Брак Вераники

Но когда Роман ушёл на работу, а солнце мягко залило сад, я всё же вышла из дома и направилась к яблоне.

К той самой. Где в моём кошмаре незнакомец прижимал меня к стволу и душил, а я отвечала на поцелуй так, будто ждала его всю жизнь.

Сад был умыт росой и полон птичьего гомона. Ничего зловещего — только свет, только зелень, только запах влажной земли. Я подошла к яблоне и остановилась. Кора была шершавой, тёплой с одного бока и ещё прохладной с другого. Я задумчиво провела по ней ладонью, а потом — сама не знаю зачем — прижалась спиной. Закрыла глаза.

И ощущение вернулось.

Не страх — его почти не осталось. А возбуждение. Даже сильнее, чем ночью, потому что теперь его не разбавлял панический ужас. Только жар, только память тела, которая ни в чём не сомневалась. Я облизала губы и резко тряхнула головой, прогоняя наваждение.

И тут увидела его.

Слева, под кустом колючей розы — той самой, что отказывалась цвести, сколько бы я её ни уговаривала, — сиротливо лежал маленький оранжевый квадрат. Стикер. Третий по счёту.

На одном из его уголков устроился слизень — серый, влажный, деловитый. Я брезгливо скинула его веточкой и только потом подняла листок. Бумага была сырой, почти прозрачной на сгибе. Ночная роса не пощадила маркер: буквы расплылись, но всё ещё читались.

«Верь мне».

Я перечитала дважды. Потом сунула стикер в карман и резко, не оглядываясь, зашагала к дому.

Это просто соседский парень, сказала я себе. Он ведёт со мной какую-то глупую игру. Зачем — не знаю. Может, ему одиноко. Может, он так общается. А поцелуй — кошмар. Всего лишь кошмар.

Я не взяла новый проект. Ни через неделю, ни через месяц. Вначале я оправдывала себя тем, что очень хочу рисовать. Раньше у меня почти не было на это времени — сплошные заказчики и чужие интерьеры. А теперь целые дни свободы и собственная мастерская. Раз в несколько дней я гордо демонстрировала мужу новую работу, торжественно вынося её из мастерской в гостиную, если позволяли размеры. Он откладывал телефон или книгу, откидывался в кресле и смотрел — внимательно, не перебивая. Иногда просил повернуть к свету. Я стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, пока он выносил вердикт.

Одна из работ — два на два метра, с изображением старой яблони на фоне кроваво-красного заката и девушки, закрывшей лицо руками, — теперь занимала почти всю стену мастерской. Роман даже пригласил рабочего, чтобы тот её повесил. Молчаливый мужчина с алюминиевой стремянкой пришёл во вторник, и через пол часа картина уже висела на стене.

Но на моё предложение воспользоваться услугами этого же рабочего, чтобы развесить остальные картины по всему дому, Роман ответил резковатым отказом.

— Я не говорю, что они мне не нравятся, дорогая. Но они абсолютно не вписываются в интерьер. Таким образом можно испортить не только вид комнат — с чем бы я смирился, — но и опошлить твои работы. А с этим я не могу смириться категорически.

Видимо, моё лицо выразило растерянность и недоверие, потому что он тут же добавил — мягче, с нажимом на «мы»:

— Когда картин станет достаточно, мы организуем тебе настоящую выставку. И они гордо займут своё место в галерее, с правильным освещением и достойными ценителями.

Глядя в его лицо, я так и не поняла, говорит ли он от всего сердца или просто смеётся надо мной. Уголки губ дрогнули, но глаза остались спокойными, оценивающими. Как в тот раз с гитаристом. Я промолчала.

После этого я перестала показывать ему свои картины. Законченные холсты ставила у стены и больше не выносила в гостиную. Но однажды он зашёл в мастерскую сам — без стука, по-хозяйски. Я вздрогнула от скрипа половицы. Он медленно переходил от одной стены к другой, вдоль которых стояли картины, и подолгу разглядывал их. Я замерла у мольберта, так и не положив кисть.

— Мне никогда не понять, — произнёс он наконец, — откуда в такой светлой и красивой головке такие тёмные образы.

Я не ответила. Он поцеловал меня в макушку и вышел. А я ещё долго стояла, глядя на закрытую дверь.

Много времени я проводила в саду, приводя его в порядок. Подрезала разросшиеся кусты, выпалывала сорняки, рыхлила слежавшуюся землю вокруг гортензий. Работа оказалась успокаивающей: руки заняты, голова пуста. Я облазила сад вдоль и поперёк, заглянула под каждый куст, обошла каждое дерево, но больше нигде не находила новых улик. Ни стикеров, ни сломанных веток, ни примятой травы.

Иногда на влажных участках земли попадались следы — размытые, без чёткого контура. Но они с таким же успехом могли принадлежать и мне: я то и дело ходила босиком, забывая обуться, и потом находила собственные отпечатки пяток и пальцев там, где не помнила, чтобы ступала. Вдавленных, рифлёных отпечатков ботинок больше не попадалось. Как и оранжевых стикеров. Как и силуэта под окном.

Сад молчал.

Между мной и мужем наступило отчуждение. Мы чувствовали его вдвоём — как чувствуют сквозняк в комнате, где неплотно прикрыто окно. Не ссоры, не обиды, а именно тихое, упорное затекание пустоты в те места, где раньше было тепло.

Я всё так же готовила ужин к его приходу. Стейки, паста, салат — по рецептам, которые он любил. Он приходил, целовал меня в щёку, мы садились за стол, и он рассказывал о том, как прошёл его день: встречи, партнёры, забавный случай на совещании. Я слушала, кивала, задавала вопросы. Но сама перестала рассказывать о том, как прошёл мой. Да и что мне было рассказать? Розы, картины, уборка? Он всегда слушал об этом вполуха — не из пренебрежения, а просто потому, что это было слишком далеко от его реальности. Я не могла его осуждать за это.

Между нами исчезла лёгкость. Раньше мы могли молчать и чувствовать себя ближе, чем после долгого разговора. Теперь молчание стало другим — тяжёлым, требующим заполнения. Я ловила себя на том, что подбираю слова, как подбирают ключи к замку, и от этого внутри всё сжималось.

Но я чувствовала и свою вину за это. Он не изменился — изменилась я. Стала более замкнутой, более настороженной. А он, кажется, просто не понимал, что делать с этой новой мной. И не знал, как подступиться. Иногда я замечала, как он смотрит на меня — искоса, вопросительно, будто ждёт чего-то. Но я отводила взгляд, и он тоже отступал.

Так мы и жили — в одном доме, за одним столом, но каждый в своём лабиринте. И коридоры этих лабиринтов, кажется, больше не пересекались.

Однажды утром я проснулась от его робких, ласкающих движений. Ещё не открывая глаз, я почувствовала тепло его ладони на своём бедре — лёгкое, почти невесомое, как дыхание. Он касался меня так, будто пробовал воду: осторожно, медленно, готовый отступить в любую секунду. Я притворилась, что всё ещё сплю, не открывая глаз. Ресницы дрогнули, но я сдержалась.

Внутри всё затрепетало.

Он делает первый шаг навстречу. Сам. Без моих просьб, без разговоров, без выяснения кто прав, а кто виноват. И пускай я сама на него не решилась — слишком долго копила обиду, слишком трусливо отводила взгляд, — но теперь я поддержу его всеми силами. Я верну ту лёгкость, которую мы потеряли. Верну образ беззаботной озорной девчонки, в который он когда-то влюбился. Той, что рисовала апельсины, смеялась на набережной и не боялась его ревности.

Его пальцы скользнули ниже, стянули бретельку сорочки с плеча — медленно, почти лениво. Он легко пробежался по груди, едва касаясь, а потом сжал её более настойчиво — по-хозяйски, уверенно. Я продолжала дышать ровно, притворяясь спящей. Его ладонь двинулась дальше: скользнула по животу вниз и оттянула вбок край трусиков — осторожно, но без колебаний.

«Пора включаться в игру», — улыбнулась я мысленно и слегка потянулась, показывая, что просыпаюсь. Медленно, томно, как в кино. Потом открыла глаза.

Я не сразу поняла, что не так. Свет из окна, знакомый запах его кожи, тепло под одеялом — всё было правильным, привычным. Но когда поняла, по коже пробежал холодок.

Он гладил меня одной рукой. А второй снимал на телефон.

Экран был направлен на меня — на моё тело, на задранный подол сорочки, на его пальцы, оттягивающие кружево. Роман так сосредоточился на роли оператора, что даже не заметил моего пробуждения. Его лицо было спокойным, почти деловым.

— Что ты делаешь? — спросила я, даже не пытаясь скрыть резкости в голосе.

Его брови удивлённо поползли вверх. Он перевёл взгляд на меня, но руку не убрал. И телефон не опустил.

— Снимаю сонную тебя на видео. Для семейного архива. Получается очень красиво.

Он говорил, продолжая свои движения, будто ничего не случилось. Будто телефон в его руке был чем-то само собой разумеющимся.

Я раздражённо сбросила его руку и села, поправляя сорочку.

— Вначале ты должен был спросить у меня согласие на всё это.

Он холодно улыбнулся. Не так, как улыбался в последнее время, — эта улыбка была старой, из первых недель знакомства, когда он ещё не притворялся мягче, чем есть.

— Я думал, замужество даёт некоторые привилегии. Тебе не кажется? Ты, видимо, не успела перестроиться. Свадьба была слишком стремительной. — Он сделал паузу, и его голос стал жёстче. — Или ты думаешь, я солью видео своей жены в интернет? Поделюсь им с друзьями?

Его раздражение росло, и я снова почувствовала укол вины — острый, знакомый, уже почти привычный. Может, и правда перегибаю? Может, это действительно нормально между мужем и женой?

— Тебя это заводит? — спросила я тише, глядя на телефон в его руке.

Он смущённо улыбнулся — совсем другой улыбкой, почти мальчишеской. И от этого перехода стало ещё тревожнее.

— Есть такое. Всегда мечтал это проделать. Но, как ты понимаешь, мало какая девушка согласится. Для этого нужен определённый уровень доверия. Я думал, между нами он есть.