Дорога, которой нет на карте

Ричард Грант

Дорога, которой нет на карте

Оглавление

Река ждала не его

Чужие вещи

Автобус без конечной

Гостиница возле трассы

Старик, который продаёт фотографии

Женщина, которая пахнет снегом

Человек, слышащий мысли умирающих

Посёлок, где никто не хоронит умерших

Человек, которого забывают через сутки

Красный свет на станции

Человек, который носит чужие имена

Больница на окраине города

Река, в которой что-то живёт

Человек, который всегда приходит слишком поздно

Дорога, которой нет на карте

Река ждала не его

Я просто шёл дальше.

Иногда кажется, что я всегда был в пути.

Просто однажды открыл глаза посреди степи. Был ветер. Грязный снег на обочине. И усталость, как после долгой бессонницы.

Я плохо помню лица. Они быстро забывались. Один человек как-то всю ночь рассказывал мне про сына — хрипло, пьяно, со слезами. Утром я не смог вспомнить ни его имени, ни лица. Только жёлтое пятно ожога на его руке, когда он держал кружку.

Зато дороги помню всегда.

Они пахли мокрой пылью и табаком. Зимой — снегом и дымом. Особенно дымом.

Иногда меня спрашивали, куда иду.

Я пожимал плечами. Куда получится.

Пока ноги шли, шёл и я.

В одном сапоге всё время скрипела мокрая стелька.

Со временем я к этому привык.

Когда-то давно я умел останавливаться.

Помню одну реку. Вода там шла быстро и была почти чёрной. По вечерам дым от палёной травы медленно тянуло вдоль берега. На другом берегу кричали мальчишки.

Тогда мне казалось, что впереди ещё что-то будет.

Иногда мне даже нравилось просыпаться в новых местах. В дешёвых комнатах с ледяными окнами. На сеновалах. В домах, где ночью кашляли за стеной и пахло печкой. Мир был чужим, но я ещё не замечал этого.

Дороги начали приводить в такие города.

В городе возле железной дороги небо было низкое. Возле вокзала снег почернел от угольной пыли. Бродячие собаки рылись в мусоре рядом с пьяными. Издалека не сразу было понятно, кто именно шевелится.

Я зашёл в забегаловку погреться.

Там воняло старым жиром. Кто-то сушил варежки над батареей, и они пахли мокрой шерстью.

За соседним столом кто-то медленно размешивал чай, и ложка звенела о стакан тонко, раздражающе, будто прямо у меня в зубах.

Он сидел у стены, сгорбившись.

Сначала я решил, что он спит.

Через несколько секунд он поднял голову.

Казалось, нос провалился внутрь лица. На его месте темнела мокрая дыра. Кожа возле рта блестела и натянулась так, что рот казался чужим. Губы были искусаны. Не сильно — но следы были старыми.

Только глаза у него были слишком ясные.

Он посмотрел на меня и тихо засмеялся.

Мне стало не по себе.

Я уже сделал шаг мимо, когда он схватил меня за руку.

Ладонь оказалась влажной и неожиданно сильной.

— Тише… — сказал он почти шёпотом. — Слушай.

От него пахло потом, кровью и какой-то гнилью.

Я дёрнулся, пытаясь вырвать руку.

Но он только сильнее сжал пальцы.

И снова посмотрел на меня.

Лицо у него стало спокойнее. Не стало этой дёрганой улыбки.

— Думаешь, завтра ещё будет?.. — тихо спросил он.

В следующую секунду у него в горле что-то влажно булькнуло, губы дёрнулись в улыбке, и он сжал мою ладонь так сильно, что хрустнули пальцы.

После той встречи что-то изменилось.

Не сразу. Сначала я просто начал замечать странные вещи.

Иногда я ещё до разговора видел, на каком слове человек соврёт.

Мужик в придорожной столовой смеялся, хлопал кого-то по плечу, проливал водку на стол. А я уже видел тяжёлую пепельницу у него в руке и кровь на чужих зубах.

Женщина коснулась моей щеки, а я уже знал — скоро уйду.

Однажды ночью я вышел из дешёвой гостиницы возле трассы только потому, что увидел во сне чёрный дым под потолком и босые ноги в коридоре.

Через час на втором этаже начался пожар.

Люди выбегали на снег в одеялах и куртках, кто-то кашлял, кто-то орал спросонья. Кто-то стоял в одном валенке и растерянно смотрел на окна.

Мужик в майке стоял босиком прямо в сугробе и всё повторял, что внутри остались документы.

Утром он полез обратно за паспортом.

И нашёл только чёрный пластик.

Как-то зимой я прожил у женщины почти две недели. Она работала в привокзальной столовой и курила у чёрного входа, прижимая воротник к горлу. Ночью батареи в её комнате стучали так, будто кто-то бил трубой по стене.

Она всё время спрашивала, о чём я думаю.

Я отмалчивался.

Через несколько лет я снова увидел её. Та же кухня, сигарета у окна.

Утром я ушёл, пока она спала.

На подоконнике осталась кружка с недопитым чаем. В чае плавала тонкая жёлтая долька лимона.

Годы проходили быстро. Леса вырубали. Города жирели, потом гнили. Люди возле меня старели, кашляли по утрам в раковины, хоронили друг друга.

А я всё шёл.

Иногда мне казалось, что стареют все, кроме меня.

Потом снова были дороги. Снег. Чужие люди.

Однажды зимой я вышел к реке.

Мальчик сидел у берега и грел дыханием руки. Худой. В старой шапке. Красный шарф несколько раз обмотан вокруг шеи. Иногда он тёр рукавом покрасневший нос и смотрел на лёд.

В детстве я так же смотрел на лёд.

Я хотел пройти мимо, но остановился рядом.

Он поднял голову:

— Как думаете, лёд выдержит?

Я посмотрел на реку и сразу понял — что-то случится.

Перед глазами всё время был этот красный шарф.

Мальчик ждал ответа.

Я не мог отвести взгляд от шарфа.

— Завтра не приходи сюда, — сказал я.

Он нахмурился:

— Почему?

Я открыл рот, но сказать было нечего.

— Просто не приходи.

Он смотрел настороженно и всё тёр рукавом нос.

И тут я испугался.

За него.

Он помолчал, потом кивнул и ушёл.

На следующий день лёд подо мной треснул.

Я успел только вскинуть руки и сразу провалился в воду.

Холод был такой, что я сначала даже вдохнуть не смог.

Я рванулся вверх, ударился плечом о лёд, вдохнул воду и забился сильнее, чем ожидал от самого себя.

Пальцы скользили по мокрой кромке. Лёд ломался под ладонями мелко, с тихим хрустом. Где-то сверху глухо трещал снег под чьими-то шагами.

Воздуха почти не осталось.

Свет сверху качался и мутнел.

Потом я увидел над собой красный шарф.

Мальчик стоял на берегу и смотрел вниз.

Уже теряя сознание, я вспомнил ту реку.

Воду, дым у берега, мальчишек на той стороне.

Тогда я ещё чего-то ждал от жизни.

И всё исчезло.

Чужие вещи

Я давно старался не трогать чужие вещи.

Сначала всё списывал на совпадения.

Однажды поднял часы у дороги — увидел бензин, осколки стекла и чей-то рот, раскрытый в крике.

Следом — сигаретная пачка, размокшая на остановке. Мокрый кашель. Кровь на снегу. Чьи-то руки шарят по карманам ещё живого человека.

Со временем хватало и мелочей.

Монета. Ключ. Потёртая перчатка.

Иногда достаточно было случайного касания.

Однажды возле аптеки поднял детскую варежку.

Синюю. Мокрую.

И сразу — под водой.

Не по-настоящему.

Тело разницы не чувствовало.

Воздуха не стало. В ушах стоял тяжёлый гул. Свет сверху ломался о лёд.

Я рванулся вверх и только потом понял, что стою посреди улицы.

Когда отпустило, я сидел на коленях в снегу.

Люди проходили мимо.

Женщина с пакетами посмотрела на меня и сразу отвела взгляд.

Варежка лежала рядом. Тёмная от талого снега.

Я не стал трогать её снова.

После этого я начал носить перчатки даже летом.

Тонкие чёрные перчатки.

В них было жарко. Ладони быстро становились влажными. Иногда ткань липла к коже так, что хотелось сорвать перчатки и выбросить.

Но без них было хуже.

В автобусах рядом со мной надолго не задерживались.

Однажды мальчик лет семи спросил у матери, почему я хожу в перчатках в такую жару.

Она посмотрела на меня.

Молча пересадила его ближе к окну.

Люди старались не спрашивать, почему я почти ничего не трогаю руками.

Хуже всего были кольца.

Однажды я снял одно с мертвеца в придорожной канаве.

После этого почти трое суток не спал нормально.

Всё время возвращалась одна кухня.

Жёлтые занавески на окне. Тусклая лампа. Женщина плачет, отвернувшись к раковине. Муж что-то орёт. Слова расползаются, как вода по столу.

И замахивается.

Остальное я почти не запомнил.

Зато до сих пор помню звук кольца о плитку.

Тихий щелчок.

Помню и трещину возле плиты.

Подгоревшее масло. Мокрая тряпка. Что-то кислое возле раковины.

Однажды на автобусной станции мужчина попросил у меня прикурить.

Руки у него дрожали так сильно, что сигарета всё время гасла на ветру.

На нём были тонкие чёрные перчатки. Почти такие же, как мои.

Пока я доставал зажигалку, он несколько раз хлопнул себя по карманам. Быстро. Нервно.

Я поднёс огонь.

И случайно коснулся его пальцев.

Сразу запахло сырым бетоном.

Перед глазами вспыхнул тесный гараж.

Голые стены. Машина с работающим двигателем. Шипение старого радио.

Мужчина сидел за рулём и смотрел в стекло.

Когда всё закончилось, я снова стоял на станции.

Ветер тянул по асфальту грязный снег.

Мужчина уже уходил к автобусам.

Сутулился. Кашлял в кулак.

А я понял, что не помню, в чём вышел сегодня утром.

Посмотрел на свои рукава.

Перевёл взгляд на перчатки.

Несколько секунд я смотрел на них как на чужие.

Со временем я начал забывать своё.

Сначала мелочи.

Где ночевал неделю назад. Куда сунул нож. Когда последний раз брился.

Потом начало пропадать другое.

Люди отворачивались — и их лица почти сразу стирались из памяти.

Иногда я помнил голос. Запах табака от куртки. Старый шрам на пальце.

Но лицо уже не складывалось.

Однажды я стоял перед мутным зеркалом в вокзальном туалете.

Тусклая лампа гудела под потолком. Из кабинок пахло сыростью и хлоркой.

Я смотрел на своё отражение и пытался вспомнить цвет глаз.

Не смог.

После этого я перестал долго смотреть в зеркала.

Чужое оставалось дольше.

Какая-то кухня. Чужая ссора. Мокрый снег на чьих-то ботинках. Детский плач за стеной.

Я помнил их лучше, чем свои дни.

Пытался от этого избавиться.

Не поднимал кошельки. Не помогал пьяным, уснувшим в снегу. Старался ни к чему не прикасаться.

Но чужое всё равно возвращалось.

Как-то утром я ехал в старом междугороднем автобусе.

В салоне пахло мокрой одеждой, лекарствами и чем-то кислым, въевшимся в сиденья за много лет.

На заднем сиденье спал старик в серой кепке.

Он тихо посвистывал носом во сне.

Казалось, сейчас откроет глаза.

Но не открыл.

Когда автобус остановился возле придорожного кафе, водитель долго тряс его за плечо.

Потом снял кепку и негромко выругался.

Старик так и остался сидеть у окна.

Будто просто устал смотреть на дорогу.

Я запомнил не его лицо, а старый термос в клетчатом чехле между коленями.

Запах мяты, когда крышка приоткрылась.

Чёрную землю под ногтем большого пальца.

Остальное пришло следом.

Тяжесть под рёбрами.

Влажный хрип глубоко в груди.

Паника, которую он старался не показывать.

И тёплое пятно, медленно расползающееся по брюкам.

Запах мочи смешался с мятой и лекарствами.

В последние секунды он думал не о смерти.

Не о детях. Не о доме. Не о прожитой жизни.

Он думал только о том, что нельзя умирать вот так.

В автобусе.

Среди чужих людей.

С расстёгнутым воротником и мокрыми штанами.

Лишь тогда я понял, что держусь за поручень голой рукой.

Перчатки исчезли.

Не мог вспомнить, когда их снял.

Однажды вечером я сидел в дешёвой столовой возле трассы.

За окном валил мокрый снег.

У батареи сушились чьи-то валенки. От них пахло мокрой шерстью и старой кожей.

Женщина за соседним столом ела суп маленькой алюминиевой ложкой.

Перед каждым глотком она сдувала пар.

Потом уронила платок.

Белый. С синими цветами по краю.

Я должен был отвернуться.

Должен был.

На секунду мне показалось, что ещё можно ничего не трогать.

Спокойно доесть суп. Выйти на трассу. Через десять минут забыть и эту женщину, и этот вечер.

Но я всё равно наклонился.

Поднял платок.

И сразу почувствовал дым.

Не тот, что шёл из кухни.

Другой.

Где-то трещало дерево.

Что-то рушилось сверху.

Женщина кричала совсем рядом.

В глубине дома плакал ребёнок.

Она дёргала оконную раму, снова и снова, но окно не открывалось.

Когда всё закончилось, я чуть не свалился со стула.

В груди колотилось так, будто из огня выбрался я.

Женщина смотрела на меня настороженно.

— Вам плохо?

Я молча протянул ей платок.

И только тогда заметил ожог на запястье.

Старый.

Белёсый.

Она сразу натянула рукав.

Встала, надела пальто и несколько раз промахнулась рукой мимо рукава.

Именно это осталось в памяти.

Не пожар.

Не крик.

Не ребёнок за стеной.

А женщина, которая никак не могла попасть рукой в рукав.

Дверь за ней закрылась.

У окна звякнула ложка о стакан.

Тонко. Раздражающе.

Словно ничего не случилось.

Её лицо я уже почти не помнил.

Только платок.

Белый. С синими цветами по краю.

Со временем стало ясно, что чужое я помнил лучше, чем собственную жизнь.

Помнил мальчика подо льдом.

Кровь человека, ударившегося грудью о руль.

Женщину в горящем доме.

Мятный запах из термоса мёртвого старика.

Помнил чёрную землю под его ногтем.

А цвет своих глаз так и не вспомнил.

Автобус без конечной

Ночью междугородние автобусы все одинаковые.

Мутные окна.

Под потолком горел выцветший жёлтый свет.

Пахло мокрой одеждой, дешёвым кофе и соляркой.

Ночью люди молчат по-другому.

Будто возвращаются откуда-то, где давно стемнело.

Я сел последним.

Водитель даже не посмотрел на меня. Оторвал билет и сунул обратно.

Руки у него были бледные. Неподвижные.

Автобус тронулся почти сразу.

За окнами тянулась чёрная трасса. Вдоль обочин лежал старый серый снег.

В салоне кто-то кашлял.

У водителя тихо играло радио.

Старая песня — знакомая, но конец всё время ускользал из памяти.

Женщина у окна спала, уткнувшись лбом в стекло. На коленях у неё лежал пакет с апельсинами.

Парень в камуфляжной куртке тёр шею ладонью.

Старик впереди держал между колен коробку, перевязанную бельевой верёвкой.

Обычные ночные пассажиры.

Усталые лица.

Тяжёлые взгляды.

И молчание, в котором любой звук казался лишним.

Странность я заметил примерно через час.

Автобус остановился возле заправки.

Из салона вышла женщина в сером пальто.

Двери закрылись.

Мы поехали дальше.

Никто не вошёл.

Сначала я не придал этому значения. Ночная трасса, редкие рейсы — мало ли.

Но вскоре автобус снова остановился.

Возле тёмного посёлка.

Вышел парень с рюкзаком.

Двери открылись в темноту.

За стеклом — снег, тусклый фонарь и ни одной фигуры.

Через несколько секунд двери закрылись.

Ещё позже вышел мужчина в вязаной шапке.

И опять никто не вошёл.

Только тогда под рёбрами похолодело.

Я машинально полез в карман и нащупал билет.

Будто хотел убедиться, что вообще еду туда, куда собирался.

На секунду захотелось выйти на следующей остановке.

Просто потому, что внутри становилось неуютно.

Сам не заметил, как начал смотреть на двери каждый раз, когда автобус тормозил.

Снова пустая остановка.

Снег.

Где-то сбоку мигал тусклый фонарь.

Дальше была одна темнота.

Ни души.

Пугало не это.

А то, как всё происходило.

Слишком тихо.

Без недовольного голоса водителя.

Без сонных вопросов.

Будто автобусу вовсе не нужны были новые пассажиры.

Женщина с пакетом апельсинов открыла глаза.

— Который час? — спросила она.

Я посмотрел на часы.

Секундная стрелка дёргалась на месте.

Я достал телефон.

Батарея показывала сто процентов.

Но экран оставался чёрным.

— Не знаю, — сказал я.

Она спокойно кивнула.

Будто услышала что-то совершенно обычное.

Снова закрыла глаза.

Автобус ехал дальше.

Я снова посмотрел по сторонам.

И понял ещё одну вещь.

Никто не спрашивал про остановки.

В салоне не светился ни один телефон.

Будто никто не ждал своей остановки.

Только кашель где-то впереди.

Тяжёлое дыхание.

Шорох курток.

Всё сильнее казалось: остальные понимают больше меня.

Парень в камуфляже повернулся ко мне.

Лицо у него было совсем молодое.

Только глаза — усталые. Красные от недосыпа.

— Сигарета есть? — спросил он.

Я протянул пачку.

Наши пальцы соприкоснулись.

Холод ударил сразу — резко, до тошноты.

Мокрый металл.

Пахло бензином.

В темноте кто-то кричал.

Парень лежал возле перевёрнутой машины и судорожно хватал ртом воздух.

По его подбородку стекала кровь.

Он смотрел вверх растерянными, почти детскими глазами.

В следующую секунду вспыхнул свет фар.

Слишком близко.

Я дёрнулся и ударился плечом о спинку сиденья.

В ушах зазвенело.

Пальцы дрожали.

К горлу подкатила тошнота.

Будто это я только что лежал там.

Автобус всё так же ехал по трассе.

Парень спокойно прикуривал.

Будто ничего не произошло.

Только теперь я заметил у него под ногтями тёмную засохшую кровь.

Он перехватил мой взгляд и быстро спрятал руки в рукава.

— Чего смотришь?

— Ничего.

Он усмехнулся.

Натянуто.

И снова потёр шею.

Быстро.

Нервно.

Автобус остановился возле придорожного кафе.

Красная вывеска мигала над входом.

Несколько букв не горели.

Из салона вышли трое.

Я ждал, что сейчас кто-нибудь войдёт.

Но двери снова закрылись.

Через окно было видно людей под снегом.

Никто не курил и не разговаривал.

Даже не пытались зайти внутрь.

Просто стояли под снегом.

Будто ждали чего-то.

Автобус тронулся.

Я проводил их взглядом, пока темнота не скрыла остановку.

Я понял, что уже не помню их лиц.

Совсем.

Хотя ещё несколько минут назад они сидели рядом.

Я снова посмотрел по сторонам.

Салон казался пустым.

Не наполовину пустым — неправильно пустым.

Людей будто стало меньше.

За окнами осталась одна темнота.

Даже снег исчез.

Только свет фар и чёрная дорога впереди.

Женщина с апельсинами снова открыла глаза.

Несколько секунд она смотрела перед собой.

Наконец тихо спросила:

— Мы уже проехали мост?

— Какой мост?

Она нахмурилась.

— Там река была…

И замолчала.

Апельсин выскользнул у неё из рук и покатился по проходу.

— Нет... — прошептала она.

— Нет...

Парень в камуфляже подался вперёд.

— Эй. Вам плохо?

Она не ответила.

Только смотрела в окно не мигая.

Я тоже посмотрел туда.

На стекле дрожали блики жёлтого света.

За ними двигалась вода.

Тёмная. Почти чёрная.

В следующую секунду окна запотели.

По салону потянуло речной сыростью.

Тиной.

Под подошвами стало холоднее.

Женщина резко вдохнула и вцепилась пальцами в сиденье.

Апельсины катались по полу при каждом повороте автобуса.

Никто не говорил.

Слышно было только двигатель.

И тяжёлое дыхание женщины.

И вдруг с самого конца салона раздался голос:

— Не сразу доходит.

Я вздрогнул и обернулся.

У заднего окна сидел старик в длинном чёрном пальто.

Только теперь я вспомнил его.

Ещё в начале дороги он сидел там.

Неподвижный.

Почти сливающийся с темнотой салона.

Я замечал его — и сразу забывал.

Он смотрел куда-то мимо нас.

Женщина подняла глаза.

— Мы ведь… — прошептала она.

Никто не ответил.

Парень в камуфляже коротко усмехнулся.

Слишком быстро и нервно.

— Да ну нахер…

Но голос у него дрожал.

Женщина снова повернулась к окну.

Парень тоже смотрел туда и щурился.

Поднялся с места.

— Подожди… — тихо сказал он. — Это что…

Автобус качнуло на повороте.

Кто-то впереди тяжело и часто дышал.

Женщина с апельсинами сидела, закрыв лицо руками.

Парень сделал несколько шагов к водителю.

Остановился рядом.

Несколько секунд просто смотрел на него.

Осторожно коснулся его плеча.

Пальцы прошли насквозь.

Под курткой ничего не было.

Парень резко отдёрнул руку.

Несколько секунд смотрел на неё.

Будто не понимал, что произошло.

— Нет… — выдохнул он. — Нет, подожди…

Я подошёл ближе.

Водитель всё так же смотрел на дорогу.

Сначала мне показалось, что у него седые волосы.

Потом — что тёмные.

Я моргнул.

На воротнике висела чужая прядь.

Секунду назад её не было.

Лицо никак не запоминалось.

Стоило отвернуться — и я уже не помнил ни носа, ни глаз.

Только руки на руле.

Бледные.

Неподвижные.

Словно держались за него уже очень давно.

Автобус спокойно ехал дальше.

Парень попятился и сел обратно.

Теперь он казался совсем молодым.

Почти пацаном.

Он смотрел себе под ноги.

Тихо говорил:

— Я домой ехал…

— Мать ждала…

— Я же почти доехал…

Никто ему не ответил.

За окнами больше ничего не было.

Ни деревьев.

Ни домов.

Ни редких фонарей.

Только темнота.

Иногда внизу, под дорогой, двигалась вода.

Старик в чёрном пальто поднялся и пошёл по проходу.

Он остановился рядом.

От него пахло мокрой шерстью и сырой землёй.

Как от одежды, которую долго сушили в холодном доме.

Он смотрел куда-то мимо меня.

Будто за плечо.

Будто видел кого-то ещё.

Потом спросил:

— Часто на мёртвых смотришь?

Я вздрогнул.

Сразу вспомнился белый кафель.

Металлические столы.

Лампа под потолком.

И руки в тонких перчатках.

Воспоминание мелькнуло и исчезло.

Старик кивнул.

Будто услышал ответ, которого я не сказал.

Мы всё ехали.

Я вскочил с места и дёрнул ручку.

Дверь не поддалась.

Рванул сильнее.

Бесполезно.

— Открой! — крикнул я водителю. — Слышишь?!

Автобус даже не замедлился.

Только двигатель гудел впереди.

Я ударил по стеклу.

Снова.

Ещё сильнее.

Боль прострелила кисть.

Я почти её не почувствовал.

— Открой, сука! Останови автобус!

Голос сорвался.

Я колотил дверь обеими руками.

Уже не думая зачем.

Дыхание стало рваным.

В глазах зарябило.

Кто-то в салоне тихо всхлипнул.

Автобус ехал дальше.

Я прижался лбом к стеклу.

Оно было холодным.

Холоднее, чем должно быть.

За окном ничего не было видно.

Только темнота.

И собственное отражение.

Автобус качнуло.

Отражение качнулось следом.

С небольшой задержкой.

Я отступил назад.

В груди стало пусто.

Ответ наконец догнал меня.

Слишком поздно.

Старик стоял рядом.

Спокойный.

Будто давно этого ждал.

Я попытался вспомнить, как оказался на вокзале.

Снег.

Жёлтый свет над платформой.

Тёмный автобус у края стоянки.

Дальше ничего.

Память обрывалась.

Я закрыл глаза.

Потом снова посмотрел в окно.

Ответ был рядом.

Слишком близко.

Но вслух его я так и не произнёс.

Я всмотрелся в тёмное стекло.

В нём отражались кресла.

Тусклый свет.

Пустой проход.

За плечом была только размытая тень.

Будто мокрый силуэт под водой.

Автобус начал замедляться.

Впереди появился тусклый жёлтый свет.