Контракт с Тьмой

Она кивнула. Она подошла к шкафу у двери. На пороге она остановилась. Она обернулась.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Неважно, — сказал он.

— Важно, — сказала она. — Если ты умрешь… я хочу знать имя того, кто умер вместо меня.

— Я не умру, — сказал он. — Я сказал.

Она смотрела на него. В глазах ее были слезы. Она не плакала. Слезы просто стояли в глазах, делая их еще более голубыми. Как небо после дождя.

— Астарион, — сказал он. — Меня зовут Астарион.

Она кивнула. Она улыбнулась. Улыбка была светлая. Светлая, как ее волосы. Светлая, как платье, которое он надевал.

— Я буду молиться за тебя, Астарион, — сказала она.

— Не надо, — сказал он. — Боги не слушают. Им все равно.

Она ничего не сказала. Она открыла дверь и зашла. Дверь закрылась.

Астарион остался один.

Он стоял в комнате Избранной. На полу лежало его платье. Он поднял его. Оно было мокрым от пота, мятым, но это было неважно. Он надел его снова. Быстро. Ловко. Как надевают доспех перед боем. Он застегнул пуговицы. Затянул пояс. Надел фату.

Мир снова стал белым.

Он посмотрел в окно. Толпа ждала. Герцог ждал. Священники ждали. Все ждали. Ждали его.

Он взял камень. Камень пульсировал. Сильнее, чем когда-либо. Он чувствовал его тепло через ткань платья. Он чувствовал его биение. Оно сливалось с биением его сердца. Оно становилось им.

Он подошел к двери. Он открыл ее. Стражники все еще стояли. Они смотрели на него. Теперь они видели Избранную. В белом платье. С закрытым лицом. Они не знали, что под фатой — мужчина. Они не знали, что настоящая Избранная еще там. Они не знали ничего. Они знали только свой долг. Стоять. Молчать. Смотреть.

— Я готова, — сказал Астарион. Голос его был тихим. Тихим, как шепот. Тихим, как смерть.

Стражники кивнули. Они пошли вперед. Он пошел за ними.

Коридор был длинным. Стены были белыми. Портреты смотрели на него. Герцоги Альбани. Тысяча лет. Сто девушек. Сто белых платьев. Сто смертей. Он шел по этому коридору, и ему казалось, что он идет по реке времени. По реке крови. По реке слез.

Они спустились по лестнице. Лестница была широкой, парадной. По обеим сторонам стояли слуги. Они кланялись. Они не смотрели на Избранную. Они боялись смотреть. Они боялись увидеть ее лицо. Увидеть ее страх. Увидеть то, что они сами чувствовали.

Он вышел на площадь.

Свет ударил в глаза. Даже сквозь фату. Серый, тяжелый свет. Небо было низким. Тучи висели прямо над головами. Дождь моросил. Мелкий, холодный дождь. Он падал на фату, на платье, на руки. Руки были белыми. Белыми, как платье. Белыми, как лицо мертвеца.

Толпа замерла. Все смотрели на него. Тысячи глаз. Тысячи лиц. Серые, бледные, испуганные. Они смотрели на Избранную. На ту, которая умрет ради них. Которая спасет их. Которая принесет им сто лет жизни.

Он шел к помосту. Медленно. Плавно. Как учила его старуха, которую нанял старик. Старуха когда-то была фрейлиной. Она знала, как ходят Избранные. Она учила его сорок дней. Учила, как держать спину. Как ставить ноги. Как опускать голову. Он делал все, как она учила. Он делал это хорошо. Он всегда делал все хорошо.

Он поднялся на помост. Герцог стоял рядом. Он смотрел на него. Глаза герцога были красными. Он плакал. Или делал вид, что плачет. Астарион не знал. Ему было все равно. Он смотрел на герцога и думал о том, что этот человек отдал свою дочь. Отдал, чтобы сохранить власть. Отдал, как отдавали его предки. Сто раз. Тысячу лет.

— Дочь моя, — сказал герцог. Голос его дрожал. — Ты спасаешь нас. Ты спасаешь всех. Ты — свет во тьме. Ты — надежда.

Астарион молчал. Он не мог говорить. Голос выдал бы его. Он просто стоял, опустив голову, и ждал.

Священник подошел к нему. Старый, с белой бородой, в тяжелых ризах. Он поднял руки к небу.

— Боги! — закричал он. — Примите нашу жертву! Примите Избранную! Даруйте нам мир! Даруйте нам жизнь! Даруйте нам еще сто лет!

Толпа повторяла за ним. Тысячи голосов. Тысячи молитв. Тысячи лиц, обращенных к небу. Небо молчало. Боги не отвечали. Боги никогда не отвечали.

Церемония была долгой. Молитвы. Песнопения. Цветы. Герцог говорил речь. Священники говорили речи. Вельможи говорили речи. Все говорили. Все плакали. Все смотрели на него. На Избранную. На ту, которая умрет.

Астарион стоял и ждал. Он ждал, когда все закончится. Когда его посадят в повозку. Когда повезут к Вратам. Когда он сможет действовать.

Наконец церемония закончилась. Двое стражников подошли к нему. Они взяли его под руки. Они повели его к повозке. Повозка была белой. Белой, как его платье. Белой, как цветы на могилах. Ее везли два белых коня. Коней украшали серебряные ленты и белые розы.

Он сел в повозку. Сиденье было жестким, деревянным. Обивки не было. Избранной не нужно удобство. Избранной нужно только доехать до Врат.

Стражники закрыли дверцу. Повозка тронулась.

Он смотрел сквозь фату на город. Город уходил назад. Улицы были пустыми. Люди стояли у окон. Они смотрели на повозку. Они не махали. Не кричали. Они просто смотрели. Смотрели, как увозят Избранную. Как увозят их надежду. Как увозят их страх.

Повозка ехала медленно. Коней не погоняли. У них было время. Дорога к Вратам занимала полдня. Полдня, чтобы проехать через город, через предместья, через Пустошь. Полдня, чтобы проститься с жизнью.

Астарион сидел в повозке. Он чувствовал камень на груди. Камень пульсировал. Быстро. Сильно. Он пульсировал в такт его сердцу. Или в такт чему-то другому. Чему-то, что ждало впереди.

Он думал о девушке. О Лиане. Она была в безопасности. Она шла сейчас по задворкам, в его одежде, к человеку в сером плаще. Она будет жить. Она будет жить, потому что он занял ее место. Потому что он решил идти к Вратам. Потому что он был тем, кто идет.

Он думал о камне. О Сердце Мира. О том, что ждет его в обители. О боге Смерти. О том, что старик сказал: «Он не чудовище». Он не верил. Он не мог верить. Он видел, что сделали боги. Видел сожженные деревни. Видел мертвую землю. Видел Осколков, которые бродили по Пустоши и убивали все живое. Боги были чудовищами. Все. Без исключения.

Повозка выехала за городские стены. Стены были высокими, старыми. На них стояли стражники. Они смотрели на повозку. Они отдавали честь. Они отдавали честь смерти. Они отдавали честь тому, что увозят от них.

Дорога пошла через поля. Поля были пустыми. Земля была серой. Ничего не росло. Ничего не жило. Это была граница. Граница между миром людей и Пустошью. Граница, за которой начиналось царство смерти.

Он ехал. Час. Два. Три. Дорога становилась хуже. Колеса увязали в песке. Коням было тяжело. Они шли медленно, с опущенными головами. Они чувствовали, куда идут. Они чувствовали смерть.

На четвертом часу он увидел своих людей. Они стояли у дороги. Карс впереди. За ним — остальные. Десять человек. Десять наемников. Они были в парадной форме. Они смотрели на повозку. Они знали, что в повозке он. Они ждали его знака.

Повозка поравнялась с ними. Карс вышел на дорогу. Стражники, сопровождавшие повозку, остановились. Они смотрели на наемников. Их было десять. Стражников было двадцать. Но стражники были городские. Они не умели драться. Они умели только стоять и смотреть.

— Дальше мы пойдем с вами, — сказал Карс. — Приказ герцога.

Стражники переглянулись. Старший — седой, с нашивками капитана — подошел к Карсу.

— У меня нет такого приказа, — сказал он.

— Он придет, — сказал Карс. — А пока — мы идем. Это дорога через Пустошь. Вы знаете, что там бывает. Вам нужна охрана.

Капитан посмотрел на повозку. Потом на Карса. Потом на остальных наемников. У них были лица людей, которые умеют убивать. У стражников были лица людей, которые умеют только стоять.

— Хорошо, — сказал капитан. — Идите. Но держитесь позади.

Карс кивнул. Он посмотрел на повозку. Он посмотрел на Астариона сквозь фату. В глазах его было что-то. Что-то, что Астарион не мог разобрать. Страх. Уважение. Прощание.

Повозка тронулась дальше. Наемники шли сзади. Они шли молча. Они знали, что будет. Они знали, что в конце дороги — Врата. И что их командир войдет в них. Один. Без них.

Дорога шла через Пустошь. Земля была мертвой. Черной. Кое-где торчали обгоревшие деревья. Их ветви тянулись к небу, как руки утопающих. Ветер дул с востока. Он был холодным. Он пах пеплом. Он пах смертью.

Астарион сидел в повозке. Он смотрел на Пустошь. Он вырос здесь. Он знал каждую трещину в земле. Каждый камень. Каждый холмик, под которым лежали кости тех, кто не смог выжить. Он выжил. Он выжил, потому что научился быть сильным. Потому что научился не чувствовать. Потому что научился ненавидеть.

Он ехал. Час. Два. Пустошь тянулась бесконечно. Серое небо сливалось с серой землей. Мир был серым. Мир был мертвым. И в конце этого мира были Врата.

Он увидел их издалека. Две черные створки, вделанные в скалу. Они были огромными. Высотой с городскую стену. Они были гладкими, как стекло. На них не было узоров. Не было ручек. Только черный камень, который не отражал света. Который впитывал его, как смерть впитывает жизнь.

Повозка остановилась.

Астарион вышел. Ноги его затекли. Он стоял на серой земле и смотрел на Врата. Они были в ста шагах от него. Сто шагов. Сто шагов к смерти. Или к свободе. Он не знал.

Стражники остались на месте. Они не подходили ближе. Они боялись. Они всегда боялись Врат. Капитан подошел к нему. Он снял шлем. Лицо у него было старое, усталое.

— Избранная, — сказал он. — Мы должны идти с вами до конца.

— Нет, — сказал Астарион. Голос его был низким. Слишком низким. Капитан посмотрел на него. В глазах его было удивление. Потом страх. Он понял. Или не понял. Это не имело значения.

— Оставьте меня, — сказал Астарион. — Дальше я пойду одна.

Капитан хотел что-то сказать. Но не сказал. Он кивнул. Он повернулся и пошел назад. Стражники пошли за ним. Они уходили быстро. Они хотели уйти. Они хотели забыть. Они хотели вернуться в город, где есть стены, где есть безопасность, где есть сто лет мира.

Астарион остался один. Своих людей он отослал назад вместе со стражниками, когда повозка остановилась в Пустоши. Они ждали у границы. Они ждали его возвращения. Если он вернется. Если нет — они уйдут. Карс уведет их. Карс выполнит приказ.

Он стоял перед Вратами. Он снял фату. Он бросил ее на землю. Фата упала на серую землю, как упавший снег. Белое на сером. Жизнь на смерти.

Он достал камень. Камень пульсировал. Красные прожилки горели ярко, как угли. Он поднял его перед собой. Камень засветился. Свет был красным. Красным, как кровь. Красным, как его ненависть.

Врата открылись.

Без звука. Без скрежета. Просто — открылись. Как открывается глаз. Как открывается рот. Как открывается пасть.

За Вратами была тьма. Густая, черная, непроглядная. Она была живой. Она дышала. Она ждала.

Астарион вошел.

Тьма сомкнулась за ним.

Он стоял в темноте. Он не видел ничего. Не слышал ничего. Только камень на груди пульсировал. Только сердце билось в такт камню.

Он сделал шаг. Потом другой. Третий.

Он шел. Он шел во тьме. Он шел к богу Смерти. Он шел к Сердцу Мира. Он шел к тому, что изменит все.

Или убьет его.

Но это не имело значения.

Он был готов.

Он всегда был готов.

С того дня, когда сгорел его дом.

С того дня, когда он дал себе клятву.

Клятву, которую он выполнит.

Даже если для этого нужно пройти через Врата.

Даже если для этого нужно стать Избранной.

Даже если для этого нужно умереть.

Он шел.

Тьма вокруг него дышала.

И в этой тьме кто-то ждал.

Кто-то, кого люди называли богом Смерти.

Кто-то, кто был пленником.

Кто-то, кто ждал его сто лет.

Или тысячу.

Астарион шел навстречу своей судьбе.

Шел навстречу Тьме.

Шел навстречу Контракту.

Который только начинался.

Глава 3. Обитель

Тьма была живой.

Астарион знал это, потому что она дышала. Вдох — и стены сжимались, воздух становился плотным, как вода на глубине. Выдох — и пространство расширялось, оставляя пустоту, в которой эхо его шагов умирало, не родившись. Он шел в этом дыхании уже долго. Или не долго. Здесь время текло иначе. Оно сгущалось, растягивалось, ломалось, как свет в кривом зеркале.

Он шел вперед, потому что назад дороги не было. Врата закрылись за ним, как только он вошел. Он не слышал звука. Он просто обернулся и увидел стену. Гладкую, черную, без швов. Врата исчезли. Будто их никогда не было.

Он шел. Двадцать шагов. Сорок. Сто. Он не знал. Он шел по коридору. Или это был не коридор. Пространство вокруг него менялось. Иногда стены были близко, так близко, что он касался их плечами. Иногда они уходили в бесконечность, и он шел по пустоте, где не было ни верха, ни низа, только чернота и тишина.

Тишина была громкой. Она звенела в ушах, давила на виски, заставляла сердце биться быстрее. Он слышал собственное дыхание. Оно было хриплым, тяжелым. Он слышал кровь. Она шумела в ушах, как море. Он слышал камень. Камень пульсировал. Пульсация была ритмичной, ровной. Она была единственным ритмом в этом мире, где все остальное застыло.

Он перестал считать шаги. Это было первое, что он потерял. Шаги. Потом он потерял ощущение собственного тела. Руки, ноги, лицо — все стало чужим, отдельным, существующим само по себе. Он чувствовал камень на груди. Камень был горячим. Он был единственной настоящей вещью в этом мире. Единственной точкой опоры.

Он остановился.

Он не знал, зачем остановился. Просто ноги перестали слушаться. Они стали тяжелыми, как свинец. Он стоял и смотрел во тьму. Он ничего не видел. Ничего. Глаза привыкли к темноте, но темнота была абсолютной. Она не была отсутствием света. Она была сущностью. Она была здесь, вокруг него, внутри него.

Он закрыл глаза. Когда он открыл их снова, мир изменился.

Впереди был свет.

Он был слабым, далеким. Он мерцал, как свеча на ветру. Но он был. Он был первым светом, который Астарион увидел после того, как вошел в Врата. Он пошел на свет. Он шел медленно, осторожно, готовый к тому, что свет может оказаться ловушкой. В этом мире все могло быть ловушкой.

Свет приближался. Он становился ярче. Он заливал коридор, делая стены видимыми. Стены были черными, гладкими, как обсидиан. На них не было трещин. Не было дверей. Не было ничего. Только черный камень, который блестел в свете, как мокрая кожа.

Он вышел в зал.

Зал был огромным. Он терялся во тьме где-то высоко. Сводов не было видно. Только чернота, которая нависала сверху, как небо без звезд. Пол был из того же черного камня, но на нем были рисунки. Тонкие, едва видимые линии, которые складывались в узоры. Астарион наклонился. Он провел рукой по полу. Линии были теплыми. Они пульсировали. Как камень. Как сердце.

В центре зала стоял трон.

Трон был сделан из костей. Астарион видел кости. Он знал их. Человеческие черепа, ребра, позвонки. Они были соединены в странном порядке, создавая форму, которая была и красивой, и ужасной одновременно. Кости были белыми, гладкими, отполированными временем. Или руками. Он не знал.

На троне никто не сидел.

Астарион стоял и смотрел на трон. Он ждал. Он ждал, что кто-то выйдет из темноты. Что бог Смерти появится перед ним. Что начнется бой. Или что-то другое. Он не знал, что должно было произойти. Он знал только, что он здесь. Что он вошел. Что он должен украсть Сердце.

Он сделал шаг к трону. Потом другой. Пол под ногами пульсировал. Рисунки светились слабым голубым светом. Свет шел из-под камня. Он был холодным. Холоднее, чем темнота.

Он дошел до трона. Он остановился. Он смотрел на кости. Они были человеческими. Тысячи костей. Может быть, сотни тысяч. Он думал о ста девушках, которые пришли сюда за тысячу лет. Сто. Это была капля в море. Здесь было больше. Гораздо больше.

Он поднял руку. Он хотел коснуться трона. Его рука замерла в воздухе. Он не мог пошевелить ей. Не мог опустить. Рука застыла, как каменная. Он попробовал другой рукой. Та же превратилась словно в камень.

Он стоял перед троном с поднятой рукой, как статуя. Он не мог двинуться. Не мог повернуть голову. Не мог моргнуть. Он был парализован. Полностью. Абсолютно.

Он слышал свое сердце. Оно билось. Ровно. Спокойно. Он не боялся. Он не мог бояться. Страх требует движения. А он не мог двинуться.

Он слышал шаги.

Шаги были тихими, легкими. Они шли по камню, но не издавали звука. Он слышал их не ушами. Он слышал их внутри. В костях. В крови.

Шаги приближались.

Они шли из темноты. Из-за трона. Там, где не было света. Там, где была только чернота.

Она вышла из темноты.

Он не увидел ее. Он почувствовал ее. Как чувствуют холод, когда открывается дверь в зимнюю ночь. Как чувствуют присутствие, когда ты один в комнате, но знаешь, что кто-то стоит за спиной.

Она обошла трон. Она встала перед ним.

Она была маленькой. Худой. Ее тело было обернуто в черную ткань, которая спадала с плеч, как вода. Ткань была тонкой, почти прозрачной. Он видел ее руки. Они были белыми. Белее, чем кости трона. Белее, чем его платье.

Она смотрела на него.

У нее были глаза. Большие, черные, без белков. Глаза, которые смотрели изнутри. Которые видели не то, что перед ними, а то, что внутри. Глубоко внутри. Там, где спрятаны страхи. Там, где спрятана боль.

Ее лицо было красивым. Красивым той красотой, которая не принадлежит живому миру. Острые скулы, тонкие губы, длинные волосы, черные, как ее глаза. Они падали на плечи, на руки, на черную ткань. Они сливались с тьмой. Они были частью тьмы.

Она подошла ближе. Так близко, что он чувствовал ее запах. Запах был странным. Она пахла ладаном. Пахла сухой землей. Пахла тем, что было до жизни. Пахла тем, что будет после.

Она подняла руку. Ее пальцы были длинными, тонкими. Они коснулись его лица.

Пальцы были холодными. Холоднее, чем лед. Холоднее, чем смерть. Он чувствовал этот холод на щеке. Он чувствовал, как он проникает в кожу. В мышцы. В кости.

— Ты не та, — сказала она.

Голос ее был тихим. Тихим, как шепот. Тихим, как ветер в Пустоши. Но он слышал его. Слышал внутри. В каждой клетке своего тела.

Она отняла руку. Она отошла на шаг. Она смотрела на него. В ее глазах не было удивления. Не было гнева. Только спокойствие. Спокойствие, которое было древнее, чем горы. Спокойствие, которое было глубже, чем океан.

— Ты мужчина, — сказала она. — Ты пришел вместо нее.

Он не мог говорить. Паралич держал его. Он не мог двинуть языком. Не мог открыть рот.

Она наклонила голову. Она смотрела на него, как смотрит зверь на незнакомую добычу. Без страха. Без голода. Просто смотрит.

— Ты пришел не для того, чтобы стать моим мужем, — сказала она. — Ты пришел для чего-то другого. Я чувствую это. Я чувствую в тебе… холод.

Она снова подошла. Она положила руку ему на грудь. Прямо на камень. Камень вспыхнул. Красный свет залил зал. Он был ярким, ослепительным. Он пульсировал в такт его сердцу. В такт ее пульсу. В такт чему-то третьему, что было глубже.

— Ключ, — сказала она. — У тебя есть ключ. Кто дал его тебе?

Она смотрела на него. Ждала. Она знала, что он не может говорить. Она ждала, потому что время для нее было другим. Она могла ждать вечность.

Паралич отпустил.

Это случилось внезапно. Его руки упали. Он сделал шаг назад. Он потянулся к кинжалу на руке. Он выхватил его. Движение было быстрым. Он делал его тысячи раз. В Пустоши. В подземельях. В драках, где секунда решала все.

Клинок блеснул в красном свете.

Она не двинулась. Она стояла, смотрела на него. В ее глазах не было страха. Не было удивления. Только спокойствие.

— Ты хочешь убить меня, — сказала она. Это не был вопрос.

— Я хочу Сердце, — сказал Астарион. Голос его был хриплым. Он не говорил долго. Или говорил. Он не знал. Время было потеряно.

Она улыбнулась. Улыбка была тонкой, едва заметной. Она не коснулась ее глаз. Глаза оставались черными, глубокими, спокойными.

— Сердце, — повторила она. — Ты пришел за Сердцем. Как и те, кто был до тебя.

— Никто не приходил до меня, — сказал он. — Только Избранные. Только девушки. Они приходили, чтобы умереть.

Она покачала головой. Медленно. Как качают головой, когда видят то, что другие не видят.

— Они приходили, чтобы стать частью меня, — сказала она. — Я забирала их. Их жизнь. Их силу. Их душу. Я забирала все. Это цена Контракта. Это цена, которую люди платят за свои сто лет.

— Ты чудовище, — сказал Астарион. Он сжал кинжал. Клинок был острым. Он резал сталь. Он резал камень. Он разрежет и ее. Если нужно.

Она посмотрела на кинжал. Потом на него. В ее глазах было что-то. Что-то, что он не мог понять. Что-то, что было похоже на жалость. Или на боль.

— Ты думаешь, что я чудовище, — сказала она. — Ты думаешь, что я богиня. Ты думаешь, что я выбрала эту жизнь. Эту тьму. Эту смерть.

Она подошла ближе. Он поднял кинжал. Она не остановилась. Она шла прямо на лезвие. Она шла, и он отступал. Шаг. Другой. Он отступал, пока его спина не уперлась в стену.

Она стояла перед ним. Кинжал был между ними. Острие упиралось ей в грудь. Она смотрела на него сверху вниз. Она была ниже. Но она смотрела сверху вниз.

— Ударь, — сказала она. — Если я чудовище — ударь. Если я богиня — ударь. Если я виновата в том, что происходит с людьми — ударь.

Он не ударил. Он не мог. Не потому, что боялся. Не потому, что жалел. Потому что его рука снова перестала слушаться. Она застыла. Кинжал застыл в воздухе, в дюйме от ее тела.

— Я не могу, — сказал он.

— Я знаю, — сказала она.

Она взяла его руку. Она отвела кинжал в сторону. Ее пальцы были холодными. Но не такими холодными, как раньше. Они стали теплее. Или ему показалось.

— Ты пришел за Сердцем, — сказала она. — Я покажу тебе Сердце. Но ты не сможешь его взять.

— Смогу, — сказал он.

Она покачала головой.

— Сердце не вещь, — сказала она. — Сердце — это я. Сердце — это этот мир. Сердце — это Контракт. Чтобы взять его, ты должен убить меня. Но если ты убьешь меня, Контракт умрет вместе со мной. И тогда боги вернутся. Не я. Не та, кого вы называете богом Смерти. Другие. Те, кто настоящие. Те, кто послал меня сюда. Они вернутся. И тогда не будет Контракта. Не будет ста лет. Не будет ничего.

Он смотрел на нее. Он не знал, верить ли ей. Он не верил никому. Но в ее глазах была правда. Или то, что выглядело как правда. В этом мире он не мог быть уверен ни в чем.

— Кто ты? — спросил он.

Она отошла. Она прошла к трону. Она села на него. Кости скрипнули. Или не скрипнули. Он не был уверен.

— Я была человеком, — сказала она. — Давно. Так давно, что я забыла свое имя. Я была Избранной. Как те, кто пришел после меня. Я пришла сюда с ключом. Как ты. Я пришла, чтобы убить бога. Но бог был сильнее. Он не убил меня. Он сделал хуже. Он сделал меня собой. Он оставил меня здесь. Сторожить Врата. Собирать дань. Ждать. Ждать, когда придет тот, кто сможет меня освободить.

Она смотрела на него. В ее глазах что-то изменилось. Тьма стала глубже. Или светлее. Он не знал.

— Ты думал, что идешь на битву с чудовищем, — сказала она. — Ты думал, что украдешь Сердце и освободишь людей. Но ты пришел к пленнице. Как и я. Как и все, кто заперт в этом мире.

— Ты лжешь, — сказал он. Это было слабо. Он знал это. Он чувствовал, что она не лжет. Но он не мог принять правду. Правда была тяжелее, чем ложь.

— Я не лгу, — сказала она. — Я не умею лгать. Я забыла, как это делается. Здесь, в этой тьме, есть только правда. Правда и смерть.

Она встала с трона. Она пошла в темноту. Она не обернулась. Она не позвала его. Она просто шла.

— Идем, — сказала она. — Я покажу тебе Сердце. Ты увидишь. И тогда ты решишь. Убить меня или остаться. Или уйти. Но ты не сможешь уйти. Врата закрыты. Они откроются только через сто лет. Или раньше. Если я открою их. Если я захочу.