Вторая жизнь героя

— Не могу, — прошептал Алекс. — Я дал слово, что останусь с ней.

Грегор фыркнул:

— Слово? А слово воина? Мы тебя клятвой брали, что никогда не бросим друг друга в бою. Но ты уже бросил нас. Не в бою, так в жизни. Ты теперь не боец, ты — тень.

Парень встал, чувствуя, как в груди поднимается волна гнева, смешанного с обидой. Он шагнул к Грегору, но тот поднял руку:

— Не кипятись. Я сказал правду. Ты сам это знаешь. Если хочешь вернуться — мы в Крепких Камнях до осени. Там есть работа для таких, как ты. А здесь ты просто сгниёшь.

— Оставьте меня, — выдавил Алекс, чувствуя, что голос срывается. — Я сделал свой выбор.

Макар покачал головой и поднялся:

— Твой выбор, Аргент. Мы не враги тебе. Но мы не хотим смотреть, как ты умираешь по кусочку. Если надумаешь — ищи нас.

Он пошёл к двери. Грегор и Торольф последовали за ним. Алекс проводил их взглядом, и когда за ними захлопнулась калитка, в доме наступила звенящая тишина.

Лиана вышла из кухни, скрестив руки на груди. Её лицо было белым, губы сжаты в тонкую нить.

— Ну что, ушли твои варвары? — спросила она ледяным голосом. — Надеюсь, они больше не появятся. Я не намерена кормить эту ораву. И вообще, как ты мог их привести? Ты что, не понимаешь, что они нас опозорят? Соседи увидят, что к нам ходят эти… бандиты.

Алекс медленно обернулся. Он стоял у стола, глядя на неё, и в его глазах горело что-то, чего она раньше не видела — усталость, отчаяние и тень прежней стали.

— Они — мои товарищи, — произнёс парень глухо. — Они прошли со мной ад. Они заслуживают уважения. Они ели со мной из одного котла, когда я умирал от голода. А ты выставила их как шайку.

— Ты привёл их, не спросив меня! — крикнула девушка, и в голосе её зазвучала истерика. — Это мой дом! Я здесь хозяйка! И я не хочу, чтобы здесь топтались эти дикари, пахли конским потом и пили моё вино!

— Они принесли своё вино, — тихо ответил Алекс. — Они принесли сыр, мясо, хлеб. Они не просили у тебя ничего.

— Они просили твоё внимание! Они хотели увести тебя от меня! — Лиана шагнула к нему, впилась пальцами ему в плечо. — Ты слышал, что они говорили? «На север, на север». Они хотят забрать моего мужа, оставить меня одну. Ты что, позволишь им?

Алекс мягко снял её руку со своего плеча. Он смотрел на неё и видел чужое лицо — не ту девушку, которую он любил, а что-то иное, почти чудовищное в своей требовательности.

— Лиана, они не хотели увести меня. Они хотели увидеть, жив ли я. Они беспокоились. Как и ты, — добавил он с горечью. — Но ты даже не улыбнулась им. Ты не сказала ни одного доброго слова. Ты унизила меня при них.

— Я унизила тебя? — её голос сорвался на визг. — Это ты меня унижаешь! Ты привёл этих… этих оборванцев, они сидели за моим столом, пили мою посуду, и ты смеешь говорить, что это я виновата?!

Она схватила со стола тарелку с остатками хлеба и с силой бросила об стену. Глина разлетелась на сотню осколков, раздался звон. Алекс отшатнулся, увидев, как она трясётся, как её глаза наливаются слезами.

— Ты не уважаешь меня, — закричала девушка. — Ты не ценишь, что я ждала тебя, что я страдала, пока ты там воевал. А ты приходишь и приводишь свою банду, и они смотрят на меня, как на пустое место. Я ненавижу их! И тебя я начинаю ненавидеть!

С этими словами она выбежала в спальню и захлопнула дверь. Алекс остался стоять посреди разгромленной комнаты, среди осколков тарелки, глядя на закрытую дверь. В груди его бушевала буря — ярость, обида, страх. Он не знал, что делать. Он шагнул вперёд, поднял руку, чтобы постучать, но опустил. Он не мог просить прощения за то, что не считал виной. И не хотел кричать.

Он опустился на колени, собрал осколки глины в кучку, положил их на совок. Потом подошёл к двери спальни и прижался лбом к холодному дереву.

— Лиана, — позвал он тихо. — Я не хотел тебя обидеть. Я просто хотел, чтобы ты увидела, кто я есть. Мои друзья — часть меня. Если ты не принимаешь их, ты не принимаешь и меня.

Из-за двери не донеслось ни звука. Только тихое, сдавленное всхлипывание. Алекс постоял так несколько минут, потом отошёл, подошёл к окну и посмотрел на улицу. Смеркалось. В соседнем дворе кузнец зажигал лампу, и Алекс увидел, как его жена стоит на крыльце и что-то кричит ему, размахивая руками. Кузнец понурился и полез в сарай.

Парень сжал кулаки. Он понял, что его война не закончилась. Она только началась — другая война, в которой нет оружия, нет приказов, нет линии фронта. В этой войне он был один, и никто не мог прикрыть ему спину.

Он сел за стол, взял флягу, которую оставил Торольф, и сделал ещё один глоток. Потом закрыл глаза и увидел перед собой демона Алехандро — тот улыбался ему с того света и шептал: «Ты думал, что я — главный враг? Ты ошибся, Аргент. Главный враг уже ждёт тебя дома.» Алекс открыл глаза, и в них горела тусклая ярость. Он знал, что должен что-то делать. Но не знал, что именно. И это было хуже любой битвы.

Глава 5. Манипуляция головной болью

Утро после ссоры встретило Александра Аргентова серым светом, который сочился сквозь щели в шторах, и тяжёлой, как свинец, тишиной. Парень не спал почти всю ночь — лежал на кушетке, глядя в тёмный потолок, прислушиваясь к звукам из спальни, где его жена иногда всхлипывала, но больше не плакала, просто лежала неподвижно, будто её там не было вовсе. Под утро Алекс провалился в короткий сон без сновидений, но проснулся разбитым, с противным привкусом металла во рту, который не могли смыть ни вода, ни холодный чай.

Он поднялся, умылся, привёл себя в порядок и, прежде чем идти на кухню, остановился у двери спальни. Приложил ладонь к дереву — оно было холодным, как и её молчание. Парень набрал в грудь воздуха и тихо позвал:

— Лиана. Я приготовлю завтрак. Выходи, когда будешь готова.

Ответа не последовало. Только тишина, такая плотная, что её можно было резать ножом. Алекс помедлил ещё мгновение, потом развернулся и пошёл в кухню. Он решил, что исправит положение. Сегодня он будет идеальным мужем — приготовит то, что она любит, принесёт цветы, улыбнётся и не будет спорить. Он должен показать ей, что его друзья — случайность, что он выбрал её, а не их.

На кухне парень отыскал муку, яйца, масло. Он умел готовить — ещё в походах они сами стряпали на кострах, и простые вещи, вроде омлета или лепёшек, давались ему легко. Алекс замесил тесто, поставил сковороду на огонь, нарезал зелень, которую нашёл в горшочке на подоконнике. Пахло жареным маслом, и этот запах наполнил дом чем-то почти домашним. Он надеялся, что этот запах выманит её из комнаты.

Лиана появилась через полчаса, когда завтрак был уже остывать. Она была одета в простое домашнее платье, волосы не убраны, лицо бледное, под глазами круги. Она села за стол, не глядя на мужа, и молча отодвинула тарелку.

— Я сделал омлет с зеленью, — сказал Алекс, стараясь, чтобы голос звучал тепло. — Как ты любишь. Ты ведь любила его когда-то.

Девушка подняла взгляд — в нём было столько ледяного спокойствия, что парень невольно сглотнул. Она взяла вилку, поковырялась в омлете, отправила в рот кусочек, прожевала и отодвинула тарелку.

— Пересолено, — сказала она сухо. — Ты всегда не умел солить.

Алекс хотел возразить — он пробовал, было нормально. Но не стал. Он просто кивнул и сказал:

— В следующий раз я сделаю меньше. Может, чаю? Я заварил мятный.

— Не хочу, — ответила она, поднимаясь. — Пойду приберусь в гостиной. Вчера остались крошки от твоих… друзей.

Она произнесла слово «друзья» так, будто это было ругательство. Парень сжал зубы, но снова промолчал. Он убрал со стола, вымыл посуду, а потом пошёл в гостиную, где Лиана уже наводила порядок, гремя предметами так, что звон стоял на весь дом. Она пылесосила, протирала, переставляла вазы, и в каждом её движении чувствовалась нервная, почти маниакальная энергия.

— Лиана, — позвал Алекс, подходя ближе. — Можно я помогу? Что мне сделать?

— Ничего, — бросила она, не оборачиваясь. — Ты и так наделал достаточно.

Он остановился как вкопанный. Слова её были как пощёчина. Он хотел сказать, что не виноват, что он просто хотел видеть товарищей, что у него тоже есть друзья, но она снова не дала ему сказать. Она резко развернулась, сжимая в руках тряпку, и посмотрела ему прямо в лицо.

— Ты даже не понимаешь, что сделал. Они сидели за этим столом, они смеялись, они рассматривали меня, как… как я не знаю. Как кусок мяса. А ты стоял и улыбался. Ты не защитил меня.

— Защитил от чего? — спросил парень с недоумением. — Они не сделали тебе ничего плохого. Они говорили о битвах, о походах. Они не трогали тебя.

— Они смотрели на меня! — выкрикнула женщина, и голос её дрогнул. — И ты не сказал ни слова, чтобы они уважали меня. Ты позволил им в мой дом, в мою кухню. Ты позволил им смотреть на меня с этой… насмешкой. Ты предал меня!

Алекс почувствовал, как у него начинает болеть голова — тягуче, тупо, от напряжения. Он приложил ладонь ко лбу и тихо сказал:

— Я не хотел тебя предавать. Я просто не думал, что это будет так важно.

— Ты вообще много о чём не думаешь! — бросила она ему в лицо и, развернувшись, выбежала в сад.

Весь день они почти не разговаривали. Алекс несколько раз пытался подойти к ней, чтобы поговорить, но она отмахивалась, находила себе дела, уходила в комнаты, пряталась за книгами или вышиванием. Парень сидел у окна, смотрел, как за окном пролетают облака, и чувствовал себя ничтожеством. Он, убивший демона, спасший мир, не мог добиться от собственной жены даже простого разговора.

К вечеру он решился на последнюю попытку. Солнце уже клонилось к закату, в доме стало прохладно, и Алекс зажёг камин. Огонь мягко осветил комнату, создал уютное, почти романтическое освещение. Он подошёл к Лиане, сидевшей в кресле с книгой, и опустился перед ней на колени, взял её руки в свои.

— Любимая, — начал он, и в голосе его звучала мольба. — Давай поговорим. Прости меня, если я что-то сделал не так. Я не хочу ссориться. Я хочу быть с тобой. Мы так долго не виделись, а теперь ссоримся каждый день. Это невыносимо.

Девушка подняла глаза от книги. Она смотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде не было тепла, только усталая холодность. Она медленно высвободила руки из его ладоней и закрыла книгу.

— Александр, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — Я устала. У меня сегодня просто ужасная головная боль. Наверное, от всех этих нервов, которые ты мне устроил.

Он опешил. Головная боль? Она говорила это так, как будто речь шла о чём-то тривиальном, в то время как он стоял на коленях и умолял её о прощении.

— Я понимаю, — быстро сказал парень. — Я принесу тебе чай, тёплое молоко, я могу сделать массаж висков. Помнишь, в прошлом году, когда у тебя болела голова, я помогал. Ты говорила, что у меня золотые руки.

Он потянулся к ней, хотел коснуться её висков, но она резко отодвинулась, встала с кресла и отошла к окну, подальше от него. Её спина была напряжена, плечи подняты.

— Не надо, — сказала она категорично. — Я просто хочу лечь. Мне нужен покой. Твой массаж только хуже сделает. Ты так тяжело дышишь, так сильно давишь, что я потом всю ночь не могу уснуть.

Алекс застыл на коленях, глядя ей в спину. Он чувствовал себя дураком — деревянным, неуклюжим, не понимающим, где он сделал не так. Он медленно поднялся, подошёл к ней и осторожно коснулся её плеча.

— Тогда давай я просто посижу рядом. Молча. Я не буду тебя трогать. Просто буду рядом.

Девушка повернулась, и в её глазах мелькнула такая острая досада, что парень отшатнулся.

— Ты не слышишь, что я говорю? — сказала она, и голос её зазвенел. — У меня болит голова. Мне нужно, чтобы меня никто не трогал, никто не дышал рядом, никто не ходил вокруг. Если бы ты любил меня, ты бы понял это и оставил меня в покое. А ты всё лезешь, лезешь… Как ребёнок. Ты не умеешь уважать чужое пространство.

Эти слова упали как камни. Алекс отступил на шаг, потом на два. Он хотел сказать, что он не лезет, что он просто хочет быть с ней, что он не мог быть рядом год и теперь хочет наверстать. Но она смотрела на него с такой укоризной, с таким явным раздражением, что все слова застряли в горле. Он молча кивнул и вышел в коридор.

В гостиной он остановился, прижался спиной к стене и закрыл глаза. В груди клокотало — обида, разочарование, злость на самого себя за то, что не может найти нужных слов. Он слышал, как Лиана закрыла дверь спальни на засов. Этот звук был как приговор.

Ночь он провёл на кушетке снова. Ветер за окном выл, ветви деревьев стучали по стеклу, и Алекс лежал, перебирая в голове события дня. Он думал о том, как она сказала: «Если бы ты любил меня, ты оставил бы меня в покое». Но любовь — это разве оставление в покое? Любовь — это присутствие, забота, желание быть рядом. Он не понимал, как его желание быть с ней превратилось в преступление.

В какой-то момент он вспомнил прошлое — первый год их знакомства. Тогда она была другой. Она смеялась, когда он учил её держать кинжал. Она просила его рассказывать о битвах, даже когда он боялся напугать её. Она приходила к нему в казармы, приносила пирожки и целовала в щёку при всех. А теперь… теперь он не узнавал её. Или он не узнавал себя? Может быть, он действительно изменился? Может быть, война сделала его грубым, неуклюжим, не способным на нежность?

Он встал, подошёл к зеркалу, висевшему в коридоре, и всмотрелся в своё отражение. Там был мужчина с глубокими тенями под глазами, с жёсткими складками у рта, которых раньше не было. Шрам от клинка демона белел на скуле. Парень провёл пальцем по этому шраму и вспомнил тот миг, когда получил его. Тогда он не думал, что это будет напоминать ему о чём-то, кроме победы. Теперь он видел в этом шраме знак того, что он стал другим. Может быть, страшным? Может быть, она права, что боится его?

Он отошёл от зеркала, вернулся на кушетку и уставился в темноту. Где-то за стеной спала его жена, и он не мог к ней прикоснуться, не мог даже постучать в дверь, потому что это было бы «неуважением к её пространству». Он чувствовал себя запертым в клетке, которую сам для себя построил. Он не знал, как вырваться из этого круга, где все его попытки приблизиться оборачивались обвинениями.

На рассвете он услышал, как в спальне кто-то завозился, и через несколько минут Лиана вышла в коридор, одетая, свежая, как будто не было никакой ссоры. Она даже улыбнулась ему, когда увидела его на кушетке — той улыбкой, которая не касалась глаз.

— Доброе утро, — сказала она беззаботно. — Как спалось?

Алекс сел, потёр переносицу, чувствуя, что голова раскалывается от недосыпа.

— Ужасно, — честно ответил он. — Я почти не спал.

— А я спала как убитая, — сказала она и, подойдя к нему, потрепала его по волосам. — Видишь, как хорошо, что ты меня не трогал. Мне стало легче. Ты поступил правильно.

Она поцеловала его в макушку и прошла на кухню, оставив Алекса в полной растерянности. Она говорила так, как будто всё было в порядке, как будто вчерашние слёзы и обвинения остались в прошлом. Но парень чувствовал — это ненадолго. Это как затишье перед бурей.

Он поднялся, побрёл на кухню. Лиана уже кипятила чайник, напевала какую-то мелодию. Она налила ему чаю, поставила перед ним тарелку с кашей и улыбнулась той светлой, почти невинной улыбкой, которую он так любил раньше. Но теперь эта улыбка казалась ему фальшивой, как маска.

— Ты сегодня пойдёшь на рынок? — спросила она, будто ничего не случилось. — Мне нужны нитки, синие, вот образец.

Она положила перед ним маленький клочок ткани. Алекс взял его, посмотрел на нитки и кивнул.

— Конечно. Я всё сделаю.

— Ты такой заботливый, — сказала она и снова коснулась его руки. — Я ведь тебя люблю, ты знаешь?

Парень смотрел на неё, и в его голове крутилось: если она любит, то почему она вчера кричала, почему она закрылась, почему она не позволила ему быть рядом? Но он не спросил. Он боялся. Он боялся, что если спросит, она снова расплачется, снова обвинит его, и всё начнётся по новой. Он просто кивнул и сказал:

— Я тоже тебя люблю.

Но он произнёс эти слова в пустоту, потому что она уже отвернулась к окну и смотрела на сад, словно его голос был лишь звуком ветра. Алекс допил чай, взял образец ниток и вышел на улицу, чувствуя себя больше не мужем и не героем, а посыльным, который выполняет поручения, чтобы заслужить хоть минутный покой.

На рынке было шумно и людно, и этот шум почти раздражал парня. Он купил нитки, а заодно и несколько яблок, которые она любила. По дороге домой он встретил кузнеца Грегора — тот стоял у своей калитки и грустно смотрел на небо.

— Привет, герой, — буркнул кузнец. — Вижу, ты всё ещё жив. А она тебя не заела?

Алекс остановился, сжал в руке мешочек с нитками и яблоками и горько усмехнулся:

— Заела, Грегор. Ещё как заела.

— Значит, ты теперь как я, — хмыкнул кузнец, покачав головой. — Слушай, парень. Я тебе дам совет. Не давай ей вить из тебя верёвки. Остановись, пока не поздно. Я не остановился, и теперь я тут, у своей калитки, как собака, которая ждёт, когда её пнут. Ты герой, ты можешь уйти.

— Я не могу уйти, — тихо ответил Алекс. — Я дал слово.

— Слово? — Кузнец фыркнул. — Слово можно нарушить, если тебя убьют им же. Ты видишь, она тебя делает из себя тряпку. Сегодня головная боль, завтра что-то ещё. Я знаю. Моя точно так же начинала. Сначала запретила друзей, потом запретила работу, потом стала говорить, что я слабак. И где я теперь? На привязи. Не делай так.

Алекс посмотрел на кузнеца, и впервые он увидел в его глазах не слабость, а предупреждение. Он кивнул, поблагодарил и пошёл дальше, но слова застряли в голове. Он знал, что Грегор прав. Но он не знал, как остановиться. Каждый раз, когда он пытался сопротивляться, она плакала, и ему было больнее от её слёз, чем от своих обид. Он шёл домой, сжимая нитки и яблоки, и чувствовал, что идёт на плаху.

Вечером он передал ей покупки. Она улыбнулась, поцеловала его в щёку и снова ушла в свою комнату, оставив его одного с чашкой остывшего чая. Алекс сидел за столом, смотрел на огонь в камине, и думал о том, как он оказался в этой ловушке. Он спас мир, он убил демона, а теперь не мог справиться с тихой, почти невинной войной в собственном доме. И в этой войне он проигрывал. Он проигрывал, потому что не мог ударить в ответ. Потому что его оружие не работало против слёз и головной боли. Потому что он был героем, но не был мужем. И разница между этими двумя ролями, как он начинал понимать, была не в силе, а в умении защищать свои границы, которые она стирала одну за другой.

Глава 6. Воспоминание: Жрица у врат

Он сидел на крыльце, когда солнце начало клониться к закату, и тени от старого клёна вытянулись по земле, словно чьи-то длинные пальцы. Александр Аргентов сжимал в руках кружку с остывшим чаем, но не пил — просто держал, чувствуя, как керамика холодит ладони, а внутри, в груди, пульсирует та же глухая боль, что не отпускала его уже третьи сутки. Дом за спиной был тих. Лиана ушла к подруге, сказав, что ей нужно проветриться, и парень остался один, предоставленный самому себе и своим мыслям, которые, как тараканы, выползали из всех щелей его сознания.

Он смотрел на дорогу, по которой утром проходили его товарищи — Грегор, Макар, Торольф. Их следы уже стёрлись, пыль осела, и только память сохранила их голоса, их смех, их суровые лица, которые смотрели на него с тревогой. Они видели, что он стал другим. Они предупреждали. А он, как слепец, отмахивался, думая, что всё наладится. Но ничего не налаживалось. Наоборот, трещина между ним и Лианой разрасталась с каждым днём, превращаясь в пропасть, которую он не мог перепрыгнуть, потому что не понимал, с какой стороны стоит.

Ветер шевельнул ветки клёна, и на землю упал сухой лист. Парень проводил его взглядом и вдруг почувствовал, как в голове что-то щёлкает — как замок, открывающий потайную дверь. Перед глазами поплыло, и реальность начала таять, уступая место картине прошлого, яркой, живой, почти осязаемой. Он не пытался остановить это воспоминание. Он позволил ему нахлынуть, потому что в нём было тепло, которого так не хватало сейчас.

…Это было за день до финальной битвы с Алехандро. Армия стояла лагерем у подножия Чёрных гор, где воздух был разреженным и холодным, а небо вечно затянуто багровыми тучами, которые, казалось, питались кровью павших. Александр тогда ещё не носил титула Богоборца — он был просто молодым командиром авангарда, тем, кто вёл людей в атаку, не думая о смерти, потому что верил, что его ждёт дом, ждёт она, Лиана, с распростёртыми объятиями.

Вечером, когда лагерь стих, и только дозорные ходили вдоль частокола, к нему пришла женщина. Она не была похожа на бойцов — высокая, тонкая, одетая в простые белые одежды, какие носили жрицы в храмах на юге. Её волосы, цвета воронова крыла, были распущены, и в них мерцали серебряные нити, которые парень сначала принял за украшения, но потом понял — это седина, но седина не от старости, а от силы, которая жила в этой женщине и сжигала её изнутри.

— Ты тот, кто пойдёт на Алехандро, — сказала она, и голос её звучал как шёпот ветра в пещере. — Меня зовут Сирена. Я жрица Последнего Храма. Я видела тебя во сне, Александр Аргентов.

Парень тогда удивился, что она знает его имя, но не подал виду. Он стоял у костра, протянув руки к огню, и смотрел на неё с настороженностью, которая стала привычной за месяцы войны.

— Зачем ты пришла? — спросил он. — У нас нет жриц. Мы сами сражаемся, и у каждого своя вера.

— Я пришла не молиться, — ответила она, делая шаг вперёд. Огонь осветил её лицо — красивое, но измождённое, с высокими скулами и глазами такого глубокого серого цвета, что они казались почти чёрными. — Я пришла предложить тебе то, что ты можешь потерять завтра. Жизнь, любовь, тепло. Завтра ты можешь умереть, Александр. Или победить. Но если ты победишь, ты будешь героем. А герои часто забывают, что значит быть человеком. Я могу напомнить тебе, пока ты ещё здесь, пока твоя кровь горяча.

Она подошла ближе, и парень почувствовал её запах — ладан, полынь и что-то терпкое, как сухое вино. Её рука коснулась его груди, и пальцы её были такими же холодными, как и взгляд, но в этом холоде не было отторжения, только странная, древняя нежность.

— Ты предлагаешь мне… это? — спросил Алекс, и в голосе его послышалось удивление. — За день до битвы? Я должен быть сосредоточен, а не…

— А не думать о том, что будет после? — перебила она, и в уголках её губ промелькнула улыбка — грустная, всезнающая. — Я не прошу тебя о клятвах. Я прошу тебя о мгновении. Об одном мгновении тепла, которое согреет тебя в вечности, если ты не вернёшься. Ты уходишь на смерть, Александр. И ты думаешь о ней, о той, что ждёт далеко. Но она не здесь. Она не увидит, как ты падёшь. А я увижу. Я буду рядом. Я могу быть твоей последней памятью о жизни.

Парень тогда отступил на шаг. Он смотрел на неё, на эту странную жрицу, и в его груди боролись два чувства: желание — сильное, почти животное, которое просыпалось в каждом мужчине перед битвой, когда смерть казалась близкой и реальной; и верность — той, другой, которая ждала его в далёком городе и которую он поклялся любить до конца дней.

— Нет, — сказал он твёрдо, и голос его дрогнул лишь на самую малость. — Я не могу. У меня есть женщина. Я обещал ей, что вернусь. И я вернусь.

Жрица не стала настаивать. Она опустила руку, кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты верный, — сказала она. — Это хорошо. Но запомни мои слова, Александр Аргентов. Верность — это не только не брать чужого. Это ещё и не отдавать своё без боя. Ты идёшь к демону. Но ты, возможно, уже встретил своего демона, и он живёт не в горах.

Она развернулась и пошла прочь, белые одежды колыхались на ветру. Алекс смотрел ей вслед, и почему-то её слова застряли в его памяти, хотя тогда они показались ему просто загадочным предупреждением, которое жрица обязана была произнести, чтобы соответствовать своему статусу.

На следующее утро он пошёл на Алехандро. Он рубился, падал, вставал, терял кровь, но победил. Он думал о Лиане, когда клинок демона почти коснулся его горла. Он думал о ней, когда добивал поверженного врага. И в тот момент, когда его лицо озарил свет победы, он снова увидел лицо жрицы — она стояла среди руин храма и улыбалась ему. Но он не обратил на неё внимания. Он спешил домой. Он спешил к своей любви.