Контракт с Тьмой

Он стоял в Пустоши. Он смотрел на Врата. Они были далеко. Но он знал, что они там. Две черные створки, вделанные в скалу. За ними — обитель. За ними — бог Смерти. За ними — Сердце Мира.

Он сжал кулаки. В кулаке была ненависть. Холодная, чистая, как лезвие. Ненависть к богам. К тем, кто сжег его дом. К тем, кто убил его семью. К тем, кто превратил мир в клетку.

Он разжал кулак. Ненависть осталась. Она всегда оставалась. Она была частью его. Как руки. Как сердце. Как умение считать шаги и не бояться смерти.

Он повернулся и пошел обратно к лагерю.

Через четыре дня он наденет белое платье. Через четыре дня он сядет в повозку. Через четыре дня Врата откроются.

И он войдет.

Астарион шел и считал шаги. Один. Два. Три.

Он считал, чтобы не думать о том, что сказал старик.

«Тот, Кто Приходит, не чудовище».

Четыре. Пять. Шесть.

Он считал, чтобы не вспоминать глаза девушки с портрета.

Семь. Восемь. Девять.

Он считал, чтобы не слышать голос, который шептал из камня.

Десять.

Камень в кошеле пульсировал в такт его сердцу.

Одиннадцать.

Или это сердце билось в такт камню.

Он не знал. Он не хотел знать.

Он просто шел вперед. Шаг за шагом. Удар за ударом. Смерть за смертью.

К Вратам.

К богу Смерти.

К той, кто ждала его там сто лет.

Или тысячу.

Он не знал.

Но он шел.

И он не собирался останавливаться.

Никогда.

Даже когда Врата закроются за его спиной.

Даже когда свет погаснет.

Даже когда останется только тьма.

Он будет идти.

Потому что идти — это единственное, что он умел.

Единственное, что он не умел — проигрывать.

Он не проиграл тогда, когда горел его дом.

Он не проиграл ни разу за двадцать лет.

Не проиграет и сейчас.

Он шел.

Ночь была холодной.

Звезды тускнели.

На востоке занималась заря.

Четвертый день.

Последний день перед тем, как все изменится.

Астарион Сильверхель, капитан наемников, человек без прошлого и без будущего, шел к своему контракту.

Контракту с Тьмой.

Он улыбнулся. Улыбка была жесткой, как шрам.

Он любил такие контракты.

В них всегда можно было выиграть.

Или умереть.

Но умереть — это тоже выиграть.

Потому что умереть — значит перестать бояться.

А он перестал бояться давно.

Там, в огне.

Когда сгорел его дом.

И его сердце сгорело вместе с ним.

Теперь в его груди был камень.

Холодный. Черный. Пульсирующий.

Камень, который вел его к Вратам.

Камень, который станет ключом.

Или могильным камнем.

Он не знал.

Он не хотел знать.

Он просто шел.

И считал шаги.

Тысяча двести тринадцать.

Тысяча двести четырнадцать.

Тысяча двести пятнадцать.

Вдалеке завыл волк.

Или Осколок.

Астарион не обернулся.

Он шел вперед.

К лагерю.

К своим людям.

К заре.

К последнему дню.

К Вратам.

К Тьме.

И в этой Тьме его ждала та, кого люди называли богиней Смерти.

Но старик сказал: она не богиня.

Она пленница.

Астарион не верил.

Он не верил никому.

Кроме себя.

И своего счета.

Шаг за шагом.

Удар за ударом.

Смерть за смертью.

Сорок второй день наступит завтра.

А сегодня он шел.

И шел.

Пока лагерь не показался впереди.

Пока костер не стал виден.

Пока люди не поднялись ему навстречу.

— Командир, — сказал Карс. — Ты долго.

— Я вернулся, — сказал Астарион.

Он сел у костра. Он протянул руки к огню. Огонь был теплым. Он напоминал о доме. О том, что было. О том, что сгорело.

Завтра он войдет в обитель.

Завтра он встретится с Тьмой.

Завтра он украдет Сердце Мира.

Или умрет.

Но сегодня он сидел у костра.

Сегодня он был жив.

Сегодня он был человеком.

Последним человеком, который решил бросить вызов богам.

Или последним дураком.

Он не знал.

Он не хотел знать.

Он просто сидел и смотрел на огонь.

И ждал завтрашнего дня.

Который никогда не наступит.

Или наступит.

И станет последним.

Или первым.

Он не знал.

Он не хотел знать.

Он просто ждал.

И считал.

Удары сердца.

Тлеющие угли.

Минуты до рассвета.

Сорок второй день.

Контракт.

Тьма.

Он был готов.

Или нет.

Но это уже не имело значения.

Потому что назад дороги не было.

Никогда не было.

С того самого дня, когда сгорел его дом.

Когда он дал себе клятву.

Клятву, которую не слышал никто.

Клятву, которую он не нарушит никогда.

Даже если придется пройти через Врата.

Даже если придется встретиться с самим богом Смерти.

Даже если придется умереть.

Он выполнит свою клятву.

Он вернет людям свободу.

Или умрет, пытаясь.

Но сегодня он сидел у костра.

Сегодня он был жив.

Сегодня он был просто человеком.

Человеком, который смотрит на огонь и вспоминает.

Вспоминает то, что было.

То, что сгорело.

То, что никогда не вернется.

Угли догорали.

Небо на востоке светлело.

Сорок второй день наступал.

Астарион встал.

Он посмотрел на своих людей.

— Сегодня, — сказал он.

— Сегодня, — ответил Карс.

Они не сказали больше ничего.

Ничего не нужно было говорить.

Все слова были сказаны давно.

В других кострах.

В других ночах.

В других жизнях.

Сейчас было время действовать.

Сейчас было время идти.

К Вратам.

К Тьме.

К свободе.

Или к смерти.

Астарион поднял руку.

Люди встали.

Они взяли оружие.

Они посмотрели на него.

— Вперед, — сказал он.

И они пошли.

В последний день.

К последней битве.

К последней надежде.

К Контракту с Тьмой.

Глава 2. Белое платье

Город проснулся серым.

Небо над Альдмером было тяжелым, как свинец. Оно висело низко, давило на шпили соборов и черепичные крыши, превращая утро в сумерки. Так бывает перед грозой, но гроза не пришла. Гроза была в другом месте. Она ждала у Врат.

Астарион стоял у окна в комнате, которую снял для него старик. Комната была маленькой, с низким потолком и одним окном, выходившим на задворки. Здесь пахло плесенью и сушеными травами. Пахло так, как пахнет в домах, где живут люди, привыкшие ждать. Ждать смерти. Ждать Контракта. Ждать того, что нельзя изменить.

Он смотрел на улицу. Улица была пустой. Люди сидели по домам. Они всегда сидели по домам в день Контракта. День Контракта был праздником и трауром одновременно. Праздником, потому что сто лет безопасности начинались сегодня. Трауром, потому что цена за эту безопасность была слишком высока. Люди не выходили на улицы. Они не хотели видеть повозку. Не хотели видеть Избранную. Не хотели смотреть в глаза девочке, которую везут на смерть.

На площади собиралась толпа. Но это была не обычная толпа. Это были те, кто должен был присутствовать. Священники. Вельможи. Стражники. Те, у кого не было выбора. Те, чьи лица были каменными, как статуи. Они стояли на площади, и дождь моросил над ними, делая их мундиры темными, а лица — серыми.

Астарион отвернулся от окна.

На кровати лежало платье. Белое, с длинными рукавами и высоким воротником. Оно было разложено аккуратно, как тело на столе для бальзамирования. Рядом — фата. Тонкая, почти прозрачная, с вышитыми серебряными нитями цветами. Цветы были лилиями. Лилии — цветы смерти. Их сажали на могилах, чтобы душа умершего могла найти дорогу к небу. Или к богам. Или в никуда.

Он смотрел на платье. Оно было слишком маленьким. Женским. Белым. Белый цвет был цветом Избранных. Цветом чистоты. Цветом жертвы.

Он подошел к столу. На столе стояла миска с водой. Вода была холодной. Он снял рубашку. На теле его были шрамы. Много шрамов. Старые, белые, как это платье. Новые, красные, еще не зажившие до конца. Он смотрел на них в зеркало. Зеркало было мутным, старым, оно искажало отражение, делало его чужим. Он был чужим для себя. Всегда. С того дня, когда сгорел дом.

Он умылся. Холодная вода обожгла лицо. Он не брился уже три дня. Щетина была жесткой, черной. Он смотрел на себя в зеркало. Он видел глаза. Серые, холодные, как небо над городом. Глаза человека, который убивал. Много раз. Глаза человека, который перестал спрашивать себя, правильно это или нет. Он просто делал. Делал то, что нужно. Что нужно для выживания. Что нужно для цели.

Сегодня цель была близко. Ближе, чем когда-либо.

Он начал одеваться.

Сначала нижняя рубашка. Тонкая, шелковая, взятая у старика. Она была слишком узкой в плечах. Он чувствовал, как ткань трещит по швам. Но это было неважно. Важно было то, что под ней — кинжал. Маленький, тонкий, из той же стали, что и его меч. Он примотал его к предплечью узкой полоской кожи. Кинжал был последним оружием. Тем, которое остается, когда все остальное потеряно.

Потом платье. Он надевал его медленно, как надевают доспех. Сначала руки. Ткань скользила по коже, холодная, гладкая. Потом через голову. Платье было тяжелым. Не весом — тяжестью. Оно пахло лавандой. Этим запахом пропитывали одежду мертвых, чтобы скрыть запах разложения. Или одежду живых, которые скоро станут мертвыми.

Он застегнул пуговицы. Пуговицы были перламутровые, с вырезанными на них крестами. Кресты были символом веры. Веры в то, что боги справедливы. Что жертва оправдана. Что смерть Избранной спасает миллионы. Он смотрел на эти кресты и думал о том, сколько девушек умерало каждые сто лет. Сто. Десять тысяч лет Контракта. Сто девушек. Сто жизней. Сто белых платьев.

Он затянул пояс. Пояс был узкий, кожаный, с серебряной пряжкой. Он затянул его туго, чтобы подчеркнуть талию. Талия была мужской. Он знал это. Он знал, что издалека, под фатой, это не будет заметно. Но если кто-то подойдет близко… Он надеялся, что никто не подойдет. В день Контракта никто не подходит близко к Избранной. Избранная — священна. К ней нельзя прикасаться. К ней нельзя приближаться. Она принадлежит богу.

Он сел на кровать. Осталось надеть фату. Он взял ее в руки. Фата была легкой, почти невесомой. Сквозь нее можно было видеть, но лица не было видно. Это было частью ритуала. Избранная должна идти к Вратам с закрытым лицом. Чтобы никто не видел ее слез. Чтобы никто не видел ее страха.

Он смотрел на фату. Он думал о той, кто должна была надеть ее сегодня. О девушке с портрета. Светлые волосы. Глаза голубые. Улыбка светлая. Сейчас она сидела в своих покоях. Она ждала. Она ждала, когда за ней придут. Когда ее выведут на площадь. Когда посадят в повозку. Когда повезут к Вратам.

Она знала, что ждет ее там. Все знали. Никто не говорил об этом вслух, но все знали. Бог Смерти забирает Избранную. Он делает с ней то, что хочет. Никто не знает, что именно. Никто не вернулся, чтобы рассказать. Но все знали, что это страшно. Страшнее, чем смерть. Страшнее, чем пытки. Страшнее, чем все, что могут придумать люди.

Астарион надел фату.

Мир стал белым. Белым и расплывчатым, как воспоминания. Он видел очертания предметов, но не детали. Видел свет из окна, но не мог разобрать, что за ним. Он был отделен от мира тонкой тканью. Как мертвый отделен от живых. Как Избранная отделена от людей.

Он встал. Он посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него смотрела фигура в белом. Высокая, худощавая, с широкими плечами, которые не могло скрыть даже это платье. Лица не было видно. Только белая вуаль. Только темный силуэт за ней.

Он был готов.

В дверь постучали. Три раза. Коротко. Это был Карс.

— Входи, — сказал Астарион. Голос его был низким. Слишком низким для женщины. Он знал это. Но он не мог изменить свой голос. Он мог только говорить тихо. Шепотом. Так, чтобы никто не расслышал.

Дверь открылась. Карс вошел. Он был в парадной форме — черный мундир, серебряные нашивки, высокие сапоги. Он выглядел как настоящий стражник. Как телохранитель. Как тот, кто должен охранять Избранную по дороге к Вратам.

Он посмотрел на Астариона. Его лицо не изменилось. Вообще. Ни один мускул не дрогнул. Только глаза. Глаза стали темнее. Он смотрел на командира в белом платье, и в глазах его было что-то. Что-то, чего Астарион не мог разобрать. Страх. Уважение. Жалость. Все вместе. Или ничего.

— Пора, — сказал Карс.

— Идем, — сказал Астарион.

Он подошел к столу. На столе лежал камень. Камень был черный, с красными прожилками. Сейчас прожилки пульсировали быстро, часто, как сердце кролика, который чует лису. Он взял камень. Камень был горячим. Горячее, чем когда-либо. Он спрятал его в складках платья. Камень лег на грудь, прямо у сердца. Он пульсировал в такт сердцу. Или сердце билось в такт камню.

— Твои люди на месте? — спросил он.

— У западных ворот. Ждут.

— Они знают?

— Нет. Только я.

— Хорошо. Иди. Я выйду через заднюю дверь. Встретимся у Врат.

Карс кивнул. Он повернулся, чтобы уйти. На пороге он остановился. Не оборачиваясь, он сказал:

— Если ты не выйдешь… я пойду за тобой.

— Нет, — сказал Астарион. — Ты будешь ждать. Я сказал.

Карс молчал. Потом он вышел. Дверь закрылась.

Астарион остался один. Он стоял посреди комнаты, в белом платье, с камнем на груди, с кинжалом на руке. Он был готов. Или нет. Но выбора не было.

Он вышел.

Задняя дверь вела в переулок. Переулок был узким, грязным, с лужами, в которых отражалось серое небо. Здесь никого не было. Все сидели по домам. Все ждали. Ждали, когда повозка проедет по главной улице. Ждали, когда церемония закончится. Ждали, когда можно будет выдохнуть. Ждали, когда следующие сто лет можно будет жить спокойно.

Он пошел по переулку. Платье было длинным. Оно мешало идти. Он подобрал подол одной рукой. Это было неправильно. Избранная не подбирает подол. Избранная идет медленно, плавно, как по воде. Она не спешит. Она знает, что ее ждут. Знает, что никуда не деться.

Он шел быстро. Он не был Избранной. Он был наемником. Наемник не ждет. Наемник идет. Он шел к площади, но не по главной улице, а по задворкам. Он знал эти задворки. Он изучил их за сорок два дня. Каждый проход. Каждый тупик. Каждую дверь. Он знал, где можно пройти, а где нельзя. Где можно спрятаться, а где лучше не появляться.

Он шел и считал шаги. Триста до конца переулка. Потом поворот налево. Еще двести. Потом через арку. Еще сто пятьдесят.

На полпути он услышал шум. Гул толпы. Он доносился с площади. Там уже собрались люди. Там уже началась церемония. Священники читали молитвы. Вельможи стояли с каменными лицами. Стража замерла по стойке смирно. А Избранная… Избранная еще была в своих покоях. Она ждала. Ждала, когда за ней придут.

Он ускорил шаг. Ему нужно было успеть. Успеть до того, как слуги герцога войдут в ее комнату. Успеть до того, как они увидят, что она на месте. Успеть заменить ее.

План был простым. Он знал его наизусть, как карту обители. Сегодня утром, когда все будут готовиться к церемонии, он войдет в покои герцога. Он знал, где находится комната Избранной. Он изучил дворец за последнюю неделю. Каждый коридор. Каждую лестницу. Каждого стражника. Он знал, когда сменяется караул. Знал, где делают обход. Знал, где можно пройти, а где нельзя.

Он вошел во дворец через боковой вход. Вход был открыт. Он всегда был открыт — для слуг. Сегодня слуги были заняты. Они готовили церемонию. Они носили цветы, расставляли стулья, развешивали флаги. Никто не смотрел на высокую фигуру в белом. Никто не спрашивал, кто она. Все думали, что это одна из фрейлин. Одна из тех, кто готовит Избранную к выходу.

Он прошел по коридору. Коридор был длинным, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. На стенах висели портреты. Портреты герцогов Альбани. Они смотрели на него с полотен. Лица у них были надменные, жестокие. Они правили этим герцогством тысячу лет. Они отдавали своих дочерей богу Смерти. Каждые сто лет. Как скот на бойню.

Он поднялся по лестнице. Лестница была каменной, с широкими ступенями. Он поднимался медленно, стараясь не шуметь. Платье шуршало. Этот шум казался ему оглушительным. Он казался ему криком. Но вокруг никого не было. Все были на площади. Все ждали.

Он дошел до третьего этажа. Здесь были покои герцога. И покои его дочери. Он знал, где они. Он знал, что комната Избранной — в конце коридора. Что перед ее дверью стоят два стражника. Что они сменяются каждые два часа. Что смена была пятнадцать минут назад.

Он подошел к двери. Стражники стояли. Двое. Молодые, с бледными лицами. Они смотрели на него. Они видели фигуру в белом, с закрытым лицом. Они видели платье Избранной. Но они знали, что Избранная внутри. Они не могли знать, что это не она.

— Я пришла помочь госпоже, — сказал Астарион. Голос его был тихим, почти шепотом. Он старался говорить выше. Старался, чтобы голос не был таким низким. Это было трудно. Это было больно.

Стражники переглянулись. Они не знали, что делать. Один из них — тот, что слева, с рыжими усами, — сказал:

— Нам не говорили.

— Это личное распоряжение герцога, — сказал Астарион. Он говорил тихо, но твердо. Он говорил так, как говорят люди, привыкшие приказывать. — Госпожа не хочет готовиться одна. Она просила меня подготовить ее.

Стражники снова переглянулись. Рыжий пожал плечами. Он открыл дверь.

— Входите, — сказал он.

Астарион вошел.

Комната была большой. Светлой. С высокими окнами, выходящими на площадь. Из окон был виден помост, толпа, священники в белых одеждах. Толпа была серой, как небо. Священники — белыми, как его платье. А в центре, на помосте, стоял герцог Альбани. Он был высоким, седым, с лицом, которое ничего не выражало. Он смотрел на окна. Смотрел на комнату своей дочери. Ждал.

В комнате была она.

Девушка с портрета. Светлые волосы. Глаза голубые. Она сидела на кровати, в такой же белой рубашке, как та, что была на нем. Рубашка была тонкой, почти прозрачной. Она была босиком. Ее платье висело на спинке стула. Такое же белое, как его. С такой же фатой.

Она смотрела на него. Она не кричала. Не звала на помощь. Она просто смотрела. Глаза у нее были большие, голубые, как небо над Пустошью. В них был страх. Но не тот страх, который парализует. Тот страх, который заставляет смотреть. Который заставляет видеть.

— Кто вы? — спросила она. Голос у нее был тихий, но спокойный. Спокойнее, чем он ожидал.

Астарион закрыл дверь. Он снял фату. Он смотрел на нее. Она была маленькой. Худой. Ей было девятнадцать. Но она выглядела на шестнадцать. Она была ребенком. Ребенком, которого везут на смерть.

— Я тот, кто займет твое место, — сказал он.

Она не поняла. Он видел это. Она смотрела на его лицо. На его щетину. На его широкие плечи. На его руки — большие, грубые, со шрамами. Она смотрела и не понимала, как этот человек может занять ее место. Как этот мужчина в женском платье может стать Избранной.

— Я пойду к Вратам вместо тебя, — сказал он. — Ты спрячешься и будешь сидеть тихо. Ты никому не скажешь. Ты будешь молчать.

— Почему? — спросила она. В ее голосе не было страха. Был вопрос. Простой, человеческий вопрос. Почему? Почему незнакомый человек хочет умереть вместо нее?

— Потому что я не собираюсь умирать, — сказал Астарион. — Я иду туда не для того, чтобы умереть. Я иду туда, чтобы украсть то, что принадлежит людям. А ты будешь жить. Ты спрячешься здесь. После того как я уйду, ты наденешь мою одежду и выйдешь через заднюю дверь. Там тебя будет ждать человек. Он отведет тебя в безопасное место.

Она смотрела на него. Долго. Потом она сказала:

— Ты лжешь.

— Я не лгу, — сказал он.

— Ты лжешь, — повторила она. — Никто не идет к Вратам, чтобы вернуться. Никто не возвращался. Никогда.

— Я вернусь, — сказал Астарион. Он сказал это так, как говорят о том, что уже решено. Что не обсуждается. Что будет, потому что иначе нельзя.

Она покачала головой. Она встала. Она была босиком, в тонкой рубашке, и в этом была ее сила. В том, что она стояла перед ним, перед наемником, убийцей, человеком, который прошел через Пустошь, и не боялась. Или боялась, но не показывала.

— Я не могу позволить тебе это сделать, — сказала она. — Это мой долг. Мой Контракт. Я Избранная. Я должна идти.

— Твой долг — жить, — сказал Астарион. — Контракт — это сделка. Сделка, которую люди заключили с богами. Но боги не держат свое слово. Они никогда не держали. Они взяли все, что могли, и отдали взамен только страх. Я иду туда, чтобы разорвать эту сделку. Раз и навсегда.

Она смотрела на него. Глаза ее были голубыми, чистыми. В них не было страха. Только печаль. Глубокая, старая печаль. Печаль тех, кто родился, чтобы умереть. Печаль тех, кто знает, что выхода нет.

— Ты не вернешься, — сказала она.

— Вернусь, — сказал он.

Он подошел к стулу. Он взял ее платье. Он положил его на кровать. Потом он начал снимать свое. Платье было тяжелым, мокрым от пота. Он снял его и бросил на пол. Остался в одной рубашке, с кинжалом на руке.

— Надевай, — сказал он, указывая на ее платье. — И прячься. У тебя мало времени.

Она не двигалась. Она смотрела на него. Смотрела на его руки. На шрамы. На кинжал. На камень, который висел у него на груди. Камень пульсировал красным. Он пульсировал в такт его сердцу. Или в такт ее.

— Что это? — спросила она.

— Ключ, — сказал он. — Ключ к Вратам. Он откроет их для меня. Для тебя он не откроется. Ты просто пройдешь мимо. Ты уйдешь. И будешь жить.

Она покачала головой. Она подошла к нему. Близко. Так близко, что он чувствовал ее запах. Запах цветов. Запах молодости. Запах смерти, который уже был на ней, как его камень — на нем.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Если я не пойду… если Врата не откроются… он придет. Бог Смерти. Он придет сам. И тогда не будет Контракта. Не будет ста лет мира. Будет только смерть. Смерть для всех.

Астарион смотрел на нее. Он знал это. Он знал, что если Врата не откроются в назначенный час, бог Смерти выйдет сам. И тогда никто не будет в безопасности. Никто. Но он также знал, что Врата откроются. Камень откроет их. Неважно, кто войдет. Важно, что Врата откроются. А он войдет. И сделает то, что должен.

— Врата откроются, — сказал он. — Я войду. Контракт будет соблюден. А ты будешь жить.

— Но ты…

— Я сделаю то, что должен, — повторил он. — А ты сделай то, что должна. Живи. Это единственное, что мы можем сделать. Жить. И бороться. Каждый по-своему.

Она смотрела на него. Долго. Потом она кивнула. Медленно. Как кивают, когда принимают то, что нельзя изменить. Как кивают, когда прощаются.

Она начала одеваться.

Он отвернулся. Он смотрел в окно. На площади было много людей. Больше, чем он думал. Толпа выросла. Люди стояли плотно, плечом к плечу, и все смотрели на помост. Герцог стоял на помосте. Рядом с ним — священники. За ними — Белая гвардия. Все ждали. Ждали, когда появится Избранная.

— Ты готов? — спросила она.

Он обернулся. Она стояла в его одежде. Рубашка была ей велика. Она висела на ней, как на вешалке. Но она была одета. Она была готова.

— Давай, — сказал он. — Задняя дверь. Там тебя будет ждать человек в сером плаще. Он скажет: «Сорок два дня». Ты ответишь: «Сорок три». Он отведет тебя в безопасное место.