Солёная вода

Он прошел вдоль ряда мембранных модулей. Каждый модуль был размером с железнодорожную цистерну, внутри — тысячи тонких трубок, через которые под давлением продавливали соленую воду, оставляя соль снаружи а чистую воду — внутри. Теоретически. На практике мембраны были изношены, и часть соли проходила в готовый продукт, делая воду солоноватой и вредной для почек. Почки у людей отказывали одна за другой, диализ стоил целое состояние, и очереди на диализ были длиннее, чем очереди за водой. Люди умирали от почечной недостаточности, и это называли «синдромом Сан-Онофре», по имени станции, и Майкл знал что это его рук дело, вернее его мембран, которые он не может починить, потому что нет запчастей. Он не чувствовал вины. Вина была роскошью, доступной только тем, у кого было достаточно воды чтобы плакать.

Он проверил показания датчиков. Давление на входе — семьдесят атмосфер, на выходе — атмосферное, как и положено. Степень опреснения — девяносто восемь и семь десятых процента, ниже нормы на полпроцента. Полпроцента — это много, это значит что в каждом литре воды содержится триста миллиграммов соли, а допустимая норма — двести. Но допуски давно пересмотрели, и нормой считалось все, что не убивает сразу. Сразу не убивало. Убивало постепенно, год за годом, почка за почкой, зуб за зубом. Но это никого не волновало, потому что альтернативой была смерть от жажды за три дня, а три дня — это меньше, чем год, и люди выбирали год.

Он обошел модули, отмечая в журнале показания. Журнал был бумажный, потому что электронная система учета сломалась в прошлом году, а починить ее было некому — программист уехал в Канаду по программе привлечения специалистов. Канада переманивала к себе всех, у кого были мозги и диплом, обещая нормированный водный паек, медицинскую страховку и даже отдельную квартиру с душем. Душ был главным аргументом. Люди продавали все что имели за возможность раз в день стоять под струей пресной воды и чувствовать как она смывает соль с кожи. Майкл понимал их. Он сам когда-то думал уехать, заполнил анкету, даже прошел собеседование по видеосвязи, но потом Сара заболела, и канадцы отказали по медицинским показаниям. Им не нужны были больные, им нужны были здоровые специалисты, которые смогут работать по двадцать лет без перерыва. Майкл не винил их. Бизнес есть бизнес, а вода есть вода.

К полудню температура в цехе поднялась до сорока пяти. Вентиляция не справлялась, кондиционеры сдохли еще в сорок восьмом, и рабочие ходили мокрые от пота, теряя воду, которую потом восполняли из фонтанчика. Фонтанчик работал с перебоями, потому что насос перегревался, и механик по имени Рико каждые полчаса поливал его водой чтобы охладить. Это было идиотизмом — тратить воду на охлаждение насоса который качает воду — но другого способа не было, а без насоса не было бы воды вообще. Идиотизм был нормой, как и многое другое.

В обеденный перерыв он сел в углу цеха, на перевернутом ящике, и достал свой паек. Два галета из кукурузной муки, полоска вяленого мяса, таблетка витаминов. Он съел все медленно, запивая водой из бутылки, которую набрал утром. Вода была теплая и отдавала пластиком, но это была вода, и он был благодарен ей. Благодарность воде была еще одной вещью, которой он научился за эти годы. Раньше он не думал о воде, когда пил ее. Теперь он думал о ней постоянно. Каждый глоток был подарком. Каждый литр — чудом. Каждая капля — драгоценностью, которую нельзя тратить впустую. Мир перевернулся, и вода стала тем, чем раньше была нефть, а нефть стала никому не нужна, потому что машин почти не осталось, а те что остались ездили на электричестве от солнечных батарей. Солнце было единственным, чего в Калифорнии было в избытке. Солнце и соль.

После обеда он пошел в отсек предварительной очистки. Там было еще жарче, потому что трубы с горячей водой проходили прямо под потолком, и изоляция на них давно рассыпалась. Он проверил фильтры грубой очистки — три из шести были забиты илом и требовали замены. Запасных фильтров не было, и он просто переключил поток на резервную линию, хотя резервная линия тоже была на последнем издыхании. Он делал так каждый день, латал дыры заплатками, которые держались до поры до времени, и молился чтобы ничего не рвануло в его смену. Если рванет — он не сможет ничего сделать. Никто не сможет. Станция была старым зверем, который умирал от ран, но пока что дышал и давал воду, и это было главное.

В четыре часа он почувствовал вибрацию. Сначала слабую, как будто где-то далеко проехал грузовик. Потом сильнее. Пол под ногами задрожал, и он понял — насос номер четыре. Насос номер четыре был проблемным уже месяц, подшипники рассыпались, а заменить их было нечем. Он побежал в насосный отсек, крикнув Рико по рации. Рико уже был там, пытался затянуть какой-то болт, но было поздно. Насос взвыл, как раненный зверь, и встал. Гул стих, и в наступившей тишине было слышно только шипение пара где-то в трубах и далекий крик чаек.

— Четвертый, — сказал Рико. — Все.

— Запускай пятый.

— Пятый не тянет. Перегреется через час.

— Запускай пятый, — повторил Майкл. — Другого нет.

— Если он тоже встанет, мы вообще без воды.

— Если мы не запустим пятый, мы без воды уже сейчас.

Рико посмотрел на него, потом на насос, потом сплюнул на пол и пошел запускать пятый. Майкл стоял и смотрел на мертвый четвертый насос, и думал о том сколько еще продержится станция. Месяц, может два. Дальше — неизвестность. Дальше — то, о чем он старался не думать, потому что если думать об этом, можно перестать спать по ночам, а сон был нужен чтобы работать. Цикл замыкался снова.

К концу смены он устал так, что еле стоял на ногах. В голове шумело от обезвоживания и от гула насосов, который не стихал даже в тишине. Он набрал свою вечернюю порцию воды у цистерны, выпил половину, остальное вылил в термос — для Сары и Лейлы. Потом отметился у мастера, сдал журнал, получил талоны на завтрашний паек и пошел домой.

Солнце садилось, и небо на западе было красное от пыли, поднятой ветром. Где-то далеко, за горами, гремел гром, но дождя не было. Гром без дождя — обычное дело в этой части Калифорнии, сухие грозы, которые поджигали леса, и леса горели неделями, и никто не тушил их, потому что воду нельзя было тратить на пожары. Леса сгорели почти все еще в сорок четвертом, остались только чахлые кустарники, которые тоже горели, но уже никому не было до них дела.

Он шел по улице, мимо тех же пустых домов, мимо той же собаки, которая теперь спала, свернувшись клубком в пыли. В окнах горел свет — керосиновые лампы и свечи, электричество вечером не давали, вечерний промежуток был с восьми до десяти, и люди ждали его чтобы включить плитки и приготовить ужин. Ужин был такой же как завтрак — каша из кукурузной крупы, иногда с добавлением рыбных консервов, если удавалось купить их на рынке. Рыба была еще жива в океане, но ловить ее стало опасно — мексиканские патрули обстреливали калифорнийские лодки, а калифорнийские патрули обстреливали мексиканские. Война шла уже давно, просто ее не объявляли официально. Официальная война означала бы перекрытие границ, а границы были нужны чтобы возить воду из Орегона, и поэтому все делали вид что войны нет. Как и многое другое, чего не было.

Дома его ждала Сара. Она сидела за столом, перед ней стояла кружка с недопитым чаем. Чай был из травы, которую она собирала во дворе, горький и невкусный. Она посмотрела на Майкла, и он увидел что ей хуже. Губы были синие, под глазами — черные круги, дыхание свистящее и частое. Врач нужен был вчера, но врач стоил денег или воды, а ни того ни другого не было.

— Я принес, — сказал он и поставил термос на стол.

— Спасибо.

— Где Лейла?

— Спит. Она ждала тебя, но уснула.

— Я обещал прийти раньше. Насос сломался.

— Починил?

— Запустили резервный.

Он сел напротив нее. Взял ее руку — холодную, влажную, с синими ногтями. Пульс был частый и слабый, как крылья мотылька. Он держал ее руку и думал о том что будет делать когда ее не станет. План был простой — продолжать работать, продолжать носить воду, продолжать растить Лейлу. План был идиотский, потому что без Сары он не справится, но другого плана не было. Жизнь не спрашивала разрешения, она просто происходила, нравилось тебе это или нет.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она. — Ты всегда говоришь это когда думаешь что я умру.

— Я всегда так думаю.

— Я пока не умираю. Просто устала.

— Отдохни.

— Отдохну.

Она закрыла глаза, и он сидел так, держа ее за руку, пока на улице не стемнело окончательно. Потом включился свет — вечерний промежуток, два часа электричества. Сара встала, чтобы приготовить ужин, и он слышал как она кашляет на кухне, кашляет и кашляет, и этот звук был как метроном, отсчитывающий время, которое у них оставалось.

Он лег спать в десять, когда электричество выключили. Лейла спала в своей комнате, дышала через рот, потому что нос был заложен солью. Сара легла рядом с ним, прижалась спиной, и он обнял ее, чувствуя как хрупки ее кости под кожей. Кальций вымывался не только у детей, взрослые тоже теряли его, просто медленнее. Она стала легче за последний год, килограммов на десять, и он мог поднять ее одной рукой если бы захотел. Но он не хотел. Он хотел чтобы она осталась, но знал что этого не будет.

Ночью ему приснилась вода. Ему часто снилась вода — реки, озера, водопады, дождь, который льет с неба сплошной стеной. В этом сне он стоял под дождем и ловил капли ртом, и вода была сладкая, как в детстве, когда он пил из садового шланга на заднем дворе родительского дома. Дом сгорел в пожаре сорок третьего, родители умерли год спустя от холеры, которую завезли беженцы из Мексики. Холера была забытой болезнью, она вернулась вместе с грязной водой, и никто не знал как ее лечить, потому что антибиотики перестали работать еще в тридцатых. Люди умирали от поноса, теряя последнюю воду, и это была страшная смерть, может быть самая страшная из всех.

Он проснулся в четыре утра, как всегда. Жара еще не началась, но воздух уже пах гарью и солью. Сара спала, дыша со свистом. Он лежал на спине и смотрел в потолок, на котором проступали ржавые разводы. Ничего не изменилось. Все было так же, как вчера, как позавчера, как год назад. И завтра будет так же. И послезавтра. Пока однажды что-нибудь не сломается окончательно, и тогда станет по-другому, но лучше не станет. Лучше уже не будет никогда. Будет только хуже, хуже, хуже — долгое падение в бездну, которое началось задолго до него и закончится не при нем. Может, его дочь увидит дно. Может, нет. Этого он не знал, и знать не хотел.

Он встал и пошел на кухню, чтобы сварить кофе. Вода в кране не текла. Он вспомнил — насос номер четыре сломался вчера, и резервный не справлялся. Значит, сегодня город получит меньше воды. Меньше воды — больше смертей. Все просто. Он насыпал в кружку порошок, залил водой из термоса, который принес вчера. Вода была теплая и пахла пластиком. Он сделал глоток. Соль на губах, соль на зубах, соль во рту. Соленая вода.

СТАНЦИЯ

Станция «Сан-Онофре» стояла на берегу, как бетонный зверь, который выполз из океана и заснул, не дойдя до суши. Ее построили в тридцать шестом, когда еще верили, что технологии спасут мир. Архитектор, чье имя теперь никто не помнил, спроектировал ее в форме волны — изогнутые линии фасада, серебристые панели, которые должны были блестеть на солнце. Теперь панели потускнели и покрылись соляными разводами, похожими на лишайник, а волна больше напоминала сломанный хребет. Чайки сидели на крыше главного корпуса и гадили на вентиляционные решетки, и никто не счищал помет, потому что лестница на крышу проржавела и карабкаться туда было опасно. Один рабочий сломал ногу в прошлом году, упал с пятнадцатиметровой высоты, и его списали без выходного пособия — технику безопасности он нарушил сам, никто его на крышу не посылал. Он просто хотел почистить решетки, чтобы вентиляция работала лучше. Хорошие намерения убивали людей так же верно, как пули.

Майкл пришел на станцию затемно, за час до начала смены. Он всегда приходил рано, еще с тех пор как мастером был старик Гонсалес, который умер в сорок шестом от сердечного приступа прямо у пульта управления. Гонсалес был хорошим инженером, одним из тех, кто запускал станцию в тридцать шестом, и он знал каждый болт, каждую прокладку, каждый изгиб труб. Когда он умер, его знания умерли вместе с ним, потому что документация велась из рук вон плохо, а чертежи давно съели термиты в архиве. Архив находился в подвале, который затапливало каждый раз когда насосы давали сбой, а это случалось часто. Бумага превратилась в плесень, и теперь станция работала на интуиции и мышечной памяти старых работников, которые помнили, как оно было при Гонсалесе. Майкл был одним из них. Он помнил все, что старик говорил ему за те шесть лет, что они проработали вместе. Помнил его голос, хриплый и низкий, помнил его привычку стучать гаечным ключом по трубам, слушая отклик, как врач слушает легкие пациента. «Труба должна петь, — говорил Гонсалес. — Если она звенит как колокол, все в порядке. Если глухо — жди беды». Майкл до сих пор стучал по трубам, когда обходил станцию, хотя понимал, что это суеверие и что современные датчики дают больше информации, чем любой ключ. Но датчики врали в тридцати процентах случаев, потому что калибровку не проводили с сорок девятого, а слух у Майкла был хороший, не то что у молодых, которые выросли на опресненной воде и слышали хуже, чем старики.

Он прошел через проходную, где ночной охранник, молодой парень по имени Томми, дремал в кресле, положив ноги на стол. Томми был сыном рыбака, который умер в море, когда мексиканский патруль обстрелял его лодку. Это случилось в пятидесятом, тело так и не нашли, и мать Томми до сих пор ждала, что муж вернется, хотя все понимали — рыбу в том районе съели за сутки, и кости осели на дно, где их занесло илом. Томми не мстил мексиканцам, он вообще никому не мстил, он просто работал охранником и спал на посту, потому что бояться было нечего — никто не стал бы нападать на опреснительную станцию, разве что самоубийцы. Вода была нужна всем, даже врагам. Если бы мексиканцы взорвали «Сан-Онофре», Сан-Диего умер бы за три дня, но и мексиканская Тихуана умерла бы за неделю, потому что ветер понес бы соль и химикаты на юг, и это убило бы все живое на сотни километров. Взаимное гарантированное уничтожение, только вместо ядерных боеголовок — вода. Или ее отсутствие.

В цехе было прохладно, ночная смена не включала обогрев, экономя электричество. Майкл надел рабочую куртку, старую синюю вещь с выцветшим логотипом «Сан-Онофре» на спине, и пошел вдоль линии мембранных модулей. Ночью случилась авария — модуль номер семь дал течь, и соленая вода залила пол в третьем отсеке. Ночная смена, трое мужиков под командой инженера по имени Гарсия, кое-как залатала дыру эпоксидкой, но это было временное решение. Эпоксидка стоила дорого, ее воровали со склада и продавали на черном рынке, и того тюбика что остался хватило на заплатку размером с ладонь. Майкл осмотрел заплатку, постучал по ней ключом. Звук был глухой, неправильный. Он знал, что заплатка продержится дня три, может, четыре, а потом лопнет, и тогда придется останавливать весь модуль, а это — минус пять процентов мощности. Пять процентов мощности означали пять тысяч человек, которые не получат свою норму. Пять тысяч человек, которые будут стоять в очередях на четыре часа дольше, а потом разойдутся по домам с пустыми канистрами и будут пить соленую воду из луж, и заболеют холерой, и умрут, и их смерть будет на совести Майкла, потому что он не смог починить модуль номер семь. Но совесть была роскошью, и он отогнал эту мысль и пошел дальше.

У пульта управления сидел Гарсия, пил что-то из термокружки и смотрел на мониторы. Мониторы показывали давление, температуру, соленость, расход. Половина датчиков не работала и показывала нули, но Гарсия не обращал внимания, он знал, что нули — это не авария, а просто отказ электроники. Если бы случилась настоящая авария, сирена завыла бы сама, без всяких датчиков, просто от замыкания в аварийной цепи. Аварийная цепь была сделана на совесть, еще при Гонсалесе, и работала как часы. Все остальное работало как испорченные часы — то опаздывало, то спешило, то вставало совсем.

— Здорово, Майк, — сказал Гарсия, не оборачиваясь.

— Здорово. Как седьмой?

— Держится. Я уменьшил давление на входе на десять процентов, чтобы не рвало заплатку.

— Надолго хватит?

— Дня на три, если повезет.

— А если нет?

— Тогда сегодня. Но я помолился.

Гарсия был католиком, как и большинство мексиканцев в Сан-Диего. Он ходил в церковь каждое воскресенье, хотя церковь теперь была в подвале старого торгового центра, и святую воду там заменяли опресненной, которую батюшка освящал молитвой. Бог, кажется, не возражал. По крайней мере, молнии не били в церковь, и люди продолжали верить, что все это — испытание, которое нужно перетерпеть. Майкл не верил в Бога с тех пор как умер Гонсалес. Он не то чтобы стал атеистом, просто перестал думать об этом. Если Бог есть, думал он, то у Него странное чувство юмора. Создать мир, полный воды, а потом забрать ее у тех, кто в ней нуждается. Сделать океаны солеными, а реки пересохшими. Дать людям разум, чтобы они придумали опреснение, а потом сделать так, чтобы опресненная вода убивала их медленно. Это было не испытание, это было издевательство.

Он принял смену, расписался в журнале, проверил показания насосов. Пятый насос, который запустили вместо четвертого, гудел ровно, но температура у него была выше нормы на восемь градусов. Майкл записал это в журнал и поставил пометку — проверить подшипники при следующем останове. Следующий останов был запланирован через месяц, но он знал, что никакого останова не будет, потому что останавливать станцию было нельзя. Они работали без профилактики уже третий год, просто латали дыры и молились, как Гарсия. И станция пока держалась, как старый боксер, который пропускает удар за ударом, но не падает, потому что забыл как падать.

В восемь утра пришла дневная смена. Двадцать человек — операторы, механики, электрики, лаборанты. Из двадцати только пятеро были старожилами, остальные — новички, которые пришли после сорок девятого, когда станцию расширили и запустили вторую очередь. Новички были молодые, некоторые даже с дипломами, но они не понимали станцию так, как понимали ее старые работники. Они смотрели на приборы и верили цифрам. Майкл смотрел на трубы и слушал их дыхание. Цифры могли врать, трубы — нет. Труба не могла притвориться, что она целая, если внутри трещина. Она все равно звенела по-другому, и нужно было только услышать это.

Он собрал бригаду в комнате отдыха, бывшей столовой, где теперь стояли только пластиковые стулья и автомат с водой, который не работал. На стене висел плакат времен постройки станции — улыбающаяся женщина пьет воду из стакана, и надпись внизу: «Опреснение — наше будущее!» Буквы выцвели, женщина казалась призраком из другой эпохи, но плакат не снимали, потому что ни у кого не поднималась рука. Может, из уважения к прошлому. Может, просто из лени.

— Значит так, — сказал Майкл, когда все расселись. — Седьмой модуль течет, заплатка стоит, но я не знаю на сколько. Пятый насос греется, подшипники, наверное, менять надо. Запасных подшипников у нас нет, так что если встанет — будем думать. Фильтры грубой очистки забиты, резервная линия тоже еле дышит. Вопросы есть?

Вопросов не было. Все всё понимали. Понимали, что станция умирает, что запчастей нет, что помощи ждать неоткуда. Понимали и все равно приходили на смену, потому что дома ждали жены и дети, которым нужна была вода. Героизм — это когда ты делаешь свою работу, зная что она бессмысленна. Героизм — это не подвиг, а привычка.

Молодой парень, электрик по имени Стивен, поднял руку.

— Я вчера смотрел схему электроснабжения. У нас резервный генератор не в порядке, топливный насос сдох. Если основная линия ляжет, мы встанем.

— Топливный насос можно починить?

— Можно, но нужны запчасти. Я заказал их в Лос-Анджелесе месяц назад, ничего не пришло.

— Лос-Анджелес сам сидит без воды, — сказал кто-то сзади. — У них станция в Хантингтон-Бич на ладан дышит, еще хуже нашей. Им не до нас.

Майкл кивнул. Лос-Анджелес умирал быстрее Сан-Диего. У них было больше людей, больше потребление, и станции были старше. Ходили слухи, что в некоторых районах воду давали раз в три дня, и люди дрались за места в очереди, и полиция стреляла в толпу. Слухи были страшные, но Майкл не знал, правда ли это. Связь между городами работала с перебоями, интернет был медленный и дорогой, новости приходили с опозданием в неделю. Мир сжимался до размеров района, до размеров станции, до размеров собственного двора. Все что было за пределами — туман, слухи, неизвестность.

После собрания он пошел в лабораторию. Лаборатория была маленькая комната в конце коридора, где лаборантка по имени Элис проверяла качество воды. Элис было двадцать шесть, она пришла на станцию два года назад, после того как ее отец умер от почечной недостаточности. У нее было узкое лицо, короткие светлые волосы и очки с треснувшим стеклом, которые она заклеила скотчем. Она была хорошим химиком, одним из лучших на станции, и Майкл доверял ее анализам больше, чем автоматическим датчикам.

— Что сегодня? — спросил он, входя.

— Плохо, — сказала она, не поднимая головы от микроскопа. — Соленость на выходе — триста двадцать миллиграммов. Вчера было триста.

— Мембраны.

— Мембраны, да. И еще что-то. Я нашла бактерии. Не те, что обычно, а новые. Они проходят через мембраны, как будто их нет.

Он подошел ближе. На предметном стекле под микроскопом кишели какие-то палочки, мелкие и быстрые. Элис добавила краситель, и палочки засветились зеленым.

— Это что?

— Не знаю. Похоже на псевдомонаду, но мутировавшую. Она выживает при осмотическом давлении, которое должно убивать все живое. Я отправила пробу в центр в Лос-Анджелес, но ответа нет уже месяц.

— Она опасна?

— Пока не знаю. Но если она размножается в готовой воде, то люди пьют ее уже несколько недель. И кто-то, возможно, уже умер от нее, а мы думаем что от обезвоживания или холеры.

Майкл посмотрел на светящиеся палочки и подумал о Саре. О ее кашле, о крови на платке, о синих ногтях. Может, это была не пневмония. Может, это было что-то новое, что-то что пришло из океана, из глубин, куда сбрасывали отходы опреснения — концентрированный рассол, который убивал рыбу и водоросли и создавал мертвые зоны размером с город. Рассол был горячий, тяжелый, он опускался на дно и полз по шельфу, как ядовитая река, и все живое на его пути погибало. Кроме бактерий. Бактерии мутировали, приспосабливались, выживали. И теперь возвращались обратно, через водозаборные трубы, через мембраны, через фильтры — прямо в стаканы людей.

— Что нам делать? — спросил он.

— Нужны новые мембраны. Или хотя бы реагенты для очистки старых. У нас кончились все. Последнюю партию израсходовали в марте.

— Реагенты заказаны?

— Заказаны. Но поставщик в Орегоне, а Орегон теперь требует предоплату водой. Мы не можем платить водой, у нас самих нет.

Это был замкнутый круг. Вода была нужна чтобы получить реагенты, а реагенты были нужны чтобы делать воду. И где-то в верхах, в департаменте водных ресурсов, сидели люди, которые распределяли бюджеты и подписывали контракты, и они не понимали, что станция умирает. Или понимали, но ничего не делали. Или делали, но недостаточно. Майкл перестал гадать. Он просто делал свою работу, день за днем, и ждал, когда круг разорвется. Он знал, что это случится. Знал, что однажды станция встанет, и тогда все закончится. Он надеялся только, что это случится не сегодня.

В полдень он вышел на улицу, чтобы проверить водозаборные трубы. Трубы уходили в океан на три километра, к глубоководному желобу, где вода была чище и холоднее. Но в последнее время водоросли поднялись ближе к поверхности, потому что глубины стали слишком солеными, и они забивали решетки водозабора каждый день. Майкл смотрел на океан — серый, неспокойный, с белыми барашками волн. Вода пахла тухлыми яйцами и еще чем-то химическим, что сбрасывал завод в Энсенаде, на мексиканской стороне. Мексиканцы не соблюдали экологические нормы, да и норм этих давно не существовало, каждая страна выживала как могла. Вонь стояла такая, что Майкл прикрыл нос платком.

У решеток работали двое водолазов — Рико и еще один парень, по имени Марко. Они только что поднялись с глубины и сидели на краю бетонного пирса, снимая гидрокостюмы. Лица у них были серые, усталые, руки тряслись от холода.