Солёная вода

— Что там? — спросил Майкл.

— Дерьмо, — сказал Рико. — Водоросли наросли за ночь, слой сантиметров десять. Мы счистили сколько смогли, но нужен химический очиститель, а его нет.

— И медузы, — добавил Марко. — Целая стая, тысячи. Они лезут в трубы, их засасывает вместе с водой. Часть проходит через фильтры и погибает, но часть застревает. Я вытащил штук двадцать из решетки, они как сопли, скользкие, руки обжигают.

Майкл посмотрел на красные ожоги на руках Марко. Медузы были новым явлением, они пришли с юга, из тропических вод, которые теперь доходили до Калифорнии потому что океан нагрелся и течения сместились. Они были маленькие, с ноготь, почти прозрачные, но их стрекательные клетки содержали яд, который вызывал химические ожоги. Люди, которые купались в океане, покрывались волдырями и страдали от лихорадки. Но люди все равно купались, потому что жара стояла такая, что асфальт плавился, и океан был единственным способом охладиться, даже ценой ожогов.

— Ладно, — сказал Майкл. — Идите обедать. После обеда попробуем включить обратную промывку, может, смоет часть дряни.

— Обратная промывка жрет столько энергии, что нам свет отключат на час раньше, — сказал Рико.

— Лучше свет, чем вода.

Рико пожал плечами и пошел в сторону цеха. Марко задержался, глядя на океан.

— Слышал новость? — спросил он тихо.

— Какую?

— В Юме пробурили новую скважину. Триста метров. Вода — пресная, чистая, как слеза.

— В Юме нет воды. Все скважины пересохли еще в сороковом.

— Эта глубокая. Артезианская. Говорят, целое море под землей, от Невады до Соноры. Говорят, его нашли случайно, когда искали нефть.

— Нефти там нет уже двадцать лет.

— Вот именно. Искали нефть, нашли воду. И теперь не знают что с ней делать.

Майкл посмотрел на Марко. Тот не шутил. Глаза у него были серьезные, и в них читался страх. Страх перед тем, что будет, если слухи подтвердятся. Если под пустыней действительно есть вода, это изменит все. Это изменит баланс сил, карту границ, судьбы миллионов людей. Те, у кого есть вода, не отдадут ее добровольно. А те, у кого ее нет, придут за ней с оружием. Война, которая уже шла на отдельных участках границы, станет тотальной. И тогда станция «Сан-Онофре» станет не нужна. И он сам станет не нужен. И все, чему он посвятил жизнь, окажется бесполезным хламом.

— Откуда знаешь? — спросил он.

— Брат жены работает в геологической службе. Вернее, работал. Его уволили неделю назад, без объяснения причин. Сказали — сокращение. Но перед этим он видел карты. Он не должен был их видеть, но увидел. И он сказал жене, а жена сказала моей жене, а моя жена сказала мне.

— Это слухи.

— Это не слухи, Майк. Это правда. И правительство знает. И молчит.

Майкл долго смотрел на океан. Волны накатывали на бетонный пирс, разбивались в пену, отступали. Океан был огромный, бесконечный, но его вода была мертвой. А где-то там, под песком и камнем, лежала живая вода, и она могла спасти их всех. Или убить.

— Не говори никому, — сказал он наконец.

— Я уже сказал тебе.

— Мне можно. Больше никому.

Марко кивнул и ушел. Майкл остался стоять на пирсе, чувствуя как соленые брызги оседают на лице. Соль была везде. Соль въелась в бетон, в металл, в кожу, в легкие. Соль была проклятием этого мира. И где-то под землей, всего в двухстах километрах отсюда, была пресная вода — чистая, холодная, живая. Он почти чувствовал ее вкус. Вкус детства, вкус жизни, вкус того что они потеряли и уже не надеялись найти.

Он вернулся в цех и проработал до вечера, проверяя модули, латая дыры, записывая показания в журнал. Руки делали привычную работу, а голова была занята другим. Он думал о скважине в пустыне, о картах, которые видел брат жены Марко, о правительстве, которое знает и молчит. Почему молчит? Ответ был очевиден: Мексика. Если мексиканцы узнают о скважине, они потребуют свою долю. Или просто вторгнутся и захватят ее. Граница проходила в нескольких километрах от Юмы, и мексиканские войска стояли вдоль нее уже два года, с тех пор как пересохла Рио-Гранде и лишила воды половину северной Мексики. Война была неизбежна, и правительство тянуло время, чтобы подготовиться. Или чтобы спрятать воду. Или чтобы продать ее тем, кто заплатит больше. Вариантов было много, и все они были плохие.

Вечером, когда смена закончилась, он пошел домой не сразу. Он зашел в бар — одно из немногих заведений, которые еще работали в их районе. Бар назывался «Сухой док» и располагался в подвале бывшей автомастерской. Там было темно, душно, пахло потом и кислым пивом. Пиво было дорогое и невкусное, его варили из опресненной воды и какого-то сусла, которое привозили контрабандой из Орегона. Но люди пили его, потому что алкоголь помогал забыться, а забыться хотелось всем.

Майкл сел за стойку, кивнул бармену, старому негру по имени Рой. Рой работал здесь с незапамятных времен, он помнил еще те дни, когда вода текла из крана и никто не думал о ней. Теперь он разливал пиво по кружкам и слушал разговоры, которые становились все мрачнее с каждым месяцем.

— Майк, — сказал Рой, ставя перед ним кружку. — Ты сегодня поздно.

— Задержался на станции. Насосы.

— У всех насосы. У меня вот тоже насос — сердце. Качает кровь через соль. Доктор сказал, еще пара лет, и все.

— Мы все умрем раньше.

— Это точно. Но пиво пока есть. Пей.

Майкл отхлебнул. Пиво было теплое, горькое, с металлическим привкусом. Привкус был от опресненной воды, от старых труб, от соли, которая проникала всюду. Но это было пиво, и оно немного расслабляло мышцы, которые за день задеревенели от напряжения. Он сидел и пил, и слушал разговоры вокруг.

За соседним столиком сидели двое рабочих с электростанции. Они говорили о том, что сеть не выдержит следующего лета, что трансформаторы горят один за другим, что запчастей нет и не будет. За другим столиком женщина в сером платке рассказывала подруге о том, что ее сына забрали в армию, отправили на границу, и она не получала от него вестей уже три месяца. «Может, он жив, — говорила она. — Может, просто писать нечем. У них там, говорят, даже бумаги нет». Подруга кивала и гладила ее по руке, и обе понимали, что это ложь. Если солдат не пишет три месяца, он мертв. Но вслух этого не говорили, потому что надежда была нужна, даже ложная.

В углу, в темноте, сидел человек в военной форме без знаков различия. Он пил воду, не пиво, и смотрел в одну точку перед собой. Майкл заметил его и подумал, что этот человек здесь не случайно. Военные редко заходили в гражданские бары, у них были свои, с лучшей выпивкой и чистой водой. Если военный сидел здесь, он чего-то ждал. Или кого-то.

Через полчаса в бар вошел еще один человек, в гражданском, но с военной выправкой. Он сел к первому военному, и они стали тихо разговаривать, наклонившись друг к другу. Майкл не слышал слов, но видел лица — напряженные, серьезные, без тени улыбки. Один из них достал из кармана сложенную бумагу, показал другому. Тот кивнул, спрятал бумагу и вышел. Первый военный допил воду, положил на стойку монету и тоже ушел. Монета была старинная, серебряная, с орлом. Такие монеты были в ходу только среди военных, они использовали их как внутреннюю валюту.

Майкл допил пиво и пошел домой. На улице было темно, фонари не горели, электричество экономили. Он шел по памяти, по трещинам в асфальте, по запаху соли, по шуму далекого прибоя. В голове крутились мысли — о бактериях в воде, о медузах, о заплатке на седьмом модуле, о скважине в пустыне, о военных в баре. Все это складывалось в картинку, которую он не хотел видеть. Картинка была страшная. Она показывала будущее, в котором станция разрушена, город мертв, а его семья — Сара, Лейла — пьют соленую воду и умирают от жажды. И он ничего не может сделать. Просто инженер на умирающей станции, который не может починить даже собственный дом.

Дома было тихо. Сара спала, дыхание ее было тяжелым и неровным. Лейла ворочалась во сне и что-то бормотала. Майкл разделся, лег рядом с женой, обнял ее. Она была горячая, лоб в испарине, но он не стал будить ее. Пусть спит. Во сне нет соли. Во сне нет жажды. Во сне есть реки и озера, и дождь, который льет с неба, и можно пить его, пить бесконечно, и вода все не кончается.

Он закрыл глаза и попытался увидеть этот сон. Но вместо рек увидел карту — подземное море под пустыней Мохаве, голубое пятно на сером фоне. И границу, которая разрезает это море пополам. И цифры — запасы воды, которых хватит на сто лет. И военных, которые охраняют это море от тех, кто хочет его забрать. И себя, стоящего на пирсе, глядящего на соленый океан, который больше никому не нужен.

Он уснул только под утро. И ему приснилась война.

КОСТИ

У Лейлы выпал пятый зуб. Это случилось во вторник, когда Майкл был на станции. Она жевала кукурузную лепешку, черствую и твердую как подошва, и вдруг почувствовала, как что-то хрустнуло. Она подумала, что это камешек — в муку часто попадали камешки, потому что мельницы мололи всё подряд, вместе с песком и мелким гравием из пересохших русел. Но это был не камешек. Она выплюнула на ладонь крошево лепешки и увидела среди него белый осколок с красным у корня. Кровь наполнила рот быстро, как всегда, и потекла по подбородку, капая на стол, на котором стояла кружка с недопитой водой.

Сара была на кухне, она кипятила воду для утреннего чая. Услышав, как дочь всхлипнула, она обернулась и увидела кровь. Кровь текла уже не в первый раз, и Сара знала, что делать — мокрое полотенце, холодная вода, таблетка коагулянта, если остались. Коагулянты стоили дорого, их продавали на черном рынке по цене трех литров воды за блистер. Последний блистер кончился в июне. Она просто прижала к десне Лейлы влажную тряпку и держала так минут десять, пока кровь не остановилась. Тряпка пропиталась красным, и Сара подумала, что красный цвет — это тоже вода, только соленая, смешанная с гемоглобином. Тело человека на семьдесят процентов состоит из воды. Когда воды не хватает, тело начинает пожирать само себя. Сначала зубы. Потом кости. Потом разум.

— Не бойся, — сказала она Лейле. — Вырастут новые.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Лейла посмотрела на мать. Глаза у нее были серые, как у отца, и такие же серьезные. В восемь лет она уже понимала, что взрослые врут. Они врали про зубы, про воду, про то, что завтра будет лучше. Они врали, потому что правда была слишком тяжелой, чтобы класть ее на плечи ребенка. Но дети чувствуют правду даже когда не слышат ее. Правда пахнет солью, и металлом, и страхом. Правда имеет вкус крови во рту.

— Я хочу пить, — сказала Лейла.

— Вода на столе.

— Она горькая.

— Другой нет.

Лейла взяла кружку и сделала глоток. Вода действительно была горькой — в этот раз сильнее обычного. Это значило, что мембраны на станции износились еще больше, и соль проходила через них почти свободно. Отец говорил, что почистит мембраны, но проходили дни, недели, а вода становилась только хуже. Лейла не винила его. Она знала, что он делает всё что может. Она видела, как он приходит домой — серый от усталости, с красными глазами, с руками, которые пахли машинным маслом и солью. Он садился за стол, выпивал свою порцию воды, съедал паек и ложился спать. Иногда он забывал поцеловать ее перед сном. Она не обижалась. Она понимала, что взрослые устают сильнее, чем дети. У детей устают только ноги, если долго стоять в очереди за водой. У взрослых устает душа.

Сара выбросила тряпку в ведро. Вода для стирки была слишком дорогой, ткань, пропитанную кровью, не отстирать, проще выбросить. Ведро стояло на заднем дворе, доверху набитое тряпками, бинтами, старыми газетами, которые использовали вместо туалетной бумаги. Мусор не вывозили уже год, с тех пор как городские службы сократили до минимума. Люди жгли отходы в бочках, и по вечерам над районом стоял едкий дым, от которого першило в горле и слезились глаза. Но это было терпимо. Многое было терпимо.

В девять утра пришла Кармен, соседка. Она жила через два дома, в таком же бетонном кубе, построенном еще до Перелома, когда в Калифорнии был строительный бум и никто не думал, что эти дома станут склепами. Кармен было шестьдесят, она работала медсестрой в госпитале Святого Иуды, который теперь был не госпиталем, а сортировочным пунктом для умирающих. Она видела смерть каждый день — столько смертей, что перестала их считать. Она говорила, что смерть — это тоже работа, просто другая смена. Утром ты помогаешь жить, вечером помогаешь умирать. Разницы почти нет.

— Я принесла, — сказала Кармен и поставила на стол банку рыбных консервов. — Сардины. Почти свежие. Мне дали в госпитале за сверхурочные.

Сара посмотрела на банку. Этикетка была на испанском, консервы мексиканские. Значит, контрабанда. Контрабанда шла через границу постоянно — мексиканцы везли рыбу, американцы везли воду, иногда наоборот. Война войной, а торговля торговлей. Бизнес не останавливался никогда.

— Спасибо, — сказала Сара. — У Лейлы зуб выпал.

— Пятый?

— Пятый.

— Плохо.

Кармен села за стол, не спрашивая разрешения. Она была своя, почти родня. Ее муж умер в сорок седьмом от дизентерии, сын пропал без вести на границе, дочь уехала в Канаду по рабочей визе и не писала уже два года. Кармен осталась одна, и она прибилась к семье Майкла, как старая кошка, которая ищет тепла. Она приносила еду, иногда лекарства, иногда просто сидела и молчала. Иногда молчание было нужнее еды.

— В госпитале новый вирус, — сказала она, глядя в окно. — Не холера, не тиф, что-то другое. Люди умирают за три дня. Сначала кашель, потом жар, потом отказывают почки. Мы не знаем что это. Вскрытие показывает, что ткани обезвожены, хотя пациенты пили. Вода просто не усваивается. Проходит через организм насквозь и выходит, не задерживаясь.

— Это из-за соли?

— Не знаю. Может, из-за бактерий, которых нашли в воде. Может, из-за того, что вода пустая и тянет минералы из клеток. Анализы не работают, реактивов нет. Мы просто смотрим, как они умирают, и записываем симптомы. Может, когда-нибудь кому-нибудь это пригодится.

Сара кашлянула в платок. На платке осталось красное пятно. Кармен посмотрела на пятно, но ничего не сказала. Что тут говорить? У всех был кашель. У всех была кровь. Просто у кого-то раньше, у кого-то позже. Это как часы с разным заводом — одни тикают дольше, другие останавливаются сразу. Пружина у всех одна — соль.

Лейла вышла во двор, села на перевернутое ведро и стала смотреть на небо. Небо было белесое, выцветшее, как старая рубашка. Облаков не было уже месяц. Она помнила дождь — он шел когда-то давно, может, года три назад, когда ей было пять. Она стояла под навесом и смотрела, как капли падают в пыль, оставляя темные кратеры. Отец выбежал во двор с ведрами и тазами, ловил воду, смеялся. Мать стояла на крыльце и плакала — от счастья. Тогда Лейла не понимала, почему от дождя можно плакать. Теперь понимала. Дождь был чудом. Чудом, которое больше не повторялось.

Во двор вышел соседский мальчик, Тони. Ему было десять, он был тощий, как жердь, с выпирающими ключицами и большими черными глазами. Его семья приехала из Аризоны, когда там кончилась последняя скважина. В Аризоне теперь никто не жил — только военные базы и брошенные города, которые медленно заносило песком. Тони говорил, что помнит, как его мать продала обручальное кольцо за пять литров воды. Кольцо было золотое, с бриллиантом, она носила его двадцать лет. Но жажда сильнее любви. Жажда сильнее всего.

— У тебя кровь на подбородке, — сказал Тони.

— Зуб выпал. — Лейла показала дырку во рту.

— У меня уже шесть выпало. — Тони оскалился, демонстрируя пустые десны. — И новые не растут. Мать говорит, это потому что кальция нет. У нас в Аризоне тоже не было. Я пил воду из скважины, а она была горькая, хуже здешней. У меня живот болел каждую ночь.

— У меня тоже болит.

— Это соль. Соль разъедает кишки. Мне бабушка говорила, пока не умерла. Она говорила, что раньше люди умирали от старости, а не от воды.

Они сидели на ведрах и смотрели на улицу. Улица была пустая, только пыль кружилась маленькими смерчами. Где-то далеко лаяла собака — та самая, старая, которая жила без хозяина. Лейла думала о том, что будет, когда у нее выпадут все зубы. Она видела таких людей — стариков с проваленными ртами, которые не могли жевать и пили жидкую кашу через трубочку. Они умирали быстро, потому что каша тоже требовала воды, а воду нужно было экономить. Стариков хоронили на общем кладбище за городом, в братских могилах без имен. Говорили, что кладбище пахнет солью, потому что тела не разлагаются, а мумифицируются в сухой земле. Лейла не хотела стать мумией. Она хотела жить.

— Ты веришь в Бога? — спросил Тони.

— Не знаю. Мама говорит, что Бог нас испытывает.

— Моя мама говорит, что Бог умер. Что Он не мог создать такой мир и не заплакать. А раз Он не плачет, значит Его нет.

— Может, Он плачет, а мы не видим?

— Тогда это не слезы, а дождь. А дождя нет. Значит, нет и слез.

Лейла подумала об этом. Мысль была тяжелая, как камень. Она представила Бога — старого человека с бородой, который сидит на облаке и смотрит вниз, на высохшую землю, на людей, которые пьют соленую воду, на детей, у которых выпадают зубы. Если Он видит все это и ничего не делает, значит, Он злой. Если Он не видит — значит, Его нет. В любом случае, толку от Него никакого. Лучше надеяться на отца и на его станцию. Отец хотя бы приносил воду каждый день. Пусть горькую, пусть соленую — но воду. А Бог не приносил ничего.

В полдень вернулась Сара и позвала Лейлу обедать. Обед был — та самая банка сардин, которую принесла Кармен, и лепешки из кукурузной муки. Сардины были соленые, но вкусные. Жир блестел на губах, и Лейла слизывала его, потому что жир — это калории, а калории — это энергия. Энергия нужна чтобы ходить за водой, чтобы стоять в очереди, чтобы не упасть и не умереть на обочине. Все в этом мире сводилось к простым вещам — воде и энергии. Вода давала жизнь, энергия давала воду. Замкнутый круг, из которого не было выхода.

После обеда они пошли за водой. Распределительный пункт находился в здании бывшей школы, в трех кварталах от дома. Очередь начиналась за два часа до открытия, и они взяли с собой канистры, старые пластиковые бутылки из-под молока (молока не было уже пять лет, но бутылки остались), термос, который Майкл приносил со станции. Все емкости были подписаны — имя, адрес, номер водной карточки. Водная карточка была главным документом, важнее паспорта, важнее прав, важнее свидетельства о рождении. Без водной карточки ты был никто. Ты мог умереть на улице, и никто не подошел бы, потому что помощь тоже стоила воды.

Очередь тянулась вдоль улицы, человек триста. Люди стояли с канистрами, с ведрами, с пластиковыми пакетами, которые протекали. Стояли молча, потому что разговоры отнимали влагу, а влагу нужно было беречь. У некоторых были дети, которые держались за материнские юбки и смотрели пустыми глазами. Дети в очередях не плакали. Плач отнимал воду, а воду нужно было экономить. Они просто стояли и ждали, как маленькие старички, которые уже все поняли про эту жизнь.

Впереди кто-то упал. Женщина, пожилая, в сером платке. Она просто осела на землю, как мешок с костями, и не двигалась. Люди обошли ее, некоторые перешагнули. Никто не наклонился, не проверил пульс, не позвал на помощь. Если человек упал в очереди за водой — он уже мертв. Если он еще жив — он встанет сам. Если не встанет — значит, судьба. Судьба была единственным, что осталось у людей, кроме жажды.

— Мам, она умерла? — спросила Лейла.

— Не знаю, — сказала Сара. — Не смотри.

Лейла посмотрела. Она всегда смотрела, хотя мать запрещала. Ей казалось важным видеть смерть. Смерть была частью жизни, такой же обычной, как очередь за водой, как кашель с кровью, как выпадающие зубы. Если отводить глаза, смерть не исчезнет. Она просто станет невидимой, как бактерия в воде. Но она все равно будет там, внутри, ждать своего часа.

Через час они подошли к окошку выдачи. За бронированным стеклом сидел служащий, лысый мужчина с потрескавшимися губами и красными глазами. Он проверил карточку, сверил номер с базой, кивнул.

— Три литра на человека. Шесть на двоих.

— У меня муж — работник станции. Ему положен дополнительный паек.

— Дополнительный паек отменили с августа. Приказ департамента.

— Почему?

— Не знаю. Спросите в департаменте.

Сара знала, что в департаменте спрашивать бесполезно. Департамент водных ресурсов находился в центре города, в высотном здании, которое охраняли военные. Туда не пускали простых людей, только по специальным пропускам. Ходили слухи, что сотрудники департамента получают по десять литров в день и моются в душе каждую неделю. Слухи были злые, но, наверное, правдивые. Всегда были те, кто распределяет воду, и те, кто ее пьет. Первые никогда не испытывали жажды.

Она взяла шесть литров — две трехлитровые бутыли, мутные, с осадком на дне. Осадок был белый, похожий на мел. Это были минералы, которые добавляли в воду после опреснения, но добавляли плохо, неравномерно. В одной бутыли минералов могло быть слишком много, в другой — почти ноль. От первой болел живот, от второй выпадали зубы. Выбирать не приходилось.

По дороге домой они увидели военный конвой. Четыре грузовика с пехотой, два бронетранспортера с пулеметами. Солдаты сидели в кузовах, держа автоматы, и смотрели на очередь пустыми глазами. Они были молодые, некоторые — почти мальчишки. Им наливали воду бесплатно, три литра в день плюс армейский паек. За это они должны были стрелять в тех, кто попытается отнять воду у государства. Пока что стреляли редко. Пока что люди просто умирали в очередях, не бунтуя. Но все знали, что это временно. Когда жажда становится сильнее страха, люди перестают бояться пуль.

Дома Сара перелила воду в термос и спрятала в подвал. Подвал был маленький, темный, с земляным полом. Там пахло плесенью и крысами. Крысы тоже хотели пить, и они прогрызали пластиковые бутыли, если оставлять их без присмотра. Сара ставила бутыли на металлический стеллаж, подвешенный к потолку на проволоке. Крысы не умели лазать по проволоке, но они учились. Эволюция ускорилась, и животные приспосабливались быстрее людей. Крысы, чайки, медузы — все они находили способы выжить в соленом мире. Только человек оставался хрупким и уязвимым, несмотря на весь свой разум.

Вечером вернулся Майкл. Он был еще серее, чем вчера. Руки дрожали, на лице — красные пятна от перегрева. Он сел за стол, выпил свою порцию воды, съел лепешку. Молчал. Сара смотрела на него и ждала, когда он заговорит. Он всегда молчал первые полчаса после смены, переваривая день. Потом рассказывал — о насосах, о мембранах, о бактериях, о слухах. Сегодня он молчал дольше обычного.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего.

— Ты врешь.

Он поднял глаза. Глаза были красные, воспаленные, как у всех, кто работал на станции. Соль разъедала слизистую, и глаза сохли, и веки скрипели когда моргаешь. Он посмотрел на жену, на дочь, которая сидела в углу и листала старую книжку с картинками (книжка была про океан, про рыб и китов, Лейла любила смотреть на воду, даже нарисованную). Потом перевел взгляд на свои руки — в трещинах, в ссадинах, с черной каймой под ногтями от машинного масла.

— На станции проблемы, — сказал он. — Седьмой модуль течет, заплатка не держит. Пятый насос перегрелся, пришлось остановить. Третий день работаем на половине мощности. Город получает на двадцать процентов меньше воды.

— Это много?

— Это значит, что к концу месяца резервуары опустеют. Если не починим насос — станция встанет совсем.

— И что тогда?

Он не ответил. Ответ был очевиден. Если станция встанет, Сан-Диего умрет. Два миллиона человек. Может, больше. Те, у кого есть деньги, уедут на север, в Орегон или Вашингтон. Те, у кого нет, останутся и будут умирать — от жажды, от холеры, от вирусов, от дизентерии. Улицы заполнятся трупами, и хоронить их будет некому, потому что копать могилы в сухой земле — тяжелая работа, требующая воды. А воды не будет.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал он. — Всегда придумывал.

— Ты не Бог, Майк.

— Я знаю. Но я инженер. Инженер должен решать проблемы.