Черная канарейка

– Иди. Пей кофе. Улыбайся. А вечером мы подумаем, куда идти дальше.

– Я не умею ждать, – прошептала я в ответ.

– Придется научиться, – его голос коснулся моего уха, как поцелуй. – Месть не терпит спешки. Она любит, когда ее готовят медленно. Как хорошее блюдо. Иди, Зара. Я буду рядом.

Я выдохнула, открыла дверь и улыбнулась Марку.

– Кофе? С удовольствием.

Он просиял, и я пошла за ним по коридору, чувствуя, как за спиной движется невидимая тень. В голове уже крутились новые мысли, новые планы, новые вопросы.

Если не клиника – то что? Если не коллеги – то кто?

Мы вышли из клиники, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая стеклянные фасады в рыжий цвет. Я шла быстрым шагом, сжимая в руке сумочку, и чувствовала, как напряжение дня медленно отпускает мышцы.

– Я голоден, – объявил Драмир из пустоты.

– Ты всегда голоден, – отрезала я, не замедляя шага.

– Сейчас я голоден по-человечески, – в его голосе появилась капризная нота. – Ты не представляешь, как утомительно целый день вдыхать запахи еды, которую не можешь съесть. Этот Марк принес свои дурацкие бутерброды с ветчиной и жевал их прямо в коридоре. Я чуть не проявился, чтобы отобрать.

Я фыркнула.

– Демон, который ворует бутерброды у медбрата. Величественно.

– Поэтому я предлагаю поступить цивилизованно, – он проявился рядом – сначала контуры, потом лицо, потом вся фигура в человеческом облике, такая же невозмутимая и красивая, как утром. – Вон там, – он кивнул на угол, где из-за старинного фасада выглядывала вывеска с золотыми буквами. – Ресторан. Дорогой. Значит, еда там приличная.

Я остановилась и посмотрела на него с подозрением.

– У тебя есть деньги?

– У тебя есть деньги, – поправил он с улыбкой. – Ты ведь не просто так взяла с собой ту самую сумочку, в которой лежит кредитка твоего брата.

Я прищурилась.

– Ты не мог этого видеть. Ты был невидимым.

– Я всегда все вижу, – он пожал плечами. – Идем? Я обещаю вести себя прилично.

Ресторан оказался тем местом, куда я никогда не зашла бы сама. Мраморные столики, тяжелые шторы, хрустальные подвески на люстрах, официанты в белых перчатках. Драмир заказал столик у окна, говорил с метрдотелем так, будто делал это всю жизнь, и даже нашел момент, чтобы отодвинуть мне стул.

– Ты умеешь быть почти человеком, – заметила я, разворачивая салфетку.

– Я умею быть кем угодно, – он сел напротив, взял меню и углубился в него с видом гурмана. – Это вопрос практики.

Я смотрела, как он листает страницы, и ловила себя на мысли, что в полумраке ресторана его человеческое лицо кажется почти настоящим. Почти родным.

– Что будешь? – спросил он, не поднимая глаз.

– Я не голодна.

– Ты должна есть, – он поднял взгляд, и в его черных глазах мелькнуло что-то твердое. – Ты отдала мне часть души сегодня утром. Телу нужно восстановиться. Или ты хочешь грохнуться в обморок перед убийцей, когда мы его найдем?

Я хотела возразить, но он уже подозвал официанта и начал заказывать. Говорил быстро, уверенно, с акцентом, который становился заметнее, когда он произносил названия блюд.

– И бутылку красного, сухого, – закончил он, закрывая меню.

Официант кивнул и исчез.

– Ты ешь обычную еду? – спросила я, когда мы остались одни.

– А что тебя удивляет? – Драмир откинулся на спинку стула, разглядывая меня с ленивым интересом.

– Ты демон. Я думала, вы питаетесь… ну, не знаю. Страхом. Желанием. Душами.

– Питаюсь, – согласился он. – Но я также люблю хорошо поесть. Это не взаимозаменяемо. Как у вас – вы же не перестаете дышать, когда едите? Вот и я могу и то, и другое. Просто человеческая еда дает мне… форму. Позволяет дольше оставаться в этом облике.

– И что ты чувствуешь? – мне стало любопытно. – Вкус?

– Ну, – он задумался, подбирая слова. – Представь, что всю жизнь ты пила воду из-под крана, а тут тебе дали минералку с газом. Вроде то же самое, но бьет по носу, шипит, щиплет язык. Вот и у меня так. Для вас это просто стейк, а для меня – целое событие. Я ем редко. Поэтому только в хороших местах.

Я усмехнулась.

– Поэтично.

– Я старался, – он подмигнул.

Принесли вино. Драмир поднес бокал к свету, понюхал, сделал глоток и одобрительно кивнул.

– Ты умеешь, – признала я, тоже отпивая. Вино было терпким, с горчинкой, и оно странно сочеталось с привкусом шоколада, который не исчезал с губ.

– Я много чего умею, – он поставил бокал и посмотрел на меня в упор. – Расскажи мне о ритуале.

– О каком?

– Который вы проводили с матерью. После смерти брата. Ты сказала, что читала заклинание на поиск убийцы.

Я замерла, вино вдруг потеряло вкус.

– Ты подслушивал мои мысли?

– Ты говорила это почти вслух, когда мы шли от клиники, – он усмехнулся. – Думала достаточно громко.

Я поставила бокал и уставилась в окно, где зажигались вечерние огни.

– Да. Мы пытались. Мать пришла ко мне через три дня после того, как нашли тело. Мы встали в круг, читали заклинание крови. Самый сильный поисковый ритуал, который знала наша семья.

– И ничего?

– Ничего, – я провела пальцем по краю бокала, слушая, как звенит хрусталь. – Ни отклика. Ни образа. Ни даже намека на направление. Как будто того, кто это сделал, не существовало. Или…

– Или он был закрыт, – закончил Драмир. – Сильной магией. Кем-то, кто умеет прятаться.

Я подняла на него глаза.

– Мать сказала, что такое возможно, только если противник сильнее нас обеих. Вместе взятых. А мы – не слабые ведьмы.

Драмир молчал, крутя в пальцах ножку бокала. В полумраке ресторана его лицо казалось вырезанным из слоновой кости – красивое, холодное, породистое.

– Твой брат был сильным колдуном? – спросил он.

– Очень, – я кивнула. У него был дар к медицине – он мог чувствовать ткани, кости, сосуды. Как будто видел их насквозь. Мать говорила, что из него вышел бы великий целитель, если бы он не выбрал путь пластической хирургии.

– Он выбрал деньги, – Драмир усмехнулся, но без осуждения.

– Он выбрал жить среди людей, – поправила я. – Как и все мы. Моя семья… мы не из тех ведьм, что живут в лесах и собираются на шабаши.

– Ковен? – Драмир подался вперед, и в его глазах мелькнуло что-то живое, заинтересованное.

Я помолчала, решая, сколько рассказать. Демонам не стоит знать все секреты ведьм.

– Бабушка была в ковене. Старом, сильном. Но когда она умерла, мать вышла. Сказала, что это место не для нас. Слишком много политики, слишком много лжи. Мы стали жить как обычные люди. Ну, почти обычные.

– А ты?

– А что я?

– Ты хотела быть в ковене?

Я улыбнулась, вспоминая.

– В детстве – да. Бабушка брала меня с собой иногда. Там было… интересно. Сильные ведьмы, древние ритуалы, власть. Но потом я увидела, как они делят силу после смерти одной из старейшин. Грызлись, как собаки за кость. Мать тогда сказала: «Сила без чести – это просто оружие. А оружие всегда найдет того, кто захочет его применить».

Драмир слушал, не перебивая, и в его взгляде было что-то новое – не насмешка, не голод, а что-то похожее на уважение.

– Мудрая женщина, – сказал он.

– Была, – я сделала глоток вина, снова чувствуя горечь. – Она умерла через год после брата. Сказали, что сердце не выдержало. Но у ведьм так не бывает. Самоубийство, – я пожала плечами. – Она не смогла жить без него.

– Поэтому ты пошла на ритуал призыва, – тихо сказал Драмир. – Поэтому ты вызвала меня. Потому что мать не смогла. А ты не хочешь умирать, не попробовав.

– Я не хочу умирать, пока враг жив, – поправила я. – А после… после мне все равно.

Драмир смотрел на меня долго, очень долго. Так смотрят на сложные заклинания, пытаясь понять, сработают они или взорвутся в руках.

– Твой противник силен, – сказал он наконец. – Если он смог скрыться от поискового ритуала, который вы проводили с матерью – это уровень. Не просто сильный колдун. Кто-то, кто знает вашу семью. Знает ваши слабые места.

Я сжала бокал, чувствуя, как внутри поднимается злость.

– И что мне делать? Сидеть и ждать, пока он сам объявится?

– Нет, – Драмир откинулся на спинку стула. – Ты будешь искать. Но не вслепую.

– Тогда помоги мне, – я подалась вперед. – Если не клиника – то что? Где искать?

Драмир молчал, глядя на огонь свечи, мерцающий между нами. Потом спросил:

– Где твой брат брал силу для операций? Ты сказала, он использовал старые ведьмовские техники. Но чтобы менять плоть, нужна не только техника. Нужна энергия. Много энергии.

Я задумалась.

– Он… он говорил, что научился черпать из земли. Как бабушка. Стоял босиком в лесу, чувствовал корни, камни, воду.

– Это дает силу, – кивнул Драмир. – Но не такую, чтобы творить чудеса на операционном столе каждый день. Откуда он брал остальное?

Я покачала головой, чувствуя, как внутри зарождается холодное подозрение.

– Он не говорил. Говорил, что это его секрет. Что он нашел способ…

Я замолчала, потому что вдруг вспомнила.

– Что? – Драмир подался вперед.

– За месяц до смерти он был странным. Возбужденным. Говорил, что сделал открытие. Что больше не нужны ритуалы, что он нашел источник. Бесконечный источник силы.

– И ты не спросила, какой?

– Спросила, – я сжала бокал так, что вино забурлило, с меня вылилось немного силы. – Он сказал: «Сестренка, тебе это не нужно. Я позабочусь о нас двоих».

Драмир откинулся на спинку стула, и в его глазах зажглись золотые искры – как тогда во время ритуала, нечеловеческие.

– Он нашел что-то, – сказал демон медленно. – Или кого-то. Кто дал ему силу. А потом тот, кто дал, решил забрать ее обратно. Вместе с жизнью твоего брата.

– Ты думаешь, это был не охотник на звиг, – прошептала я. – Ты думаешь, это был кто-то из наших.

– Я думаю, – Драмир накрыл мою руку своей, и его пальцы были обжигающе-холодными, – что твой брат заключил сделку. А расплата по сделкам – это то, что я понимаю лучше всех.

Я смотрела на его руку, лежащую на моей, и чувствовала, как внутри поднимается давно забытая эмоция. Не страх. Не ярость. Благодарность.

– Что мне делать, Драмир?

– То, что ты уже делаешь, – он спокойно наполнил мой бокал снова. – Искать. Спрашивать. Копать. Твой брат был осторожен, но он не мог скрыть все. Где-то есть след. Деньги, которые он заплатил. Люди, с которыми он говорил. Места, которые он посещал в последние месяцы.

– Он ни с кем не говорил, – я покачала головой. – Он был затворником. Только работа и дом. И девушки из людей. Брат не любил чужих звиг.

– Тогда место, – Драмир поднял бокал, и в его глазах отразился огонь свечи. – Где он черпал силу. Тот самый бесконечный источник. Найди его – и найдешь того, кто убил твоего брата.

Я смотрела на него, и в голове уже крутились новые мысли. Квартира брата. Его вещи. Его записи. Я была там после смерти, но была слепа от горя. Может быть, сейчас я увижу то, что пропустила тогда.

– Мы поедем к нему домой, – сказала я. – Завтра. Посмотрим его вещи.

– Мы, – Драмир улыбнулся, и в улыбке мелькнуло что-то почти нежное. – Мне нравится, как это звучит.

Дом встретил нас тишиной и запахом сухих трав, которые бабушка развешивала по углам много лет назад и которые, казалось, въелись в стены настолько глубоко, что никакое время не могло их выветрить. Я скинула туфли у порога, чувствуя, как босые ноги касаются холодного деревянного пола, и это прикосновение реальности, лишенной всякой показной красоты, вдруг показалось мне самым правильным, что случилось со мной за сегодняшний день, полный притворства и фальшивых улыбок.

Драмир проявился из темноты уже в человеческом облике, когда я включила свет на кухне, и прислонился плечом к косяку, наблюдая за тем, как я наливаю себе стакан воды, с таким видом, будто я была самым интересным зрелищем, которое он видел за последние несколько столетий.

– Твой дом пахнет смертью, – сказал он спокойно, без той провокационной насмешки, которая обычно сопровождала его замечания. – Не твоей смертью. Смертью тех, кто жил до тебя. Твоя бабушка. Твоя мать. Они все еще здесь, знаешь? Не как призраки, нет. Как отпечатки пальцев на стекле, которое никто не протирал годами.

Я поставила стакан на стол и повернулась к ним.

– Я знаю, – ответила я, и мой голос прозвучал тише, чем я ожидала. – Иногда я просыпаюсь ночью и слышу, как бабушка ворчит на кухне, что я неправильно завариваю травы. Или как мать смеется в гостиной. И на секунду я забываю, что их нет, и мне хочется встать и пойти к ним, рассказать, что случилось за день, спросить совета. А потом я вспоминаю. И это каждый раз убивает меня заново.

Драмир молчал, и я впервые видела его таким – без привычной ленивой усмешки, без хищного прищура, без той отстраненной насмешки, которой он обычно прикрывался, как щитом. В его глазах, в которых сейчас почти не было золотых искр, плескалось что-то другое – что-то, что я не решалась назвать сочувствием, но что очень сильно на него походило.

– Ты поэтому пошла на ритуал, – сказал он наконец, и его голос был тихим, почти бережным. – Не только из-за брата. Ты осталась одна. Совсем одна. В доме, который помнит всех, кроме тебя. И ты вызвала меня, потому что тебе было нужно не только оружие. Тебе нужно было чье-то присутствие. Даже если это присутствие будет пить твою душу по капле.

Я хотела возразить, хотела сказать, что он ошибается, что я сильная, что мне ничего не нужно, кроме мести, что я справлюсь сама, как справлялась все эти месяцы, – но слова застряли в горле.

– Может быть, – выдавила я, отворачиваясь к окну, чтобы не видеть его лица. – Может быть, я просто устала быть одна в доме, где каждый угол напоминает о тех, кого я потеряла. Какая разница? Ритуал свершился. Ты здесь. И ты не уйдешь, пока я не стану пустотой, которую можно будет носить в Бездне как сувенир.

– Не говори так, – сказал Драмир, и в его голосе вдруг прорезалась резкая, почти жесткая нотка, которая заставила меня обернуться. – Ты не станешь пустотой. Я сказал тебе так в ночь ритуала, потому что хотел напугать, проверить, насколько сильно твое желание. Но я не собираюсь высасывать тебя до дна, Зара. Я не голодная тварь, которая жрет всё, что видит. Я – суккуб. Я питаюсь желанием, а не смертью. И пока ты хочешь жить, пока ты хочешь мстить, пока ты хочешь меня – я буду брать ровно столько, чтобы ты не сгорела, но оставалась собой.

Я смотрела на него, и в груди у меня разливалось что-то теплое, слабое, опасное, что я не решалась назвать облегчением, потому что облегчение означало бы, что я ему поверила, а верить демону было самым глупым, что может сделать ведьма.

– Ты обещаешь? – спросила я, и мой голос прозвучал по-детски наивно.

Драмир шагнул ко мне, сокращая расстояние между нами до одного короткого, напряженного вздоха, и я почувствовала его запах – дым, железо, далекие звезды и что-то еще, что было только его, демоническое, древнее, пугающее и притягательное одновременно.

– Я обещаю, – сказал он, и в его тоне не было той легкой, скользящей интонации, которой он обычно пользовался, когда говорил о договорах, сделках и условиях, – была только тяжесть, вес, почти физически ощутимая сила, с которой демон скрепляет свои слова. – Клянусь своей сутью, своей памятью и той тьмой, из которой я рожден: я не заберу у тебя больше, чем нужно, чтобы ты могла идти. И когда мы найдем убийцу твоего брата, когда ты сделаешь с ним то, что должна сделать, у тебя будет выбор. Остаться со мной или прогнать меня. И я приму любой твой ответ.

Я не знала, что сказать на это. Вместо ответа я сделала то, что казалось единственно правильным в этот момент, – я потянулась к нему, обхватила его лицо ладонями, чувствуя под пальцами гладкую, обманчиво-человеческую кожу, за которой скрывалась бездна, и поцеловала его сама, без принуждения, без ритуала, без договора – просто потому, что мне этого хотелось.

– Ты пахнешь шоколадом, – прошептал он, отрываясь от моих губ и спускаясь поцелуями к шее, к ключицам, к груди, и его язык оставлял на моей коже влажные, горячие дорожки, которые пульсировали в такт моему сердцу. – Я думал, что привыкну к этому запаху за день, но он только становится сильнее. Или это не шоколад, а ты сама, ведьма? Твоя кровь, твоя кожа, твое желание – всё пахнет так, что я готов забыть, кто я и зачем пришел в этот мир, только бы пить тебя вечно.

Он не стал ждать ответа. Его губы накрыли мои, и поцелуй оказался совсем не таким, как в ночь ритуала – тогда было жадно, торопливо, исступленно, будто мы оба боялись, что это мгновение рассыплется, не успев начаться, – а теперь он целовал меня медленно, глубоко, с таким тщательным, почти клиническим вниманием к каждому движению моего языка, к каждому сорвавшемуся с моих губ звуку, что у меня подкосились колени, и я оказалась прижатой спиной к стене, чувствуя сквозь тонкую ткань платья холод штукатурки и жар его тела, которое, казалось, горело изнутри ровным, ненасытным огнем.

– Я хочу слышать тебя, – прорычал он мне в шею, одновременно разрывая ткань платья с такой легкостью, будто она была сделана из паутины, и его пальцы, уже не человеческие, а с когтями, которые он перестал скрывать, скользнули по моему животу, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться и выгибаться навстречу этому прикосновению. – В прошлый раз ты стонала так, что стены дрожали, но потом забыла. Я хочу, чтобы ты запомнила это. Каждый звук. Каждое движение. Каждую секунду того, как я буду забирать тебя по кусочку.

Он подхватил меня под бедра, приподнимая, и я обхватила его ногами за талию. Я чувствовала, что это безумие – хотеть демона, который медленно убивает тебя, с такой первобытной, животной силой, но мысль тут же растворилась, когда он вошел в меня одним резким, глубоким движением, от которого я вскрикнула и вцепилась ногтями в его спину, чувствуя, как он заполняет меня не только телом, но и той самой тьмой, о которой предупреждал.

Драмир замер на мгновение, давая мне привыкнуть к своей глубине, и его дыхание было горячим, рваным, а глаза, в которых исчезли последние следы человеческого, смотрели на меня с такой жадной, голодной сосредоточенностью, будто он впитывал каждую мою эмоцию, каждую дрожь, каждый спазм, сжимающий его внутри меня.

– Смотри на меня, – приказал он, начиная медленное, размеренное движение, от которого моя голова откинулась назад, ударившись затылком о стену, но я даже не почувствовала боли, потому что всё мое существо сосредоточилось там, где он двигался во мне с неумолимой, почти жестокой нежностью, растягивая, наполняя, заставляя каждую клетку моего тела кричать от удовольствия, которое было слишком острым, чтобы быть просто физическим. – Не закрывай глаза. Ты хотела меня всего – получай. Смотри, как я беру свое.

Я смотрела, и в его расширенных зрачках, в которых вместо белков теперь плескалась кромешная тьма, я видела собственное отражение – растрепанную, с прикушенной губой, с телом, выгнутым дугой навстречу каждому толчку, и в этом отражении не было ничего от той холодной хищницы, которая утром наносила стрелки перед зеркалом, собираясь на охоту, – там была только женщина, которую брали, которой владели, которую медленно, сладко уничтожали изнутри.

Он ускорился, и ритм стал жестче, глубже, каждый толчок отдавался во мне пульсирующей волной наслаждения, смешанного с чем-то еще – с тем самым чувством потери, которое он описывал, когда говорил, что забирает мою суть, – и я чувствовала, как что-то во мне начинает отслаиваться, отделяться, утекать к нему через каждое прикосновение, через каждый поцелуй, которым он покрывал мою шею, мои ключицы, мои соски, сжимая их губами и посасывая с такой силой, что я выгибалась и стонала, не в силах сдерживаться.

– Еще, – выдохнула я, сама не понимая, о чем прошу, – и Драмир послушно ускорился, перехватывая мои бедра так, чтобы входить еще глубже, и я почувствовала, как низ живота сводит судорогой предвестника разрядки, как всё внутри меня сжимается вокруг него, пытаясь удержать, не отпустить, вобрать в себя навсегда.

– Сейчас, – прорычал он, и в его голосе уже не было ничего человеческого – только древнее, всепоглощающее удовлетворение хищника, который наконец получил то, что хотел. – Я возьму это. Всё. До капли. И ты позволишь.

Оргазм накрыл меня как волна – неожиданно, сокрушительно, заставляя тело выгнуться дугой, а горло издать звук, похожий на сдавленный крик, – и в тот же момент я почувствовала, как он вздрогнул внутри меня, и вместе с этим финальным толчком из меня выходит что-то еще, что-то неосязаемое, но весомое, какая-то часть, которая была моей с рождения и вдруг исчезла, растворилась в нем, стала его, оставив после себя пустоту, зияющую, холодную, непривычную.

Я сползла по стене, когда он осторожно опустил меня на пол, и ноги мои подкосились, не в силах держать вес собственного тела, – пришлось опереться на него, чувствуя, как его рука обнимает мою талию, поддерживая, не давая упасть, и как его пальцы, снова ставшие человеческими, гладят мои волосы с неожиданной нежностью.

– Ты как? – спросил он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни торжества – только странная, теплая забота, от которой у меня сжалось сердце.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь понять, что изменилось, и ужаснулась, когда поняла.

Гнев, который жег меня последние месяцы, который был моим топливом, моей движущей силой, моей причиной дышать и вставать по утрам, – он стал тише. Не исчез, нет, но превратился из бушующего пламени в ровный, спокойный огонь, который больше не требовал немедленного выхода, не толкал меня в спину с криком «сделай это сейчас, убей, отомсти». Я больше не чувствовала себя загнанным в угол зверем. И это было страшнее, чем любая боль.

– Моего гнева стало меньше, – прошептала я, глядя в его глаза, и в моем голосе прозвучало то, чего я никогда не позволяла себе, – уязвимость, почти детский страх перед тем, что происходит с моим собственным «я». – Я не чувствую его так, как раньше. Он… он стал спокойнее. Как будто ты вынул стержень, на котором всё держалось.

Драмир молчал долгую минуту, и я видела, как что-то меняется в его лице – исчезает расслабленная сытость, появляется серьезность, почти озабоченность.

– Я брал твою суть, Зара, – сказал он наконец, и его голос был глухим. – Часть твоей ярости, часть твоей боли, часть твоей одержимости. Они теперь во мне. Это делает тебя сильнее в одном смысле – ты не сгоришь заживо от собственного пламени, не совершишь ошибок, которые диктует слепая ненависть, – и слабее в другом. Потому что гнев был твоим компасом. А без компаса трудно идти в нужную сторону.

Я смотрела на свои руки, которые всё еще дрожали, но уже не от напряжения, а от той пугающей пустоты, которая разливалась в груди, и понимала, что он прав.

– Я не хочу меняться, – сказала я, и голос мой дрогнул. – Я хочу быть собой. Злой. Живой. Горячей. А ты делаешь меня… другой. Спокойной. Как будто во мне что-то умерло.

Драмир опустился передо мной на корточки, так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и его ладонь легла на мою щеку, пальцы осторожно коснулись скулы, стирая дорожку, по которой, как я с удивлением поняла, текли слезы – тихие, беззвучные, которых я даже не заметила.

– Ты не становишься другой, – сказал он медленно, и в его словах было столько убежденности, что я почти поверила. – Ты становишься чище. Я убираю то, что мешает тебе видеть. Гнев застилает глаза, Зара.

Он погладил меня по волосам. И жест показался небрежным.

– Пришло мое время платить по счетам. Я взял много и пока не дал ничего. Директор клиники не так прост. В свое время он заключил сделку с ведьмой, благодаря чему и добился успеха. Когда пришло время расплаты, он сдал ее охотникам. Но сам, не зная того, навел их на след твоего брата.

– Откуда он знает и тех, и других? – поразилась я. – Обычно либо одна сторона, либо другая. И почему ты молчал!

– Не хотел серьезную ведьму. Хотелось растерянную. Прости, я гурман.

От прежнего очарования не осталось и следа. Я почувствовала себя обманутой. Значит, и остальные его обещания – ложь. Может, ему не хотелось испуганную ведьму, а хотелось уверенную…

– Не злись, Зара, они уже идут. Лишь чудом они не вышли на тебя сразу, но теперь жди гостей. Твоего брата они боялись, поэтому продавали ему энергию, заманивая в ловушку. А вот ты им не страшна. Они придут сразу, прямо сюда, по твоим следам.

– Откуда директор узнал об охотниках? – упрямо повторила я вопрос.

– Его дед был из их братии. Люди плотно связаны с вашим миром, как бы вам ни хотелось другого.

Драмир вдруг принюхался по-собачьи, даже верхняя губа слегка приподнялась, и уставился в стену, словно мог видеть сквозь нее. Этот жест вызвал во мне отвращение, словно он и вправду был наполовину животным. Всё ложь. Может, и сейчас этот спектакль, чтобы взять дополнительную плату.