Дорога, которой нет на карте

Только смотрела на воду.

Я прошёл мимо.

И почувствовал снег.

В июле.

Под мостом стояла она.

Девочка поднялась с лавки.

Я понял.

— Не ходи туда.

Она испуганно посмотрела на меня.

— Что?

— Стой здесь.

— Мама сказала ждать.

— Вот и жди.

Она нахмурилась.

— А вы её знаете?

— Кого?

— Тётю.

Я не обернулся.

— Что она делает?

— Смотрит.

Мороженое капнуло ей на сандалию.

— Она сказала, что знает, где мама.

Под рёбрами стало холодно.

Я повернулся.

Женщина смотрела прямо на меня.

И улыбалась.

Не страшно.

Почти тепло.

Ключ в кармане начал нагреваться.

Я схватил девочку за руку.

— Пойдём отсюда.

Она испугалась.

Дёрнулась.

Мужики с удочками обернулись.

— Эй! Ты чего?

Я отпустил её.

И этого хватило.

Девочка побежала.

Не ко мне.

К мосту.

Женщина сделала шаг ей навстречу.

Я рванул следом.

Под ногами хрустнуло стекло.

Кто-то закричал.

Я почти догнал их.

Почти.

Женщина наклонилась к девочке и что-то сказала.

Я услышал только одно слово.

Своё имя.

Или то, что от него осталось.

Мир на секунду стал белым.

Не светлым.

Белым.

Когда зрение вернулось, под мостом никого не было.

Только пустой стаканчик из-под мороженого.

Прошли годы.

Или месяцы.

С моим временем давно стало плохо.

Она появлялась редко.

Но всегда одинаково.

После неё люди исчезали.

Не умирали.

Именно исчезали.

Я возвращался туда, где видел их в последний раз.

В чайных всё так же стояли кружки.

На рынках продавали те же яблоки.

Автобусы приезжали по расписанию.

Только человека больше не было.

Однажды я три дня искал комнату, где жил Самвел.

Помнил лестницу.

Запах жареной картошки.

Рыжую нитку на перчатке.

Но дверь так и не нашёл.

Двери не было.

Иногда проще было поверить, что всё это выдумал.

Вспоминался нож с жёлтой ручкой.

И становилось ещё хуже.

Однажды попытался рассказать священнику.

Церковь стояла возле трассы.

Новая.

Деревянная.

Священник был молодой, с красными руками и усталым лицом.

Я сказал:

— Есть женщина. После неё люди исчезают.

Он слушал, не перебивая.

Потом спросил:

— Вы их любили?

— Кого?

— Тех, кто исчез.

— Нет.

— Тогда почему вам больно?

Я не смог ответить.

Он налил мне сладкий чай.

На столе лежала детская шапка с синим помпоном.

— Чья?

Священник посмотрел на неё слишком долго.

И тогда я почувствовал снег.

Она стояла в дверях церкви.

— Вы к кому? — спросил священник.

— Уже ни к кому.

Он подошёл к ней.

Я хотел остановить.

Не успел.

Священник исчез у порога.

На полу осталась только детская шапка.

Я поднял её голой рукой.

И увидел:

тёплую кухню,

ребёнка,

женщину у окна,

больницу,

пустую кроватку,

мужчину, который стал священником, потому что идти было больше некуда.

Очнулся я на полу.

Шапка лежала рядом.

Я помнил ребёнка.

Помнил женщину.

А самого священника я уже не помнил.

Она ждала меня возле ворот.

Впервые.

Раньше всегда уходила.

— Кто ты?

Она посмотрела на серое небо.

— Ты всё время спрашиваешь неправильно.

— Тогда как правильно?

— Не кто.

— Что?

Она улыбнулась.

— И это тоже неправильно.

Мимо прошла фура, обдав нас грязной водой.

Она осталась сухой.

— Зачем ты это делаешь?

— Я ничего не делаю.

— После тебя люди исчезают.

— Люди исчезают и без меня.

— Не так.

Она долго молчала.

— Сколько лиц ты ещё помнишь?

Я хотел ответить.

Но вспомнил автобусную станцию.

Старика с термосом.

Мужика в майке возле горящей гостиницы.

Женщину с апельсинами.

Лиц уже не осталось.

Только отдельные вещи.

Я так ничего и не сказал.

Она протянула руку к моему карману.

Ключ стал горячим.

— Тяжело ведь.

Я отступил.

— Не трогай.

— Я и не трогаю.

— Почему я помню их?

Она проводила взглядом фуру.

Красные огни медленно таяли за поворотом.

— Потому что остальные забывают быстрее.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Негромко добавила:

— Последний всё равно остаётся.

— Где?

Она ответила не сразу.

— У реки спросишь.

И ушла.

С каждым шагом смотреть на неё становилось труднее.

Не потому, что она исчезала.

Взгляд всё время соскальзывал.

На пятом шаге я уже почти забыл, зачем смотрю.

На шестом вспомнил Самвела.

На седьмом — девочку с мороженым.

И тогда она остановилась.

— Не старайся помнить слишком сильно.

— Почему?

— То, что держат силой, начинает гнить.

Последний раз я увидел её в городе, которого почти не осталось.

Там закрыли завод.

Поезда больше не останавливались.

На площади росла трава.

Возле магазина сидел мужчина без ноги и чинил старые радиоприёмники.

Его звали Гриша.

— Ты к кому? — спросил он.

— Ни к кому.

— Тогда правильно пришёл.

Он рассмеялся сухо, с кашлем.

Вечером мы сидели возле магазина.

Из приёмника шипело радио.

— Раньше тут жизнь была, — сказал он. — А теперь тише.

Он покрутил отвёртку в пальцах.

— Тишина тоже работа.

Мне даже захотелось улыбнуться.

Запах снега пришёл раньше сумерек.

Она стояла возле Дома культуры.

Гриша заметил её.

— А. Эта.

Я резко посмотрел на него.

— Ты её знаешь?

— Видел пару раз.

— После неё люди исчезают.

Он пожал плечами.

— Тут все исчезают. Кто в землю, кто в водку.

Она подошла ближе.

— Здравствуй.

Голос у неё был тихий.

Совсем человеческий.

Гриша кивнул.

— За мной?

— Нет.

— За ним.

Я встал.

— Нет.

Гриша устало махнул рукой.

— Да успокойся ты.

— Ты не понимаешь.

— А ты понимаешь?

— Меня вообще кто-нибудь помнить будет?

Я молчал.

Он усмехнулся.

— Вот именно.

Женщина протянула руку.

Гриша вложил в неё отвёртку.

И исчез.

Табуретка осталась.

Радио осталось.

Из приёмника заиграла старая песня.

Та самая, из автобуса.

Я бросился к женщине.

Схватил её за плечи.

И оказался в белом поле.

Снег тянулся до горизонта.

Ни деревьев.

Ни дорог.

Только следы.

Тысячи следов.

И все обрывались.

Она стояла напротив.

Теперь без пальто.

Я не мог запомнить её лицо.

Пока смотрю — вижу.

Отвёл взгляд — ничего.

— Верни их.

— Куда?

— Назад.

— Их там уже нет.

— Они были.

— Всё когда-то было.

Она подошла ближе.

— Ты устал.

Возразить было нечего.

Я устал помнить чужие смерти.

Устал держать исчезнувших.

Устал просыпаться в незнакомых местах.

Устал быть складом чужой боли.

— Я могу забрать это.

— Что?

— Всё лишнее.

— Людей?

— Боль.

Я молчал.

В белом поле было тихо.

Не как после смерти.

Иначе.

Как будто мира ещё не придумали.

— Если я пойду с тобой?

— Перестанет болеть.

— Я исчезну?

— Для них — да.

— А для себя?

— Себя тоже можно забыть.

Я стоял и слушал тишину.

Не ветер.

Не снег.

В ней ничего не болело.

Даже память.

И впервые за долгое время мне не хотелось идти дальше.

Я почти согласился.

Почти.

Но потом вспомнил:

мандарины Самвела,

каплю мороженого на детской сандалии,

синюю шапку,

отвёртку Гриши.

Лица уже расплывались.

А эти вещи оставались.

Я отпустил её руки.

— Нет.

— Потом попросишь.

— Может быть.

— Поздно будет.

— У меня всегда поздно.

Она тихо засмеялась.

Не зло.

Почти тепло.

— Поэтому ты ещё здесь.

Под снегом пошёл гул.

Река.

Та самая.

В белом поле появилась тёмная вода.

На миг её внимание ушло к реке.

— Ты не одна.

— Никто не один.

И поле исчезло.

Я лежал возле магазина.

Щекой на тёплой плитке.

Августовский вечер.

Радио молчало.

Табуретки не было.

Только отвёртка.

Я поднял её голой рукой.

И услышал короткий смешок.

— Тишина тоже работа.

Тогда я заплакал.

По-настоящему.

Ночью ушёл из города.

На окраине достал тетрадь и записал:

«Гриша. Без ноги. Чинил радио. Отвёртка. Смеялся».

Под утро я заснул в лесополосе.

Когда проснулся, половина записей исчезла.

Не побледнела.

Чистая бумага.

Самвел остался без фамилии.

Девочка — как «мороженое».

Священник — как «шапка».

Гриша ещё держался.

Пока.

Из кармана выпала фотография.

23:10.

Не сегодня.

А внизу появилась новая строка.

«Она уже знает твоё имя».

Я долго сидел на мокрой траве.

Достал ключ.

12.

Металл был холодный.

Впервые за долгое время.

Я попытался вспомнить своё имя.

Сначала пришёл снег.

Потом река.

Потом голос матери.

Имя пришло последним.

Не полностью.

Будто кто-то стёр часть букв.

Я произнёс его вслух.

На третий раз оно стало чужим.

На четвёртый — снова моим.

Где-то в кустах хрустнула ветка.

Я обернулся.

Никого.

Только туман между деревьями.

И слабый запах снега.

Почти нежный.

Я поднялся и пошёл дальше.

Дорога пахла пылью, бензином и мокрой травой.

А за всем этим оставался холод.

Не зимний.

Просто напоминание.

Что где-то есть белое поле.

Следы, которые обрываются.

И женщина в светлом пальто.

И если однажды я забуду, зачем иду,

она обязательно появится снова.

Не впереди.

Не позади.

Рядом.

И скажет тихо:

— Теперь можно.

Человек, слышащий мысли умирающих

После города, которого почти не осталось, я долго не заходил в людные места.

Не из страха.

Страх давно не задерживался.

Приходил ночью. Будил на несколько минут. Заставлял слушать шаги за стеной или скрип ветки за окном.

Потом уходил.

А усталость оставалась.

Такая, что по утрам я несколько секунд смотрел на свои руки и не сразу понимал, мои они или чужие.

Я шёл вдоль трассы почти двое суток.

Снег то начинался, то прекращался. Иногда с неба сыпалась мелкая ледяная крупа. Стучала по капюшону, по плечам, по дорожным знакам и сразу таяла на лице. Машины проходили мимо редко. Свет фар появлялся из темноты, скользил по мне и исчезал впереди, будто я стоял не на дороге, а за стеклом.

В кармане лежали ключ от двенадцатого номера и старая фотография.

23:10.

Не сегодня.

Надпись снизу побледнела, но ещё держалась.

Иногда я доставал снимок.

Просто проверял, есть ли я ещё.

Ночной снег.

Автостанция.

Плохой жёлтый свет.

Лица у меня почти не было.

На третий день я вышел к районной больнице.

Низкое серое здание стояло на окраине города. За ним тянулись гаражи, дальше — пустырь, железная дорога и чёрная полоса леса. Возле приёмного покоя курили водители скорой. Дым от сигарет смешивался с паром изо рта и запахом мокрого снега.

Я вошёл внутрь, потому что там было тепло.

В коридоре пахло хлоркой, лекарствами, старым бельём и чем-то кислым. На лавке спала женщина в пуховике. Рядом стояла сумка с банками.

На стене висел телевизор без звука. По экрану шёл дневной сериал. Женщина плакала в машине, мужчина держал её за плечо. Внизу бежала красная строка новостей.

Я сел в конце коридора.

Сначала на меня никто не смотрел.

Потом вышла санитарка. Полная, с красными руками. Посмотрела на меня.

— Вам куда?

— Никуда.

Она нахмурилась.

— Бомжей у нас не держат.

Я хотел встать и уйти. Правда хотел. Но в этот момент из-за двери палаты послышался кашель.

Сухой.

Короткий.

И вдруг в голове кто-то сказал:

«Надо было носки другие взять».

Я поднял голову.

Коридор остался прежним. Телевизор без звука. Женщина на лавке. Санитарка передо мной. Где-то капала вода.

— Что? — спросила санитарка.

Я молчал.

За дверью снова закашляли. Потом послышалась возня, быстрые шаги, чей-то голос: