Брак Вераники

Мори Сан

Брак Вераники

Пролог

“Лёд не может быть теплым.

Да, но иногда он обжигает как огонь.”

Руки, что ласкали словно прибой, могут сжаться так сильно на твоём горле, что воздух станет песком. А хрип, что ты издашь, вызовет лишь улыбку.

Он знал, кто я. Я не знала, кто он. Вот и все. В этом вся проблема. Моя проблема.

Глава 1

— Почему ты плачешь? Разве я тебя обидел? — Он ласково провел пальцами по русым прядям, выбившимся из-за уха, пригладил их и отстранился, заглядывая в глаза.

— Я счастлива. Не могу сдержать слёз. Мы так быстро пришли к этому, что я до сих пор не верю. Свадьба, гости — всё позади, и теперь мы вместе…

Я огляделась. Гостиная тонула в мягком, чуть золотистом свете, лившемся сквозь высокие окна от пола до потолка.

За стеклом простирался сад — ухоженный, но ещё дикий по краям: кусты белых роз, усыпанные бутонами, мощёная дорожка, убегающая к старой яблоне, и море зелени, уходящей к невысокой каменной ограде.

В воздухе пахло деревом и едва уловимо — моими духами. Я всё ещё не могла поверить, что Роман купил этот дом для нас — так быстро, словно всё было решено задолго до того, как я сказала «да».

— Я ещё не показал тебе главный свадебный подарок, — он прищурился, и в уголках глаз собрались лёгкие морщинки. Улыбка вышла мягкой, но что-то в ней — или в том, как медленно он растягивал слова, — заставило меня замереть.

— Ну же, не тяни!

Я схватила его за руку, приплясывая на месте от нетерпения. Пальцы сжались на его запястье — тёплом, знакомом. Он чуть качнулся вперёд от моего рывка, но не сдвинулся с места, только тихо засмеялся.

— Второй этаж. Дверь в конце коридора.

— Ты не пойдёшь со мной? — Я удивилась искренне. Даже руку его выпустила.

— Я устал. Посижу внизу.

Он уже отворачивался, стягивая с плеч пиджак — медленно, будто тот весил целую тонну. Я проводила его взглядом до кресла у окна, чувствуя, как возбуждение мешается с крошечным, ещё не оформившимся в мысль уколом. А потом сорвалась к лестнице — босиком, пока ступени не отозвались глухим деревом под пятками.

Я замерла перед дверью, прижав ладонь к деревянной филёнке — та оказалась прохладной, чуть шершавой. Зачем-то закрыла глаза. Попыталась представить, что ждёт за ней. Сердце колотилось где-то в горле, а воображение рисовало то одно, то другое: зеркальную комнату, гардеробную, залитую светом спальню с огромной кроватью. Я глубоко вдохнула и резко, не позволяя себе больше медлить, нажала на ручку.

Дверь распахнулась.

Мастерская. Белые стены, залитые мягким северным светом из мансардного окна. Два мольберта — один большой, второй поменьше, у стены. Чистые холсты, стопка грунтованных досок, наборы масляных красок, акварель в кюветах, пастель, графитные карандаши в жестяной банке. Банки с кистями — колонок, белка, щетина, веерные, круглые, плоские. Всё новое, нетронутое, ждущее.

А на деревянном столе у окна стояла ваза. Стеклянная, пузатая, а в ней — шесть ярко-оранжевых апельсинов с глянцевой, чуть пупырчатой кожурой.

Я замерла на пороге, чувствуя, как горячая волна поднимается от груди к лицу. Конечно. Он запомнил. Одно из первых свиданий у меня дома. Я тогда ещё жила в съёмной двушке с вечно скрипящими половицами. Он пришёл к семи, а я, как дура, уже битый час расставляла натюрморт на кухонном столе — та самая ваза, те самые апельсины.

«Сиди так, — сказала я, усаживая его напротив. — Не двигайся». Он не двигался почти час. Сидел и смотрел, как я рисую его быстрыми, жадными мазками: тень от скулы, свет на переносице, апельсины на переднем плане — яркие, как маленькие солнца. Смотрел так, что у меня дрожали пальцы.

А потом он поднялся, подошёл ко мне сзади, и этюдник был забыт. Я даже не поняла, как оказалась сидящей на краю того самого кухонного стола.

Его ладони под моей футболкой, мои пятки на его пояснице. Стол скрипнул, дёрнулся под нами, и стеклянная ваза с глухим звоном опрокинулась — апельсины покатились по полу, разбегаясь в разные стороны, как оранжевые бильярдные шары.

Один закатился под табурет, другой — к плинтусу. Я засмеялась прямо в его поцелуй, а он даже не посмотрел вниз. Только пробормотал что-то низкое, с хрипотцой, и прижал меня крепче, сгребая мои волосы в кулак.

Теперь другая ваза. Другая комната. Другой дом.

Я стояла в новой мастерской, смотрела на апельсины и чувствовала, как прошлое дышит в затылок — тепло и немного страшно. Он помнил всё. И это было похоже на подарок. Или на предупреждение.

Я сбежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку — сердце колотилось от восторга, хотелось кинуться ему на шею, зацеловать, выдохнуть тысячу «спасибо» в тёплую кожу. Я уже представляла, как он засмеётся, как подхватит меня, как...

И замерла на последней ступени.

Он сидел в кресле у окна. В пальцах — бокал с коньяком, янтарная жидкость едва колыхалась. Но не это меня остановило. Его глаза — прищуренные, холодные, чужие. Лицо казалось высеченным из камня: желваки проступили, челюсть сжата, взгляд направлен куда-то сквозь стену. Я не узнавала его. Совсем.

Внутри что-то сжалось — быстро, резко, как захлопнувшаяся дверь. Мелькнула мысль, которую я гнала от себя все эти недели: три месяца. Всего три месяца. Не поспешила ли я?

А потом он обернулся.

Увидел меня — и лицо преобразилось мгновенно. Холод растаял, как не было. Глаза потеплели, улыбка тронула губы — та самая, от которой у меня всегда подгибались колени. Он похлопал ладонью по своему бедру, приглашая.

Я выдохнула — кажется, только сейчас заметила, что не дышала всё это время, — пересекла комнату и опустилась на его колени. Его руки сомкнулись на моей талии, мои — на его плечах. И когда наши губы встретились, тревога отступила.

Глава 2

Я не слышала, как он ушёл. Просто проснулась — и половина кровати уже была холодной. Одеяло с его стороны откинуто, на подушке — едва заметная вмятина. Ни записки, ни звука шагов, ни хлопка входной двери. Он умел исчезать бесшумно.

Мобильник завибрировал на тумбочке. Я нащупала его вслепую.

— Ты ещё спишь? — голос Марины звучал бодро, даже слишком для десяти утра. — Мы же договаривались! Я хочу видеть этот твой особняк.

Точно. Сегодня. Она предупреждала ещё на свадьбе. Я села в постели, прогоняя остатки сна.

— Дай мне полчаса.

Через пятнадцать минут я уже стояла на кухне, обхватив ладонями горячую кружку. Кофе пах орехами и кардамоном — видимо, Роман купил хороший сорт. Я обвела взглядом пространство и вдруг засмеялась вслух. Эта кухня была больше, чем вся моя прошлая квартира.

Взгляд упал на пустую вазу в центре обеденного стола — простую, из прозрачного стекла, без единого украшения. Надо бы нарезать цветов в саду и поставить в неё. Там как раз цвели гортензии — пышные, кремово-розовые, тяжёлые от утренней росы. Комната сразу станет живой.

Марина должна была прийти с минуты на минуту. Я допила кофе и улыбнулась.

Подруга ворвалась в дом как летний ураган — шумная, стремительная, с горящими глазами. Рядом с ней я всегда чувствовала себя чуть бледнее, чуть тише, и дело было не только в характере. Она — жгучая брюнетка с карими, почти чёрными глазами, смуглой кожей и вечной улыбкой на пол-лица. А я — бледная, русая, с голубыми глазами, которые она называла «фарфоровыми». Мы стояли в прихожей, и зеркало напротив отражало нас обеих — контраст настолько резкий, что хотелось рассмеяться.

— Ну показывай! — потребовала она, сбрасывая босоножки.

Я не успевала. Марина оббегала комнату за комнатой с такой скоростью, будто боялась, что дом исчезнет. Гостиная вызвала у неё приглушённый восторженный стон, лестница — комментарий про «чёртовый дворец», а когда она заглянула в мою мастерскую, то просто замерла на пороге и выдохнула:

— Твою ж...

— Ага, — только и сказала я.

На кухне она наконец остановилась. Оперлась ладонями о мраморный остров, обвела взглядом шкафы, окно в сад, гортензии за стеклом, и вынесла вердикт:

— Вероника, ты сорвала джекпот.

Я смутилась. Отвела взгляд, провела пальцем по краю кружки. Фраза резанула, хоть я и понимала, что Марина не со зла.

— Я вышла за него не из-за денег, Марин. Я люблю его. Правда люблю.

Марина склонила голову набок, прищурилась — точь-в-точь как в студенчестве, когда я несла какую-нибудь чушь, — и улыбнулась тепло, но с хитрецой.

— Тогда это двойной джекпот, подруга. Любовь и особняк. Бывает же такое.

Она засмеялась, и я за ней — чуть тише, но искренне. А в груди всё равно остался крошечный холодок. Не из-за её слов. Просто я вдруг вспомнила вчерашний взгляд Романа — прищуренный, мрачный, чужой. И улыбка вышла чуть бледнее, чем хотелось.

Но Марина уже не смотрела на меня. Она разглядывала пустую вазу на столе.

— Слушай, а давай цветов нарежем? Вон их сколько в саду. Будет чем заняться.

Я кивнула, допила остывший кофе и повела её к задней двери, радуясь, что можно больше не говорить о деньгах, свадьбе и о том, как быстро всё случилось.

Наши мысли, как всегда, совпали. Стоило мне подумать про цветы — и вот Марина говорит о том же. Какими бы разными мы ни были, наши мысли отражались друг в друге, как деревья в гладкой воде озера. Я усмехнулась про себя и, не найдя садовых ножниц, прихватила со стола огромный кухонный нож. Тяжёлый, с широким лезвием — для разделки мяса, а не для цветов, но не хотелось тратить время на поиски.

Мы вышли в сад через заднюю дверь. Утренняя роса ещё не высохла, трава блестела под солнцем, и через несколько шагов Марина начала ворчать.

— Я, конечно, понимаю, что сад только ваш, но это просто джунгли, — она приподняла подол лёгкого платья, брезгливо оглядывая мокрые босоножки. — Я обута, между прочим, не для ботаники. У меня ноги уже совсем промокли. И подошва скользит постоянно, я сейчас грохнусь.

Я шла босиком. Трава щекотала ступни, земля была прохладной и влажной, и я вдруг почувствовала себя ребёнком — маленькой Вероникой, которая бегала по бабушкиной даче, не думая о том, что платье испачкается, а волосы растреплются. Только вместо бабушкиной дачи — особняк. И вместо детства — замужество, в которое я до сих пор не могла поверить.

Марина оступилась на скользкой подошве, взмахнула руками и ухватилась за моё плечо.

— Вот видишь! — возмутилась она. — Никакого ухода. Наймите садовника.

Я обернулась на дом. Окна блестели под солнцем, и за одним из них — тёмным, на втором этаже — мне на секунду почудилось движение. Но это был всего лишь блик.

— Обязательно, — сказала я, сжимая нож и направляясь к цветам. — Я обязательно приведу сад в порядок, безо всяких садовников.

Я шагнула к кухонному окну, возле которого цвели приглянувшиеся мне розовые гортензии. Не поморщившись, пробралась босиком по холодным от росы сорнякам к самому отливу — мокрые стебли хлестали по щиколоткам, но я почти не замечала. И тут же замерла.

Увиденное выбило из головы всё.

Сломанные ветви. Тяжёлый, вдавленный след — рифлёная подошва, слишком крупная для женской ноги, слишком глубокая. Следы свежие, ночные: земля ещё не подсохла, края не осыпались. Примятая трава не успела распрямиться. И цветы — сломанные, лежали тут же, в грязи. Совсем ещё живые, не завяли, соцветия влажно поблёскивали, будто их смяли только что.

Я стояла и рассматривала, чувствуя, как холод от земли поднимается выше — к коленям, к животу, к горлу.

Вытоптанная площадка — полукруговая, прямо под окном. Кто-то стоял здесь. Долго. Может, вжимался лицом в стекло, прикрывая ладонью дыхание. Но как он пробрался? Я обернулась, обвела взглядом сад, и внутри всё сжалось: больше нигде не было видно следов. Ни примятой травы, ни сломанных веток на подходе. Только эта площадка, словно человек упал с неба прямо под окно и так же бесследно исчез.

Я перехватила нож покрепче. Пальцы заледенели. Гортензии, которые я хотела срезать, качнулись от ветра, и одна из них коснулась моего запястья — холодная, мокрая, почти как мёртвая кожа. Я отдёрнула руку.

— Вероника! Ты там что, уснула? — голос Марины донёсся откуда-то из-за поворота сада.

Я не ответила. Просто смотрела на следы и думала о том, что Роман ночью не выходил из спальни. Я не слышала шагов. Я вообще ничего не слышала.

— Тут следы, — сказала я, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, будто сад приглушал звуки. — Кто-то стоял под окном. Иди сюда, посмотри.

— Не пойду, — отозвалась Марина откуда-то со стороны дорожки. — Может, рабочие топтались. Может, нужно было что-то починить. Или Рома твой перед работой подходил, заглянуть на кухню. Режь цветы и возвращайся. У меня уже ноги замёрзли, а там полно мокрой травы.

Я нахмурилась и снова опустила взгляд на вдавленный след. Рифлёный отпечаток подошвы — чёткий, глубокий, совсем не похожий на тот след, что оставляют туфли.

— Рома носит туфли на работу, — проговорила я тихо, скорее себе, чем ей. — А здесь ботинки.

Марина не ответила. Может, не расслышала. А может, ей было всё равно.

Я уже собиралась выпрямиться, когда заметила его — скомканный оранжевый листок стикера, почти втоптанный в землю у самого отлива. Мокрый, полупрозрачный от влаги, он покрылся грязью, и я прошла бы мимо, если бы не всматривалась так внимательно. Я наклонилась, подняла его двумя пальцами, стараясь не порвать. Осторожно, почти не дыша, принялась расправлять — мокрая бумага тянулась и грозилась расползтись, но мне удалось развернуть листок целиком.

Он был пуст. Ни буквы, ни цифры, ни намёка на чей-то почерк.

Я перевернула его, поднесла ближе к глазам — может, след от ручки, вдавленная линия? Ничего. Просто оранжевый квадратик, попавший под чужой ботинок.

— Вероника! — голос Марины врезался в тишину. — Ты там корни пускаешь?

Я сунула стикер в карман, подобрала с земли нож и срезала три ближайшие ветки — быстро, почти зло. Соцветия тяжело легли в ладонь, и вода с них закапала на голые ступни.

— Иду, — крикнула я, разворачиваясь на голос.

Мы сидели на кухне, и пар от горячего кофе поднимался к высокому потолку. Цветы уже стояли в вазе — пышные, источающие тонкий аромат, замершие. Марина наконец согрелась, обхватив кружку обеими ладонями, и смотрела на меня с тем самым прищуром, который не предвещал ничего хорошего.

— Слушай, а над чем ты сейчас работаешь? — спросила она. — У тебя же до свадьбы был тот проект, лофт на Патриарших. Сдали?

Я покачала головой и отпила глоток, прежде чем ответить.

— Я пока не беру новые проекты. Роман попросил взять паузу на пару месяцев. Чтобы после свадьбы больше времени проводить с ним.

Повисла тишина. Марина поставила кружку на стол — слишком аккуратно, как ставят, когда хочется стукнуть.

— То есть ты сидишь дома, пока он на работе? — уточнила она ровным голосом.

— Марин…

— Вероника, ты знаешь, как тяжело искать новых клиентов после таких простоев. У тебя только-только заработало сарафанное радио. Ты полгода без выходных пахала, чтобы пошли нормальные заказы. А теперь — что? Берёшь паузу, потому что муж попросил?

— Он хочет побыть вместе, — я понимала, что повторяюсь, и голос звучал всё менее убедительно.

— Милая моя, — Марина подалась вперёд, и карие глаза полыхнули, — он сам сегодня ушёл на работу. В восемь утра, если я правильно понимаю. А ты должна сидеть и ждать его до вечера, попутно теряя клиентов? Зачем тебе рисковать карьерой ради того, что он даже не разделяет с тобой?

Я молчала. Возразить было нечего — в её словах звенела та самая неприятная правда, которую я гнала от себя. Но где-то на краю сознания шевельнулась мысль, которую я никогда не произнесу вслух: «Тебе хорошо, Марин. Ты никого не любишь. Вот влюбишься — поймёшь».

Мысль была колючей и несправедливой, но я за неё зацепилась. Потому что иначе пришлось бы признать, что Роман просит от меня слишком многого.

Я перевела взгляд на извилистые узоры камня столешницы и пожала плечами.

— Я подумаю над этим, — сказала я вслух.

Марина выдохнула, явно недовольная таким уклончивым ответом, но продолжать не стала.

День прошёл в приятных, почти медитативных заботах — из тех, что не требуют думать, а просто занимают руки. Я разбирала коробки с вещами, раскладывала одежду в гардеробной, попутно удивляясь, сколько у меня, оказывается, ненужного. Вышла в сад — уже без ножа, просто подышать — и незаметно для себя прополола кусок клумбы у задней двери, выдирая мокрые сорняки, пока пальцы не заныли от холода. Потом долго лежала в ванне, глядя, как пар оседает каплями на высоком потолке, и думала о новой картине. Ближе к вечеру приготовила ужин: стейки, салат, бутылку красного — он любил красное. На плите тихо булькал соус, и кухня пахла розмарином и мясом.

К пяти я села у окна и стала ждать.

В шесть ожидание сделалось почти магическим — осязаемым, вязким, как нагретый воздух перед грозой. Я без конца поправляла волосы: убирала за ухо, распускала, снова убирала. Подошла к столу и проверила, как лежат приборы, — ровно ли, на одинаковом ли расстоянии от тарелок. Добавила салфетки. Тканевые, серые, в тон скатерти. Переставила вазу с гортензиями на полметра левее. Потом вернула обратно.

В семь я начала считать. Достала телефон, открыла карту, проложила маршрут от его офиса до дома. Пятнадцать километров. Со всеми светофорами, пробками и ожиданием на перекрёстках выходило не больше получаса. Тридцать минут. Ну, сорок, если он заезжал за чем-нибудь.

Я отложила телефон и сказала себе: такие деньги не заработаешь с восьми до пяти. Он просто задержался из-за дел. У него важная должность, много встреч, звонков, решений. Ему нельзя просто встать и уйти в пять. Я это понимала. Правда, понимала.

Ближе к восьми за окном сгустились сумерки. Соус на плите застыл, я давно выключила конфорку. Свет в гостиной горел, и от этого окна превратились в чёрные зеркала, в которых я видела только себя — женщину с голубыми глазами и слишком прямой спиной, сидящую за накрытым столом в пустом доме.

Воображение сделало своё дело. Сперва мелькнула картинка: скорая на обочине, мигалки, искореженный капот. Я зажмурилась, прогоняя её. Потом другая: телефонный звонок, незнакомый голос, осторожный, поставленный — такие голоса бывают только у тех, кто сообщает плохие новости. «Соболезнуем, но...»

Я встала резко, едва не опрокинув стул. Сердце бухало где-то в висках. Схватила телефон, проверила экран — ни пропущенных, ни сообщений. Тишина.

Тогда я набрала ему сама.

Вопреки нашему уговору. Не звонить на работу — так мы договорились ещё когда только встречались. Тогда я тоже работала, и работала много: проекты, заказчики, бесконечные правки по ночам. Звонки отвлекали, казались чем-то излишним, почти навязчивым. Мы оба так считали. И я сама дала этому правилу зелёный свет — легко, без колебаний, уверенная, что мне оно никогда не помешает.

Сейчас я пожалела об этом так остро, что перехватило дыхание.

Гудки шли один за другим — длинные, ровные, безразличные. Я стояла у окна, вглядываясь в тёмный сад, и мысленно умоляла его поднять трубку. Ну же. Ответь. Скажи, что задержался. Что пробки. Что забыл предупредить. Что угодно.

На четвёртом гудке — сброс.

Я опустила телефон и уставилась на погасший экран. Внутри что-то оборвалось — тонко, почти беззвучно. И в ту же секунду за окном послышался шорох шин по гравию. Знакомый, мягкий хруст.

Я положила мобильный на стол и выдохнула — шумно, с облегчением, почти со стоном. Фары скользнули по стене гостиной, высветили край стола, цветы в вазе, мои босые ступни на прохладном полу. Хлопнула дверца машины. Потом — шаги по дорожке.

Я подошла к зеркалу в прихожей, поправила волосы — уже, наверное, в сотый раз за вечер — и заставила себя улыбнуться. Чтобы он не увидел. Чтобы не спросил, почему я выгляжу так, будто последний час умирала от страха.

Глава 3

Дверь распахнулась, и он вошёл — с порога, шумный, улыбающийся, с огромным букетом белых пионов в одной руке. От него пахло улицей, прохладой и чем-то неуловимо чужим — то ли чужим офисом, то ли чужими духами. Он сразу шагнул ко мне, но уже через секунду его улыбка чуть дрогнула.

— Что с лицом? — спросил он, вглядываясь. — Ты какая-то…

— Какая? — я улыбнулась, хотя щёки уже занемели от этой улыбки за вечер.

— Натянутая. — Он сунул мне букет в руки, и пионы пахнули густо, сладко, почти тошнотворно. — Я задержался. Прости, маленькая. Разгребал дела, которые накопились за свадьбу. Ты же знаешь, меня не было почти неделю.

Я кивнула. Всё звучало разумно. Даже слишком.

Он уже снимал пиджак и вдруг замер, заметив на кухонном столе две кофейные чашки — мою и Маринину. Потом перевёл взгляд на вазу с гортензиями, которых утром ещё не было.

— У нас кто-то был? — спросил он, и голос прозвучал легко, почти рассеянно, но я слишком хорошо его знала, чтобы не заметить: он удивился.

— Марина заезжала. Посмотреть дом.

— Марина? — он приподнял бровь. — Так скоро после свадьбы? Мы ведь всего ничего женаты. Я думал, мы договорились, что первое время — только мы вдвоём.

— Она просто хотела увидеть, как мы устроились. Это же Марина.

Он прошёл к столу, взял одну из чашек — пустую, — покрутил в пальцах, поставил обратно.

— И о чём вы говорили? — спросил он, глядя не на меня, а на вазу, словно сетуя,что ее занимают не его пионы, а жалких три ветки из сада. — Наверняка обсуждали дом. И меня. И то, как тебе здесь живётся.

Я пожала плечами, стараясь, чтобы голос оставался ровным.

— Дом. Сад. Мои проекты. Она поинтересовалась, над чем я сейчас работаю.

— А ты?

— Я сказала, что взяла паузу. Что ты попросил.

Он усмехнулся — коротко, без веселья.

— И что Марина? Осудила?

Я промолчала, и этого молчания хватило. Роман подошёл ко мне и взял за плечи.

— Послушай, — сказал он мягко, — я не хочу, чтобы ты чувствовала себя запертой. Но Марина… У неё никого нет, а ты теперь замужем. Она боится, что ты станешь уделять ей меньше внимания, и поэтому цепляется. А я... я просто хотел, чтобы ты отдохнула. Перевела дух после всех проектов и этой безумной подготовки к свадьбе. Чтобы ты встречала меня дома полная сил и весёлая, а не уставшая после работы. Разве это плохо?

Я хотела возразить — про то, как почувствовала себя домашним питомцем в ожидании хозяина , — но его ладони были тёплыми и тяжёлыми, а слова ложились гладко, как галька в ладони. И я сказала не то, что собиралась.

— Ром, Марина права. Мне не стоит сидеть дома и ждать тебя. Ты работаешь, я — нет. Это странно. Я теряю клиентов, а ты… ты просто работаешь. Как сегодня. И, наверное, завтра. И послезавтра.

Он помолчал. Прошёлся пальцами по моим плечам — всё ещё мягко, но так, что не вырваться.

— Ты хочешь вернуться к проектам?

— Я хочу не сходить с ума, пока тебя нет.

Он смотрел на меня несколько секунд, и в его глазах мелькнуло что-то — не раздражение, скорее, расчёт. А потом улыбнулся.

— Хорошо. Если для тебя это важно — возвращайся. Только не сразу. Отдохни хотя бы неделю. Идёт?

Я кивнула. Он поцеловал меня в лоб и ушёл наверх переодеваться, а я осталась в прихожей, прижимая к груди пионы и понимая, что так и не сказала ему про следы под окном. Просто не успела.

Я поставила тарелку в микроволновку. Та загудела, завертелась, а я подошла к окну, чтобы задёрнуть шторы. Сумерки за окном сгустились почти до черноты, и кухня отражалась в нём, как в мутном зеркале: я сама — бледное пятно, позади — жёлтый свет ламп, пар над чайником.

И тут сердце ухнуло в пятки.

За стеклом, в нескольких сантиметрах от моего лица, стоял силуэт. Чёрный, плотный, с головой и плечами. Слишком близко, чтобы померещилось. Слишком реальный.

Я отшатнулась. Воздух застрял в горле. А потом внутри что-то взорвалось — не страх, а злость. Ну уж нет. Это уже слишком.

Я пулей вылетела в прихожую, босиком, не помня себя. Входная дверь грохнула о стену. Холодный воздух обжёг щёки, гравий впился в голые пятки, но я неслась, не чувствуя боли. За угол дома, по мокрой траве, прямо к кухонному окну.