. Или разучилась.

— Тысячу лет, — сказала она. — Тысячу лет я помню все. Каждую секунду. Каждую боль. Каждую потерю. И каждые сто лет я забираю жизнь девушки, которая так же, как я, шла сюда, думая, что спасает мир. Я забираю ее жизнь. Я забираю ее надежду. Я забираю все. И я становлюсь сильнее. Но я становлюсь и слабее. Потому что каждая жизнь — это камень на моем сердце. Каждая жизнь — это цепь, которая держит меня здесь.

Он смотрел на нее. Он видел ее. Не бога. Не чудовище. Не пленницу. Он видел женщину. Женщину, которая тысячу лет умирала каждый день. Которая делала то, что должна была делать, чтобы выжить. Которая делала то, что должна была делать, чтобы спасти других.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Она посмотрела на него. В глазах ее что-то изменилось. Тьма отступила. На мгновение. На долю мгновения.

— Я не помню, — сказала она. — Я забыла. Тысячу лет я пыталась вспомнить. Но не могу. Имя ушло. Как все, что было до.

— Я назову тебя, — сказал он. — Когда придет время.

Она улыбнулась. Улыбка была светлой. Светлее, чем свет за сердцем. Светлее, чем все, что он видел в этом мире.

— Ты думаешь, у нас есть время? — спросила она.

— Время есть всегда, — сказал он. — Это единственное, что у нас есть.

Они сидели на полу. Они сидели в маленькой комнате, рядом с алтарем, на котором лежало сердце. Сердце пульсировало. Свет за ним горел. Боги ждали. Они всегда ждали.

— Я не могу уйти, — сказал он. — Я не могу убить тебя. Я не могу взять сердце. Что я могу?

— Остаться, — сказала она. — Остаться здесь. Со мной. Помочь мне вспомнить. Помочь мне найти путь. Путь, который не ведет к смерти. Который ведет к свободе.

— Я наемник, — сказал он. — Я не умею искать пути. Я умею убивать. Или умирать.

— Может быть, пришло время научиться чему-то новому, выбора у тебя нет, — сказала она.

Он смотрел на нее. Он думал о своих людях. Они ждали у Врат. Они ждали его возвращения. Они ждали, когда он выйдет с Сердцем. Когда он принесет им свободу.

Он думал о девушке. О Лиане. Она была в безопасности. Она жила. Она жила, потому что он занял ее место.

Он думал о старике. О том, кто дал ему ключ. О том, кто сказал: «Тот, Кто Приходит, не чудовище». Старик знал. Знал все. Знал, что он не вернется. Знал, что Сердце нельзя взять. Знал, что единственный путь — это остаться.

Он думал о своей ненависти. О ненависти, которая вела его двадцать лет. Она была здесь. Она была с ним. Но она стала другой. Не слабее. Другой. Она стала шире. Глубже. Она перестала быть ненавистью к одному. Она стала ненавистью ко всем богам. Ко всем, кто сделал этот мир таким. Ко всем, кто запер ее здесь. Ко всем, кто заставил людей продавать своих детей.

— Я останусь, — сказал он.

Она посмотрела на него. В ее глазах была благодарность. Или что-то большее. Что-то, чего он не знал. Что-то, чего он боялся.

— Спасибо, — сказала она.

Он кивнул. Он не знал, что сказать. Он не умел говорить такие слова. Он умел только убивать. Или умирать. Но сейчас он учился чему-то новому. Учился оставаться. Учился ждать. Учился надеяться.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь мы будем ждать, — сказала она. — Ждать, когда появится путь. Ждать, когда боги сделают ошибку. Ждать, когда время придет.

— А если оно не придет?

— Оно придет, — сказала она. — Оно всегда приходит. Вопрос только в том, будем ли мы готовы.

Она встала. Она протянула ему руку. Он взял ее. Рука была холодной. Но не такой холодной, как раньше. Она становилась теплее. Или он привыкал.

Они вышли из комнаты. Дверь закрылась за ними. Сердце осталось внутри. Оно пульсировало. Оно ждало. Оно всегда ждало.

Они шли по коридору. Теперь он видел лучше. Или темнота стала светлее. Он видел стены. Они были черными, но на них были рисунки. Рисунки, которых не было раньше. Или были. Он не заметил.

Рисунки рассказывали историю. Историю войны. Историю богов. Историю людей. Историю ее. Он видел ее лицо на стенах. Молодое, красивое, живое. Он видел, как она сражается. Как она умирает. Как она становится тем, чем стала.

— Это ты, — сказал он.

— Это я, — сказала она. — Стены помнят. Стены помнят все. Они не забывают. В отличие от меня.

Они шли. Коридор вел в зал. В тот же зал, где стоял трон из костей. Но теперь трон был другим. Кости были белыми, но между ними были цветы. Белые цветы. Лилии. Те же, что были на фате.

— Цветы, — сказал он. — Откуда?

— Я, — сказала она. — Я вырастила их. Из костей. Из памяти. Из боли. Цветы — это единственное, что я могу создать. Единственное, что не умирает здесь.

Она подошла к трону. Она сорвала один цветок. Она подошла к нему. Она вложила цветок в его руку.

— Держи, — сказала она. — Это тебе.

Он смотрел на цветок. Он был белым, чистым. Он пах. Пах жизнью. В мире, где не было жизни.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы ты помнил, — сказала она. — Чтобы ты помнил, что здесь есть жизнь. Что здесь есть надежда. Что здесь есть что-то, кроме тьмы.

Он спрятал цветок за пазуху. Цветок был холодным. Но он чувствовал его тепло. Тепло, которое было сильнее тьмы.

Она села на трон. Она посмотрела на него.

— Расскажи мне о мире, — сказала она. — Расскажи, что изменилось. Что осталось. Что люди помнят. Что они забыли.

Он сел на пол. И прислонился к трону. Кости были твердыми, холодными. Но он не обращал внимания. Он смотрел на нее. На ее глаза. На ее лицо. На ее волосы, черные, как тьма.

— Мир стал маленьким, — сказал он. — Люди живут в городах. За стенами. Они боятся выходить. Боятся Пустоши. Боятся Осколков. Боятся всего, что за стенами.

— Как и тогда, — сказала она. — Как и тысячу лет назад.

— Нет, — сказал он. — Тогда была надежда. Была вера, что можно победить. Теперь нет. Теперь только страх. Только Контракт. Только ожидание. Ждут, когда придет Избранная. Ждут, когда Контракт будет выполнен. Ждут, когда можно будет вздохнуть. На сто лет.

— А потом снова ждут, — сказала она.

— Потом снова ждут, — согласился он.

Она замолчала. Она смотрела в темноту. Темнота смотрела в ответ.

— Я хочу увидеть его, — сказала она. — Мир. Солнце. Небо. Траву. Все, что было. Все, что потеряно.

— Ты увидишь, — сказал он. — Когда мы выйдем отсюда.

— Ты думаешь, мы выйдем? — спросила она.

— Я знаю, — сказал он. — Я не умею проигрывать. Я не проиграл ни разу. Не проиграю и сейчас.

Она улыбнулась. Улыбка была светлой. Светлее, чем цветок в его руке. Светлее, чем сердце за стеной.

— Ты странный, — сказала она. — Ты пришел сюда, чтобы убить меня. А теперь говоришь, что выведешь меня отсюда.

— Люди меняются, — сказал он.

— Меняются? — Она усмехнулась. — Я стою здесь тысячу лет. Я не изменилась. Я стала только темнее. Холоднее. Мертвее.

— Ты изменилась, — сказал он. — Ты вырастила цветы.

Она посмотрела на цветы. На троне. На стенах. На полу. Цветы были везде. Белые, хрупкие, живые.

— Да, — сказала она. — Я вырастила цветы.

Они сидели в тишине. Тишина была не громкой. Она была спокойной. Как вода в глубоком озере. Как небо перед рассветом.

Астарион смотрел на нее. Он смотрел на богиню Смерти. На пленницу. На женщину. Он не знал, кто она. Он не знал, что будет дальше. Он знал только, что он здесь. Что он остался. Что он сделал выбор.

Выбор, который изменит все.

Или ничего.

Он не знал.

Он не хотел знать.

Он просто сидел и смотрел на цветы.

И ждал.

Ждал, когда время придет.

Когда боги сделают ошибку.

Когда путь откроется.

Когда они выйдут отсюда.

Вместе.

Он и она.

Наемник и богиня.

Человек и Тьма.

И в этой тьме что-то менялось.

Что-то рождалось.

Что-то, чего не было тысячу лет.

Надежда.

Глава 4. Стены помнят

Они сидели в тишине. Тишина была старой. Она была здесь дольше, чем кости трона. Дольше, чем цветы, которые росли между ними. Астарион смотрел на свои руки. Руки были грубыми, со шрамами, с мозолями от меча. Он думал о том, сколько людей он убил этими руками. Счет был высок. Он не считал. Перестал считать давно. Слишком много.

Она сидела напротив. Она не смотрела на него. Она смотрела на цветы. Белые лилии на черном камне. Жизнь на смерти. Она протянула руку. Пальцы коснулись лепестка. Лепесток вздрогнул. Или ей показалось.

— Когда я была маленькой, — сказала она, не глядя на него, — я любила цветы. У нас был сад. Маленький. За домом. Мать сажала розы. Красные. Она говорила, что красный — цвет жизни. Что пока цветут розы, смерть не придет.

Она замолчала. Пальцы ее гладили лепесток. Лепесток был белым. Белым, как ее руки. Белым, как платье, которое он снял у Врат.

— Она ошиблась, — сказал Астарион.

— Она ошиблась, — согласилась она. — Смерть пришла. Не за мной. За ней. Она умерла, когда мне было десять. Розы засохли. Отец сказал, что земля отравлена. Что боги прокляли нашу землю. Что мы должны уйти. Мы ушли. Я больше никогда не видела красных роз.

Она отняла руку. Цветок остался на месте. Белый на черном. Одинокий.

— А ты? — спросила она. — У тебя был дом?

Он молчал. Он не говорил об этом. Никогда. Ни с кем. Даже с Карсом. Даже с самим собой. Он прятал это в темноте. В той же темноте, что была вокруг.

— Был, — сказал он. Голос его был низким. Тихим. — Дом был. Деревня. Лес. Река. Мы жили далеко от городов. Думали, что боги не найдут нас. Думали, что мы в безопасности.

— Они нашли, — сказала она.

— Они нашли, — кивнул он. — Пришли священники. Сказали, что мы должны платить дань. Что мы должны отдать детей. Самых сильных. Самых здоровых. Для богов. Для их забав. Отец отказался. Он сказал, что мы свободные люди. Что не будем служить богам.

— Что случилось?

— Они сожгли деревню. Всех. Детей. Женщин. Стариков. Они сожгли всех. Я смотрел на огонь. Я смотрел, как горит мой дом. Как горит моя мать. Как горит моя сестра.

Он замолчал. Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была знакомая. Боль была нужная.

— Я выжил, — сказал он. — Я не знаю, как. Я выжил. Я поклялся, что отомщу. Что убью всех богов. Что сожгу их мир, как они сожгли мой.

— Ты убивал, — сказала она. — Я чувствую. Твои руки. Они помнят. Каждый удар. Каждую смерть.

— Я убивал, — сказал он. — Много. Я убивал священников. Я убивал стражников. Я убивал тех, кто служил богам. Я думал, что это поможет. Что станет легче.

— Стало?

— Нет, — сказал он. — Не стало. Стало только темнее. Холоднее. Я стал как они. Как боги. Я убивал, потому что мог. Потому что умел. Потому что не знал другого.

Она подняла голову. Она смотрела на него. Глаза ее были черными. Глубокими. В них было что-то. Что-то, что он не мог назвать. Не жалость. Не понимание. Что-то другое. Что-то, чего он не знал.

— Ты не как они, — сказала она. — Ты пришел сюда. Ты мог убить меня. Ты не убил. Ты мог взять сердце. Ты не взял. Ты остался. Ты не как они.

— Я не знаю, кто я, — сказал он. — Я потерял себя. Там. В огне. Я стал тем, кем нужно было стать, чтобы выжить. Я стал наемником. Убийцей. Тенью. Я забыл, кем был до.

— Ты помнишь, — сказала она. — Ты помнишь цветы. Ты помнишь дом. Ты помнишь сестру. Ты помнишь. Просто боишься вспоминать.

Он молчал. Она была права. Она была права, и это было больно. Больнее, чем нож. Больнее, чем любая рана.

— Расскажи мне о ней, — сказала она. — О сестре.

Он закрыл глаза. Он видел ее. Маленькую. Светлые волосы. Голубые глаза. Как у Лианы. Как у всех девчонок, которых он встречал. Он всегда видел ее в них. Всегда.

— Ее звали Алия, — сказал он. — Ей было семь лет. Она любила смеяться. Она смеялась всегда. Даже когда было страшно. Даже когда шел дождь. Она говорила, что дождь — это слезы неба. Что небо плачет, потому что не может быть с нами. Я не понимал тогда. Я был маленький. Мне было десять.

Он открыл глаза. Он смотрел на цветы. Белые на черном.

— Когда пришли священники, она не плакала, — сказал он. — Она смотрела на огонь. Она смотрела и улыбалась. Она сказала: «Не бойся. Я буду с небом. Я буду с дождем. Я буду с тобой всегда».

— Она была сильной, — сказала она.

— Она была ребенком, — сказал он. — Она была ребенком, которого убили. Которого сожгли. За то, что ее отец не хотел отдавать детей богам. За то, что он хотел свободы.

Он замолчал. Он не плакал. Он не мог плакать. Он разучился. Давно. Там, в огне.

— Я понимаю тебя, — сказала она. — Я понимаю твою ненависть. Я чувствовала то же. Когда меня привели сюда. Когда я поняла, что не выйду. Когда я поняла, что боги сделали меня сторожем. Палачом. Чудовищем.

— Ты не чудовище, — сказал он.

— Я была, — сказала она. — Я была чудовищем. Я забирала жизни девушек. Сто жизней. Сто душ. Я забирала их, и мне было все равно. Я не чувствовала ничего. Только холод. Только тьму. Только пустоту.

— А теперь?

— Теперь я чувствую, — сказала она. — Теперь, когда ты здесь. Теперь, когда я говорю. Теперь, когда я вспоминаю. Я чувствую. Боль. Страх. Надежду. Все, что я забыла. Все, что потеряла.

Она поднялась. Она подошла к стене. Стена была черной. На ней были рисунки. Тонкие линии, которые светились голубым. Она коснулась стены. Линии замерцали.

— Стены помнят, — сказала она. — Стены помнят все. Каждую жизнь. Каждую смерть. Каждую слезу. Хочешь увидеть?

Он подошел к ней. Он встал рядом. Она была маленькой. Ее плечо едва доставало до его груди. Он чувствовал ее запах. Ладан. Сухая земля. Что-то еще. Что-то, что было только у нее.

— Что я увижу? — спросил он.

— Правду, — сказала она. — Правду о войне. О богах. О людях. О том, что было. О том, что будет. Все.

Она взяла его руку. Ее пальцы были холодными. Она прижала его ладонь к стене.

Мир взорвался.

Он стоял в поле. Поле было зеленым. Трава была высокой, до пояса. Ветер шевелил ее, и она волновалась, как море. Небо было голубым. Голубым, как глаза Алии. Голубым, как глаза Лианы. Солнце было ярким. Оно грело. Он чувствовал тепло. Впервые за много лет. Он чувствовал тепло.

Он смотрел на свои руки. Руки были маленькими. Детскими. Он был мальчиком. Лет десяти. Он стоял в поле, и ветер дул в лицо. Он смеялся. Он смеялся, как не смеялся никогда. С тех пор как сгорел дом.

Перед ним бежала девочка. Светлые волосы. Голубые глаза. Алия. Она смеялась. Она звала его. Она махала рукой.

— Астарион! — кричала она. — Догони!

Он побежал. Ноги были быстрыми. Легкими. Он бежал по траве, и трава щекотала ноги. Он бежал за сестрой. Он почти догнал ее. Он протянул руку.

Мир изменился.

Он стоял в деревне. Деревня горела. Огонь был везде. Он лизал стены, пожирал крыши, пожирал людей. Крики были громкими. Они резали уши. Они резали душу.

Он стоял посреди огня. Он был мальчиком. Он смотрел на свой дом. Дом горел. Из окон вырывалось пламя. Дверь была открыта. В дверях стояла женщина. Она держала на руках девочку. Девочка была маленькой. Светлые волосы. Голубые глаза.

— Астарион, — сказала женщина. — Беги.

— Мама, — сказал он. — Мама, я не уйду.

— Беги, — сказала она. — Беги и живи. Помни. Помни нас. Помни.

Огонь сомкнулся вокруг нее. Он видел ее лицо. Оно не было испуганным. Оно было спокойным. Спокойным, как вода. Спокойным, как смерть.

Он побежал. Он бежал через огонь. Огонь жег кожу. Он чувствовал запах горелого мяса. Своего мяса. Он бежал, пока не упал. Он упал в грязь. Грязь была холодной. Он смотрел на небо. Небо было черным. Черным от дыма. Черным от смерти.

Мир изменился.

Он стоял в храме. Храм был большим. Белым. Колонны уходили вверх, в темноту. Пол был мраморным. Холодным. В центре храма стоял алтарь. На алтаре лежала девушка. Она была в белом платье. Светлые волосы. Голубые глаза. Она была связана. Она не кричала. Она смотрела на потолок. Ждала.

Вокруг алтаря стояли священники. В белых балахонах. Они пели. Они пели на языке, которого он не понимал. Языке богов. Языке смерти.

Один из священников подошел к алтарю. В руке у него был нож. Нож был каменным. Черным. Он поднял нож. Он занес его над девушкой.

Астарион хотел закричать. Хотел броситься вперед. Но он не мог двинуться. Он был тенью. Он был наблюдателем. Он не мог ничего изменить.

Нож опустился.

Мир изменился.

Он стоял на поле боя. Поле было серым. Земля была мертвой. Везде лежали тела. Люди. Боги. Он не мог отличить. Все были одинаковы. Мертвы.

Он был взрослым. На нем были доспехи. Черные. На боку висел меч. Он сжимал в руке кинжал. Тот самый. Который он принес с собой. Который носил на руке.