Зеркальный отказ

Он думал о том, что Гольдберг был прав. Эмпатия — это проклятие. Потому что если бы он не чувствовал боли той девочки, он мог бы отнестись к мальчику иначе. Мог бы увидеть в нём больного ребёнка, а не чудовище. Мог бы отправить его на лечение. Мог бы дать ему шанс. Но он чувствовал боль девочки — так остро, так яростно, будто это его самого держали под водой, будто это его шею сдавливал электрический провод. И эта боль требовала возмездия. Требовала наказания. Требовала, чтобы кто-то заплатил за сломанную жизнь. И он заставил заплатить. Сознательно. Хладнокровно. Зная, что делает.

Он оторвал взгляд от воды и пошёл дальше. Дома его ждала пустота. Пустая квартира. Пустая бутылка. Пустая постель. Он включил свет в прихожей, снял пальто, повесил его на вешалку. Прошёл на кухню, открыл холодильник — там было пусто, только засохший сыр и банка огурцов, которую закатывала ещё жена. Он закрыл холодильник и сел за стол. Достал телефон. Набрал жене.

— Я вынес приговор, — сказал он, когда она взяла трубку.

— Я слышала. В новостях передавали.

— Ты считаешь, я правильно сделал?

Она молчала долго. Так долго, что он подумал — разъединилось. Но потом она вздохнула — всё тот же тяжёлый, усталый вздох.

— Я не знаю, Андрей. Я больше ничего не знаю. Я знаю только, что ты не спишь ночами и пьёшь каждый день. Что ты не видишь своих детей. Что ты скоро умрёшь, если не остановишься. И я не хочу, чтобы дети остались без отца. Даже такого отца, как ты.

— Я не могу остановиться, — сказал он. — Я пробовал.

— Тогда прими чёртовы таблетки, — сказала она резко, почти зло. — Прими их и стань нормальным. Стань живым. Перестань чувствовать всё это. Ради нас. Ради детей.

— Это сделает меня нечеловеком.

— А то, что ты делаешь сейчас — это по-человечески? Пить в одиночестве, забыть о семье, медленно убивать себя? Это человечно?

Он не ответил. Она повесила трубку.

Он долго сидел в темноте, глядя в стену, где в свете уличного фонаря дрожала тень от голых веток. Потом встал, подошёл к шкафу, где на верхней полке лежала визитка Гольдберга. Взял её в руки. Посмотрел на номер телефона. Положил обратно.

Потом снова взял.

И снова положил.

Он просидел так до утра, не заснув ни на минуту. А утром пошёл на работу, и на столе его уже ждала новая папка. Новое дело. Новый ребёнок. Новый круг ада, по которому он будет ходить, пока не сойдёт с ума окончательно. Или пока не примет чёртовы таблетки и не перестанет быть собой.

В тот день он рассматривал дело о лишении родительских прав. Отец избивал сына систематически, с переломами, с сотрясениями. Мальчику было пять. Князев читал протоколы, и перед глазами у него стояло лицо Стрельцова. Спокойное, равнодушное лицо мальчика, который убил сестру. Он думал: а что, если этот пятилетний мальчик вырастет таким же? Что, если побои, которые он терпит сейчас, убьют в нём способность чувствовать? Что, если через десять лет он тоже возьмёт провод от лампы и накинет его кому-то на шею?

Он не знал ответа. Он знал только, что должен что-то сделать. Что-то, что разорвёт этот порочный круг. Но что?

Он лишил отца родительских прав. Мальчика отправили в детский дом. Ещё одна сломанная судьба, ещё одна галочка в отчёте, ещё одна ночь без сна. Вечером он снова пил. Снова сидел в пустой кухне и смотрел в стену. И в какой-то момент, уже под утро, когда за окном начали чирикать первые воробьи, он взял телефон и набрал номер Гольдберга.

— Я согласен, — сказал он, когда трубку сняли. — Выпишите рецепт.

Пузырёк

Рецепт лежал на столе три дня.

Князев смотрел на него каждое утро, когда пил свой свинцовый чай, и каждый вечер, когда наливал первую рюмку. Бумажка была самая обыкновенная — белый прямоугольник с печатью и неразборчивым почерком Гольдберга. Название препарата он не мог прочитать, сколько ни всматривался. Может быть, это было сделано специально — чтобы пациент не гуглил, не читал форумы, не находил побочные эффекты и не пугался раньше времени. А может, у Гольдберга просто был плохой почерк, как у всех врачей. Князев не спрашивал.

В понедельник он пошёл на работу, и рецепт остался дома. Во вторник — тоже. В среду он положил его в карман пиджака, но аптека на углу Садовой и переулка была закрыта — то ли учёт, то ли санитарный день, то ли просто судьба давала ему последнюю отсрочку. Он воспринял это как знак и не пошёл в другую аптеку. Вернулся домой, снова положил рецепт на стол, и бумажка пролежала там до пятницы.

Пятница была тяжёлой. В суд привезли мальчика восьми лет — родители продали его в сексуальное рабство за долги. Не где-то в Азии, не в криминальных трущобах, а здесь, в Петербурге, в обычной панельной девятиэтажке на окраине. Отец проигрался в автоматы, мать пила, и вместе они придумали бизнес: сдавать сына в аренду за деньги. Мальчика нашли случайно — соседка вызвала полицию, когда из квартиры три дня подряд доносились крики. Когда дверь взломали, в квартире было трое мужчин. Мальчик лежал в ванной, связанный, с кляпом во рту. Ему было восемь лет, и он весил семнадцать килограммов.

Князев читал медицинское заключение и чувствовал, как что-то внутри него рвётся. Не в переносном смысле — в самом прямом, физическом. Будто какая-то жила, натянутая до предела, наконец лопнула, и теперь внутри всё заливало кровью. Он отложил папку, вышел в коридор, привалился к стене и стоял так минут пять, дыша глубоко и медленно, пытаясь унять дрожь в руках. Мимо проходили коллеги, смотрели на него — кто с сочувствием, кто с любопытством, кто с плохо скрытым раздражением. Он знал, что о нём говорят за спиной. «Князев опять расклеился». «Вечно он со своими переживаниями». «Работать мешает». Он их не винил. Они защищались от того же, от чего не мог защититься он. Просто у них это получалось лучше.

В пятницу вечером он сдался. Взял рецепт, оделся, вышел на улицу. Моросил дождь — мелкий, противный, какой-то особенно петербургский, проникающий под воротник и за шиворот. Князев поднял воротник пальто и пошёл в сторону Невского. Аптека нашлась на углу — круглая, как стеклянный аквариум, залитая холодным люминесцентным светом. Внутри было пусто, только женщина за кассой, крашеная блондинка с уставшим лицом, листала журнал.

Он протянул рецепт. Она взяла его, прищурилась, разбирая почерк, потом кивнула и ушла в подсобку. Вернулась через минуту с маленькой белой коробочкой.