Солёная вода

— Некоторые проблемы не решаются.

Она закашлялась, и на платке снова осталось красное. В этот раз пятно было больше, с темными сгустками. Майкл смотрел на платок и думал о том, что сказала Кармен — о новом вирусе, о том что вода не усваивается, о том что люди умирают за три дня. Он не знал, был ли это тот самый вирус или что-то другое. Он знал только, что время уходит. Уходит, как вода сквозь ржавые трубы, как жизнь сквозь пальцы. И ничего нельзя сделать. Только смотреть.

Ночью Лейла проснулась от жажды. Она встала, нащупала в темноте кружку с водой, сделала глоток. Вода была горькая, но холодная, и это было хорошо. Она выпила половину, оставила остальное на утро. Потом легла обратно, закрыла глаза и попыталась уснуть.

Ей приснился океан. Не тот океан, который был на самом деле — серый, мертвый, пахнущий тухлыми яйцами. А другой — синий, прозрачный, с волнами, которые светятся изнутри. Она плыла в этом океане, и вода была теплая, как ванна (ванны у них не было уже четыре года, но она помнила — смутно, как сквозь туман). Она открывала рот и пила, и вода была пресная, сладкая, и зубы не болели, и десны не кровоточили. Она пила и не могла напиться, и океан не кончался, он был бесконечный, как небо.

Проснулась она от того, что мать кашляла в соседней комнате. Кашель был глухой, надсадный, с бульканьем в конце. Лейла лежала и слушала этот кашель, и думала о том, что океан из сна — это ложь. Настоящий океан был соленым. Настоящая вода была горькой. Настоящая жизнь была — кашель, и кровь, и очереди, и пыль. Но сон был хороший. Ради таких снов стоило засыпать каждую ночь.

На следующий день Кармен принесла новость. Она вошла без стука, села за стол и сказала:

— В Юме нашли воду.

Сара перестала мешать кашу. Лейла отложила книжку. Обе смотрели на Кармен, и та продолжала, понизив голос до шепота, хотя в доме никого не было:

— Я говорила с медбратом из госпиталя. Его брат служит в инженерных войсках на границе. Они пробурили скважину в пустыне, к востоку от Юмы. Триста метров вниз. Вода пресная, артезианская, под давлением — сама идет на поверхность, даже насос не нужен. Запасы — на сто лет, если не больше. Подземное море, которое тянется до самой Соноры.

— Откуда ты знаешь? — спросила Сара.

— Знаю. Люди говорят. Солдаты говорят. Это не слухи, Сара. Это правда.

Она замолчала, глядя в окно. Там, за пыльным стеклом, был двор с пересохшим кустом, который они поливали остатками воды из-под мытья посуды. Куст все равно умирал, листья желтели и скручивались, но Саре было жалко его выкорчевать. Он был живой.

— Если это правда, — сказала Сара, — почему правительство молчит?

— Потому что Мексика. Если мексиканцы узнают, они вторгнутся. Граница в двадцати километрах от скважины. Двадцать километров — это час на танке. Они уже стягивают войска к Калексико, я слышала. Наши тоже стягивают. Будет война.

— Война уже идет.

— Это была маленькая война. Перестрелки на границе, рейды, диверсии. А будет большая война. За воду. За ту воду, которая под землей.

Лейла слушала и думала: под землей есть вода. Целое море. И оно пресное, чистое, его можно пить, и зубы не будут выпадать, и мама перестанет кашлять кровью. Но чтобы добыть эту воду, нужно воевать. Война — это когда убивают людей. Убивают из-за воды. Это было странно и неправильно. Вода должна давать жизнь, а не смерть. Но в этом мире все было наоборот. Вода давала смерть, а смерть давала воду — тем, кто выживет.

Вечером пришел Майкл. Он был еще более серый, чем вчера. Пятый насос встал окончательно, подшипники рассыпались в пыль. Станция работала на сорока процентах мощности. Город получал половину нормы. В очередях начались драки, и полиция применила дубинки. Троих увезли в госпиталь, один умер по дороге — черепно-мозговая травма от удара прикладом. Имя погибшего не назвали, но Майкл знал, что это кто-то из их района. Район был маленький, все друг друга знали.

— Я слышал про Юму, — сказал он, когда они сели ужинать.

— Все уже слышали, — ответила Сара.

— Это правда?

— Кармен говорит, что правда. Ее знакомый медбрат знает солдата, который видел скважину.

— Это не доказательство.

— Других нет.

Он долго жевал лепешку, запивая водой. Вода была горькая, сегодня хуже обычного. Мембраны разрушались быстрее, чем он ожидал. Если так пойдет дальше, через месяц вода будет неотличима от морской. И тогда станция станет бесполезной грудой металла, а город — братской могилой.

— Я могу узнать, — сказал он наконец. — У меня есть знакомый в департаменте. Работал со мной в сорок шестом, теперь сидит в управлении. Если скважина существует, он должен знать.

— Это опасно?

— Опасно. Если информация засекречена, за вопросы могут посадить.

— Тогда не спрашивай.

— Я должен. Если есть вода, мы должны получить к ней доступ. Иначе мы все умрем. Ты, я, Лейла. Все.

Сара ничего не сказала. Она смотрела на мужа и видела, что он уже принял решение. Он всегда так делал — сначала принимал решение, потом говорил о нем. Так было когда он пошел работать на станцию, когда отказался от эвакуации в Орегон, когда остался в Сан-Диего несмотря ни на что. Он был упрямый, как старый насос, который продолжает качать, даже когда подшипники рассыпались. Иногда это помогало. Иногда — убивало.

Ночью Майкл не спал. Он лежал на спине, смотрел в потолок и думал. Думал о скважине в пустыне, о мексиканских танках, о мембранах, которые нельзя починить, о жене, которая кашляет кровью, о дочери, у которой выпадают зубы. Все эти мысли крутились в голове, как шестеренки в сломанном механизме, и не давали уснуть.

Он встал в четыре, как всегда. Выпил воды, почистил зубы пальцем (зубной пасты не было, а щетка износилась до пластикового основания). Вышел во двор. Небо на востоке серело, но звезды еще были видны. Он нашел Полярную звезду — единственную, которую знал. Она висела на том же месте, что и всегда. Ей было все равно, есть вода на Земле или нет. Звезды не пьют.

Он подумал о том, что будет через месяц. Через месяц станция встанет. Через месяц вода кончится. Через месяц умрут те, кто не успеет уехать. Их семья не успеет. У них нет денег на переезд, нет родственников на севере, нет ничего, кроме этого дома и этой работы. Значит, нужно найти воду здесь. Под землей. В пустыне. В Юме.

Он решил, что сегодня же поговорит со своим знакомым из департамента. Пойдет к нему после смены, напрямую, без звонков и сообщений (связь прослушивалась, это знали все). Спросит прямо: есть скважина или нет? Если есть — что они собираются с ней делать? И если ответ будет «ничего», он пойдет дальше. К журналистам, к военным, к кому угодно. Люди должны знать. Люди имеют право знать, за что они умирают.

Он не думал о последствиях. Последствия были роскошью, как совесть, как слезы. Он думал только о воде. О пресной воде, которая где-то там, под песком и камнем, ждет, когда ее поднимут на поверхность. О воде, которая может спасти его дочь. Его жену. Его город.

Когда он уходил на станцию, солнце уже встало. Лучи осветили ржавые крыши, пыльные улицы, пустые канистры, оставленные у дверей. Город просыпался, чтобы прожить еще один день. Еще один день в мире, где вода стала дороже нефти, а жизнь — дешевле песка.

СКВАЖИНА

Знакомого из департамента звали Леонард Коэн. Не певец, просто однофамилец, хотя старик Гонсалес когда-то шутил, что фамилия обязывает и Леонард должен петь. Леонард не пел. Он был молчаливым, сутулым человеком с вечно потными ладонями и привычкой моргать чаще, чем нужно. В сорок шестом он работал на станции инженером-гидравликом, проектировал систему обратного осмоса для второй очереди, и Майкл помнил его как толкового специалиста, который мог рассчитать давление в трубопроводе с точностью до третьего знака. Потом Леонард ушел в департамент, на повышение, и с тех пор они не виделись. Ходили слухи, что он сделал неплохую карьеру — не потому что был умнее других, а потому что умел молчать когда нужно. В департаменте ценили молчаливых. Молчаливые не сливали информацию, не задавали лишних вопросов, не подрывали устои. Молчаливые были идеальными винтиками в машине распределения воды.

Майкл нашел его через старые контакты. Позвонил по внутреннему номеру, который дал Гарсия (у Гарсии всюду были друзья, он собирал их как марки — на всякий случай). Леонард не удивился звонку. Сказал: «Приходи в четверг, после шести. Только без пропуска не пустят, я закажу тебе гостевой». И повесил трубку, не попрощавшись. Майкл запомнил это.

В четверг он отпросился со смены на час раньше, соврал что заболела дочь. Мастер, толстяк по имени Брэдли, поколебался, но отпустил. Майкл редко отпрашивался, и это работало ему в плюс — если человек редко просит, ему не отказывают. Так было всегда, и он этим пользовался, хотя внутри чувствовал горечь от того, что приходится врать. Но правда стоила дороже лжи, и он выбрал правду — ту правду, которую надеялся узнать у Леонарда.

Здание департамента водных ресурсов стояло в центре города, двадцать два этажа стекла и бетона, построенное в двадцатых когда еще верили в прогресс. Теперь стекло было мутным от соляных разводов, а бетон покрылся трещинами, но внутри все еще работали кондиционеры и горел свет. Кондиционеры и свет — это было привилегией, такой же редкой как чистая вода. Обычные люди жили без кондиционеров и света большую часть дня, но департамент был исключением. Те, кто распределял воду, не могли страдать от жажды или жары. Это было бы неэффективно.