Брак Вераники

Остановилась.

Никого. Только ветер качнул ветку гортензии, и та мазнула по стеклу, по тому самому месту, где только что стоял он. На земле — уже знакомый вытоптанный полукруг. И в центре него — ярко-оранжевый стикер. Свежий. Сухой. Его не было здесь днём.

Я наклонилась, схватила его. На этот раз он не был пуст. Чёрным маркером, неровным, будто второпях, почерком было выведено одно слово:

«Беги».

Я выпрямилась, сжимая листок в кулаке. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Я резко обернулась, вглядываясь в сгустившуюся тьму сада. Кусты, яблоня, каменная ограда. Ни движения, ни шагов, ни хруста веток. Тишина — глубокая, вязкая, как вода.

Где-то в доме хлопнула дверь — кажется, Роман спустился из спальни. Я вздрогнула и, не думая больше ни секунды, сунула стикер в карман. Туда же, где до сих пор лежал первый, пустой.

И пошла обратно. Медленно. Стараясь дышать ровно.

Я зашла в кухню, всё ещё чувствуя, как колотится сердце, и с порога столкнулась с мужем. Он стоял, опершись бедром о столешницу, и медленно вытирал руки полотенцем. Видимо, спустился сразу после душа: влажные волосы потемнели, футболка прилипла к плечам. Взгляд скользнул по мне — растрёпанной, босой, с грязными пятками — и остановился на моих глазах.

— Зачем ты ходила на улицу? — спросил он. Голос прозвучал спокойно, но полотенце замерло в руках.

Я перевела дыхание. Воздух ещё холодил горло после уличной сырости.

— Происходит что-то странное. — Я сглотнула. — Я не успела тебе рассказать. Ночью под окном кто-то топтался. Я видела следы утром. А сейчас… — Я кивнула на тёмное стекло. — Он снова там стоял. Смотрел. Я выбежала, но он уже скрылся.

Роман вдохнул — глубоко, размеренно — и покачал головой. Не так, как качают, услышав пугающую новость. Скорее как человек, который вспомнил что-то досадное, но не страшное. Он отложил полотенце на столешницу и шагнул ко мне, кладя ладони мне на плечи.

— Я совсем забыл, — проговорил он с лёгкой усмешкой, будто извиняясь за пустяк. — Я должен был тебе рассказать раньше. Просто вылетело из головы — столько всего навалилось со свадьбой.

Я нахмурилась.

— Рассказать о чём?

— При покупке дома прежние хозяева предупреждали. — Он чуть сжал мои плечи, то ли успокаивая, то ли удерживая. — У соседей сын болен. Аутизм.

— Аутизм не болезнь, — машинально поправила я.

Он моргнул. Чуть склонил голову набок.

— Да, конечно. Расстройство. Синдром. Неважно. — Он отпустил меня и отошёл к столу, взял бутылку вина, которую я открыла для ужина, налил себе в бокал. — Ему нравится этот сад. Он постоянно сюда пролазит. Увлекается насекомыми или вроде того. Ты же видела — сад неухоженный, дикий. Для него это целый заповедник.

Я молчала, переваривая. Соседский мальчик. Аутизм. Сад. В голове крутилась картинка: силуэт за стеклом, плотный, высокий, совсем не детский. Но я не успела его толком разглядеть.

— Прежним хозяевам он не мешал, — продолжал Роман, делая глоток. — Тут жила пожилая супружеская пара. Они привыкли. Но они сказали, что, если мальчик будет доставлять неудобства, можно просто поговорить с его матерью. Без скандала, без полиции. По-человечески.

Он произнёс это так просто, так обыденно, что на секунду мне стало стыдно за свою панику. Правда. Мальчик. Ночью. Под окном. Но ведь мальчик.

— Почему ты не сказал мне раньше? — спросила я тихо.

— Забыл, — он развёл руками. — Честное слово, Ника. Дом, свадьба, переезд. Вылетело. Прости.

Я посмотрела на тёмное окно. Стекло уже не отражало ни силуэта, ни движения — только я, Роман с бокалом вина и кухня, залитая тёплым светом. В микроволновке звякнул таймер. Ужин разогрелся.

— Ты хочешь, чтобы я поговорила с его матерью? — спросила я.

Роман подошёл, протянул мне бокал — свой, с недопитым глотком, — и улыбнулся уголком губ.

— Я хочу, чтобы ты не боялась. Это просто соседский мальчик. Он не опасен. А если тебе будет спокойнее — да, поговори с ней. Или давай сходим вместе.

Он притянул меня за плечи и поцеловал в висок — тепло, почти невесомо. Я прижалась лицом к его футболке. От неё пахло гелем для душа, домом, им. И на секунду я почти поверила.

Почти.

Потому что в кармане у меня лежали два оранжевых стикера. Один — пустой. И второй — со словом, которое не пишут соседские мальчики, увлечённые насекомыми.

Ужин прошёл прекрасно. Даже удивительно — после всего, что случилось за день.

Роман много шутил: рассказывал про коллегу, который перепутал важные документы и отправил клиенту черновик с пометкой «чушь какая-то» вместо финальной версии. Я смеялась в голос, запрокидывая голову, и на секунду поймала себя на мысли, что впервые за день по-настоящему расслабилась. Он тоже хохотал — низко, раскатисто, и в эти минуты казался совсем простым, домашним, своим.

Потом он внимательно выслушал мои идеи по саду. Я показывала в окно, размахивала руками, объясняя, где посадить лаванду, где проложить дорожку из гравия к яблоне, а где поставить скамейку-качели — я видела такую в журнале и влюбилась. Он кивал, задавал уточняющие вопросы, даже полез в телефон за фотографиями, и я вдруг осознала, что говорю «мы»: «мы посадим», «мы сделаем», «у нас будет». И от этого становилось тепло.

Когда тарелки опустели, а вино в бокалах согрелось до комнатной температуры, он вдруг поднялся, обошёл стол и одним движением подхватил меня на руки. Я взвизгнула от неожиданности.

— Ром! Отпусти!

— Ни за что.

Я болтала ногами и делала вид, что вырываюсь, но смех мешал, а его руки держали крепко и бережно. Он понёс меня к лестнице, а я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая запах его кожи.

В спальне горел мягкий, приглушённый свет ночника. Он опустил меня на кровать — не бросил, а именно опустил, как хрупкую вещь, — и навис сверху, упираясь локтями по обе стороны от моей головы. Несколько секунд просто смотрел. Его пальцы прошлись по моей скуле, заправили прядь за ухо, скользнули ниже — по шее, ключице, плечу. Медленно, изучающе, словно он хотел запомнить каждый сантиметр заново.

Я прикрыла глаза.

Он раздевал меня неторопливо: сперва бретелька сарафана, потом вторая. Ткань соскользнула вниз, и его губы прошли по тому же пути, что до этого — пальцы. Плечо. Ключица. Ямка у горла, где бился пульс. Я выгнулась ему навстречу, и он тихо засмеялся в мою кожу — тёплым дыханием, щекотным и пьянящим.

Всё, что он делал, было наполнено вниманием. Каждое движение — неспешное, выверенное, подстроенное под мой вздох и выдох. Когда становилось слишком остро — он отстранялся на секунду. Когда я тянулась к нему — он отзывался сразу, без игры, без мучительных пауз. Он знал, что мне нужно. Всегда знал.

В какой-то момент я перестала понимать, где кончается моё тело и начинается его. Только жар, только ритм, только его голос — низкий, хрипловатый, повторяющий моё имя снова и снова.

А после, когда всё схлынуло и я лежала, прижавшись щекой к его влажной груди, он накрыл нас обоих одеялом и провёл ладонью по моим волосам — медленно, размеренно, от макушки к лопаткам. Я почти уплыла в сон, когда услышала его шёпот:

— Ты моя. Вся. Целиком.

Я не ответила. Только прижалась теснее.

И уже засыпая, подумала о том, что в кармане моего халата, забытого внизу, лежат два оранжевых стикера. Но эта мысль была далёкой, приглушённой, почти нереальной. Как следы под окном. Как слово «беги». Как всё, что не имело значения, пока его руки обнимали меня, а сердце стучало так близко.

Я заснула.

Глава 4

Земля не отпускала. Влажная, вязкая, она дышала холодом и жадно всасывала босые ступни — каждый шаг давался с трудом, будто сад не хотел меня выпускать. Кусты тянулись ко мне, царапали плечи колючими ветками, цеплялись за подол сорочки. Трава оплетала лодыжки, длинные стебли змеились по щиколоткам, влажные и цепкие, как пальцы.

Я остановилась и медленно, боясь увидеть то, что не хотела бы увидеть, огляделась.

Сад. Но не тот — не утренний, залитый солнцем, с пушистыми соцветиями и запахом свежей травы. Этот сад был другим: чужим, мрачным, утонувшим в густой, почти осязаемой темноте. Даже цветы — те самые гортензии, что я срезала утром, — теперь казались бледными, размытыми лицами, застывшими в немом крике. Они смотрели. Все они смотрели. А каменные столбы ограды высились за ними, как надгробия — неровные, замшелые, вросшие в землю.

Я обернулась к дому, ища спасения.

Окна были слепы. Чёрные, без единого отблеска, без искры света — словно дом умер. Или уснул таким глубоким сном, из которого не добудиться. Я не помнила, как здесь оказалась. Не помнила, зачем вышла. Последнее, что осталось в памяти, — тёплое одеяло, его руки, его дыхание на моём затылке. А теперь — это. Холод. Ночь. Чужой сад.

Панический ужас ударил не сразу — сперва он подкрался, как ледяная вода, поднимающаяся от щиколоток к животу. Задрожали пальцы — мелко, противно, не слушаясь меня. Живот стянуло ледяной петлёй. Дыхание сбилось, стало коротким и рваным. А потом ужас накрыл целиком — горячей, слепой волной, от которой внутри всё оборвалось и покатилось в пропасть.

Я бросилась бежать.

К крыльцу. К спасительному крыльцу, белому в любой темноте. Ноги не слушались, подкашивались, скользили по мокрой траве. Сорочка намокла, прилипла к бёдрам, мешала бежать. Ветки хлестали по лицу. Я не чувствовала боли. Только биение сердца в ушах и ледяной воздух, раздирающий горло.

Несколько метров. Ещё немного. Уже видна каменная дорожка. Уже близко.

И тогда на границе сада и двора, прямо на линии, где трава сменялась гравием, передо мной возникла фигура.

Чёрная. Огромная. Без лица.

Широкий капюшон, низко надвинутый на лоб, скрывал даже глаза — только пустота, только тень. Плечи —широкие, развёрнутые, словно у каменного изваяния. Ноги в высоких, грубых ботинках — тех самых, что оставили рифлёный след под кухонным окном, — стояли враскоряку, прочно, неколебимо. Просторные штаны. Худи, поглотившее свет.

Ни дыхания. Ни движения.

Я замерла, будто налетев на невидимую стену. Воздух застыл в лёгких. А фигура не двигалась. Просто стояла. И смотрела из-под капюшона. Я не видела глаз, но знала — смотрела.

Ветер стих. Сад замолчал. Даже трава перестала шевелиться. Только тишина — и чужое присутствие, плотное, как камень, как земля, что всё ещё тянула меня вниз.

Я открыла рот, чтобы закричать, но из горла не вырвалось ни звука.

Фигура медленно, очень медленно подняла руку. Из рукава показалась ладонь — бледная, с длинными пальцами. И протянула ко мне.

— Беги, — произнёс голос. Без интонации.

Я затравленно огляделась. Фигура качнулась и сделала шаг вперёд — тяжёлый, вдавливающий траву. Я развернулась и бросилась бежать вглубь сада. Ветки хлестали по лицу, трава путалась в ногах, а через несколько метров земля предательски скользнула под пяткой, и я рухнула. Удар вышиб дыхание. Я дёрнулась, попыталась подняться и обернулась через плечо.

Чёрные ботинки. Прямо перед лицом. Рифлёная подошва, влажная кожа, тяжёлые носки, вкопанные в грязь.

Он наклонился. Я заелозила по земле, пятки скользили, пальцы ломали мокрую траву, пытаясь найти опору. Но сильные пальцы уже сомкнулись на горле. Рывок вверх — и колени оторвались от земли. Я захрипела, вцепившись в его запястье, но хватка была мертвой. Он поднимал меня, пока босые ступни не нащупали опору, и лишь тогда позволил сделать судорожный, обжигающий вдох.

Не отпуская горла, он толкнул меня назад. Спина впечаталась в ствол — холодная, шершавая кора впилась в лопатки сквозь тонкую ткань сорочки. Я зажмурилась, ожидая: удар, лезвие, новый спазм на горле.

Тишина. Он медлил.

Я открыла глаза — и увидела металлический блеск. Серые. Стальные. Они показались мне знакомыми, но не цветом, а выражением: холодным, оценивающим, чужим. Взглядом, который не сулит пощады.

Я успела почувствовать его дыхание — горячее, близкое, — прежде чем его губы впились в мои. Мозг отключился. Провал. Тишина в голове. И следом, стыдно и невыносимо, — волна возбуждения, тугая, сметающая страх. Его язык проталкивался в мой рот, и я не отстранялась. Хуже — я подалась навстречу, выгибаясь дугой, сама себе пережимая горло его пальцами. Хватка стала туже, воздуха почти не осталось, но тело не просило пощады.

Страх, стыд и желание кипели в груди одним жарким комом. Казалось, одно касание — куда угодно, к животу, к рёбрам — и меня разорвёт на части тут же, у ствола старой яблони.

Он это знал. И не двигался. Только губы, только язык. Только моё собственное горло, зажатое в его ладони.

А потом он отстранился.

Он отступил. Один шаг назад. Второй. Капюшон качнулся, и тьма сомкнулась за ним, поглотив без следа.

Мои губы дрожали. Горячая влага обожгла щёки, и я не сразу поняла, что плачу. Слёзы катились беззвучно, смешиваясь с ночной сыростью на коже. Я медленно, едва переставляя ноги, побрела к дому.

Ступени крыльца встретили холодом. Я поднялась по лестнице, оставляя за собой влажные следы босых ног. На пороге спальни замерла. Внутри горел ночник, и в его мягком, приглушённом свете Роман спал — глубоко, ровно, отвернувшись к стене. Он не слышал, как я вошла. Не слышал ни шагов, ни дыхания, ни тихих всхлипов.

Я легла на кровать прямо так — в мокрой сорочке, с грязными пятками, не заботясь о пледе. Тело гудело от усталости. Я была полностью разбита.

Утром я расскажу ему. Всё. Без подробностей о том, как отвечала на поцелуй. Но он должен знать: по нашему саду разгуливает чужак. Взрослый мужчина в капюшоне. И это вовсе не соседский мальчик. Мы вызовем полицию. И разберёмся наконец со всей этой чертовщиной.

Я закрыла глаза. И уснула быстрее, чем ожидала.

Глава 5

— Вставай, соня. День классный. Выходной, а ты решила дрыхнуть до обеда. Я уже позавтракать успел.

Голос Романа ворвался в сознание — лёгкий, почти певучий. Я с трудом разлепила веки. Солнечный свет заливал спальню, резал глаза, и на его фоне муж казался тёмным силуэтом. Он стоял у кровати с кружкой в руках и улыбался. От него пахло кофе и гелем для душа.

А потом нахлынуло.

Сад. Мокрая трава. Чёрная фигура в капюшоне. Падение. Пальцы на горле. Поцелуй. Я сглотнула, и горло отозвалось глухой болью — не резкой, но ощутимой, как напоминание.

Я перевела взгляд на свою руку, лежащую поверх одеяла. Чистая. Ни травинок, ни земли.

Он ждал ответа, но я не знала, с чего начать. Слова застревали, путались, а он смотрел на меня так беззаботно, что внутри всё сжалось от несоответствия — между его лёгкостью и моей ночью.

— Ром, — я села, придерживая одеяло у груди, — я должна тебе кое-что рассказать. Ночью… Я вышла в сад. Не спрашивай зачем, я не помню. Кажется, мне приснилось что-то, и я пошла проверить… В общем, там был мужчина. В капюшоне. Он преследовал меня. Я побежала, упала. А потом он схватил меня за горло и начал душить.

Улыбка медленно сползла с его лица — как тает лёд, от краёв к середине. Он поставил кружку на тумбочку, не глядя, чуть промахнувшись, и та звякнула о край. Потом сел на кровать. Матрас прогнулся под его весом, и я чуть качнулась в его сторону.

— Нужно вызвать полицию, — закончила я. Голос прозвучал тихо, но твёрдо.

Роман не ответил.

Вместо этого он поднял руку и отвёл прядь волос с моего лица — медленно, осторожно, как смахивают пыль с хрупкой вещи. Пальцы скользнули ниже, приподняли подбородок, и он наклонился к моей шее, разглядывая. Я замерла. Его взгляд был цепким, профессиональным — так врач осматривает пациента, когда ищет гематомы или следы уколов.

Он отпустил подбородок и взял мою левую руку, повернул ладонью вверх, потом вниз. Осмотрел запястье. Локоть. Перешёл на правую. Его движения были быстрыми и точными.

— Что ты делаешь? — выдохнула я, не узнавая собственного голоса.

Он уже откинул одеяло и бегло осмотрел мои колени, голени, щиколотки. Провёл пальцами по пяткам — кожа была чистой, без грязи, без царапин. Я ничего не понимала. Это походило на осмотр, который проводят, когда подозревают… Что? Что я всё выдумала? Что я не падала на землю?

— Ты слышишь, что я говорю? — мой голос дрогнул, но теперь не от страха, а от обиды. — Почему ты молчишь?

Его молчание резало острее слов. Я ждала вспышки гнева, тревоги, чего угодно — только не этого бесстрастного изучения, будто я вещь, которую проверяют на дефекты. Жгучая обида поднялась от груди к горлу, и я почувствовала, как начинают гореть щёки.

— Роман!

Он наконец поднял глаза. И в них мелькнуло что-то странное — не страх за меня, не злость на чужака. Облегчение. Сдержанное, почти незаметное, но я уловила его в том, как разжались его плечи.

— Расскажи мне всё по порядку, — сказал он спокойно. — С самого начала. Только медленно.

— Почему ты пошла в сад? — спросил он. — Ты услышала что-то снаружи?

Его голос звучал ровно, без единой эмоции — ни тревоги, ни сочувствия. Только холодная, методичная интонация. Так спрашивает не муж, а следователь на допросе. Я поёжилась под одеялом.

— Я не помню, как оказалась в саду, — призналась я честно. — Кажется, это был приступ лунатизма.

— Такое случалось раньше? В детстве?

Он задавал вопросы тихо, почти без интонаций, и я отвечала — словно под гипнозом, словно не имела права промолчать.

— Нет. Никогда.

Роман кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд стал острее.

— Что было дальше? Где именно он напал на тебя?

— Я бежала к крыльцу, а он преградил путь. — Я сглотнула. Горло всё ещё саднило при каждом слове. — Я упала, он схватил меня за горло и поднял. Я почти не могла дышать. Он огромный, Ром. Не соседский мальчик. Мужчина.

Взгляд Романа снова опустился на мою шею. Он прищурился, разглядывая, и я заметила, как дрогнули уголки его губ — не то раздражение, не то скепсис.

— Понятно, — протянул он. — А потом?

Я вскинула голову, чувствуя, как жгучая обида снова поднимается от груди к горлу. Он заметил мой рассерженный взгляд и прибавил — чуть мягче, но всё так же сдержанно:

— Не злись. Я просто пытаюсь разобраться.

— Он отпустил меня и ушёл, — продолжила я, сдерживая дрожь в голосе. — А я побежала в дом. Поднялась в спальню и легла. Я была полностью выжата. В каком-то ступоре. У меня не хватило сил даже разбудить тебя и всё рассказать. Прости.

Роман помолчал, глядя на меня в упор. Потом вздохнул и произнёс — спокойно, чуть наставительно:

— Ты забыла упомянуть, что, придя в дом, ты помылась и переоделась. Давай-ка вспоминай по порядку. Не пропуская ничего. Так тебе будет проще рассказать всё полиции.

Я возмущённо тряхнула головой.

— Я не…

И осеклась.

Мой взгляд упал на подол сорочки — белоснежный, без единого пятна. Спустился на чистые колени. Я подняла ладони к лицу, развернула их тыльной стороной — ни песчинки, ни следа травы, ни травинки под ногтями. Чисто. Словно и не было никакого падения. Никакой грязи. Никакой ночи.

Я уставилась на мужа, пытаясь найти объяснение, и внутри всё похолодело.

— Как такое может быть? — прошептала я. — Я не вру, Ром. Я помню, как вошла в дом. Помню грязь на лестнице — следы от моих ног. Я сразу легла. Ничего не смывала. Ничего.

Роман сжал ладонями мои плечи и заглянул в глаза — теперь уже мягко, почти нежно.

— Это был сон, — сказал он тихо.

— Нет! Всё было реально!

Я невольно схватилась за горло, ища подтверждения. Пальцы нащупали тёплую кожу, но там, где должны были остаться следы от хватки, не было ничего. Ни отёка, ни царапин.

— Ты перенервничала, — продолжал он, поглаживая большими пальцами мои плечи. — Свадьба, переезд, новый дом. Всё это навалилось разом. Тебе приснился кошмар — до ужаса реалистичный, да. Но всего лишь сон.

Он немного помолчал, подбирая слова, и я заметила, как изменилось его лицо — теперь оно выражало не скепсис, а виноватую заботу.

— У меня есть знакомый психолог, — сказал он осторожно. — Хочешь, я ему позвоню? Он может посоветовать успокоительное или что-то ещё. Я слишком торопил тебя со свадьбой. Во всём этом есть и моя вина.

Я молчала, глядя на свои чистые ладони. Реальность двоилась. Пальцы до сих пор помнили холод коры и жар его губ. А глаза видели белоснежную ткань.

— Я не сошла с ума, — сказала я глухо.

— Конечно, нет. — Он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Ты просто устала.

И когда он вышел из спальни, я осталась сидеть на кровати — с прямой спиной, с ледяными пальцами и с крошечным, ещё не оформленным в мысль осознанием: ночью на мне была другая сорочка. Не эта.

Он вернулся через минуту со стаканом апельсинового сока, но я уже стояла у окна, кутаясь в халат. Солнце заливало сад — мирный, ухоженный, ни следа ночного кошмара.

— Хочешь, сходим к соседям? — предложил он, протягивая мне стакан. — Поговорим насчёт того мальчика. Он здорово тебя напугал, возможно, этим и спровоцировал твои кошмары.

Я взяла сок, но пить не стала. Просто держала, чувствуя холод стекла.

— Не стоит, — ответила я. — Думаю, я скоро сама разберусь, что здесь происходит. В любом случае я всегда видела взрослого мужчину, а не ребёнка.

Роман нахмурился — не сердито, скорее озадаченно.

— Мы же не знаем, сколько лет сыну соседей. Может, он уже совершеннолетний. Никто не говорил, что это ребёнок. Я думаю, надо сходить и разобраться. Чтобы ты больше не боялась.

Я покачала головой, отставляя нетронутый сок на подоконник.

— Я больше не хочу об этом думать. У тебя выходной впервые за долгое время. Давай просто проведём его вместе.

Он смотрел на меня несколько секунд — изучающе, как утром, когда осматривал шею и руки. Потом выдохнул и улыбнулся уголками губ.

— Ладно, — согласился он. — Ты права. Давай сделаем этот день нашим.

Я прижалась к его плечу и позволила себе расслабиться. Хотя бы на время. Хотя бы до вечера. Потому что в глубине души я уже знала: к соседям я пойду. Одна. Просто не хочу, чтобы он знал об этом.

День мы провели так, как я и хотела: неспешно, вдвоём, без тревожных мыслей. Гуляли по набережной, зашли в книжный, потом обедали на веранде ресторанчика с видом на реку. Роман шутил, был внимателен, и я почти забыла о ночном ужасе. Почти.

Ближе к закату мы остановились у парапета. Снизу, у самой воды, сидел парень с гитарой — совсем молодой, лет восемнадцать, не больше. Тёмные волосы падали на глаза, пальцы нервно перебирали струны, и он играл что-то медленное, чуть фальшивя, но старательно. Я засмотрелась. Не на него — на то, как сосредоточенно он хмурил брови, как прикусывал губу на сложных аккордах. В этом было что-то до боли знакомое: Марина в студенчестве точно так же сидела над конспектами — лохматая, упрямая, с гитарой наперевес после пар. Она тогда всё порывалась научить меня играть, но у меня не хватало терпения.

— Нравится? — спросил Роман.

Я кивнула, не оборачиваясь.

— Иди к нему тогда.

Я повернулась, ожидая улыбки. Она была — уголки губ приподняты, но глаза остались спокойными, слишком спокойными для шутки.

— В смысле? — я усмехнулась, ещё не понимая.

— В прямом. Ты уже несколько минут на него смотришь. Может, хочешь подойти поближе?

Я рассмеялась, ткнула его локтем в бок, сказала что-то про глупую ревность. Он не ответил. Только взгляд метнулся к гитаристу — короткий, цепкий, фиксирующий. Так смотрят не на соперника — на помеху.

Мы пошли дальше, и он сразу заговорил о другом. Я поддерживала разговор, смеялась, кажется, даже шутила в ответ. Но до самого дома я ловила себя на том, что больше не смотрю по сторонам.

Глава 6

К соседям я так и не пошла.

Утром, когда солнце залило спальню и ночные страхи отступили, мне почти удалось убедить себя, что всё случившееся было лишь сном. Так я оправдала всё разом: и ночную беготню босиком, и грязь, которой не оказалось, и — самое стыдное — собственное неадекватное поведение во время насильственного поцелуя. Если это был кошмар, то и возбуждение — всего лишь игра спящего тела, тёмный каприз подсознания, за который не несут ответственности. Так было просто. Так было легче. Я ухватилась за эту мысль обеими руками.