Лёд между нами

— Тебе и не нужно знать, — перебил Финн. — Я позабочусь о нашем будущем, ты просто делай своё дело — ныряй, побеждай, улыбайся на камеру. Остальное оставь мне.

— Финн, — Логан шагнул ближе, и голос его стал серьёзнее, без привычной игривости. — Мы не бедствуем, чтобы так заботиться о будущем. У меня контракты, призовые, рекламные съёмки, у тебя эта твоя корпорация... Мы не на улице живём, чтобы рвать жилы ради какого-то сомнительного проекта.

Финн покачал головой, глядя на него с какой-то странной смесью снисходительности и горечи.

— Всегда есть к чему стремиться, Логан, — сказал он тихо, но твёрдо, и в этом голосе слышалась та самая одержимость, которая пугала брата больше, чем любые ссоры. — А особенно сейчас, когда победа так близка, когда всё идёт по плану. Я не отступлю.

Логан усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой, какой-то вымученной. Он смотрел на брата и думал о том, как сильно тот изменился за последние годы. После того как отец погиб в той дурацкой аварии на буровой, а мать собрала чемоданы и ушла, сказав на прощание, что никогда их не любила, что жалеет о каждом дне, прожитом с мужем, и о каждом дне, прожитом с ними, — Финну пришлось взять на себя всё: заботу о младшем брате, дом, учёбу, еду, деньги, будущее. И он справился. Выучился на отлично, пробился в огромную корпорацию, занимавшуюся нефтедобычей и глубинным бурением, и за несколько лет взлетел по карьерной лестнице так высоко, что у многих голова бы закружилась. Заместитель директора в тридцать пять лет — это не шутки, это результат, достижение. Но ему всё было мало, всегда мало. Логана всегда поражала эта странная, почти болезненная одержимость — заработать ещё больше денег, продвинуться ещё выше, стать ещё значимее. И сейчас, когда Финну наконец дали важный, ответственный проект, он вообще потерял покой: всё время что-то считал, кому-то звонил, о чём-то договаривался. Даже его припряг — устроил на этом огромном лайнере целый фестиваль по фридайвингу, собрал под благовидным предлогом почти всю элиту города, а теперь обхаживал их для своего таинственного проекта. А ему оставалась простая, но такая нелюбимая задача — светить своей знаменитой мордашкой, ведь он уже был восходящей звездой спорта. Улыбаться богатым дяденькам и тётенькам, раздавать автографы, выигрывать соревнования, чтобы Финн мог покрасоваться перед инвесторами.

— Почему ты ещё здесь? — вдруг резко спросил Финн, глядя на часы, и в голосе его послышалось нетерпение, почти злость. — У тебя автограф-сессия через пятнадцать минут. Ты должен быть там уже через пять.

Логан застонал, запрокидывая голову назад так, что хрустнула шея, и прикрыл глаза, словно надеялся, что это всё исчезнет, когда он их откроет.

— Зачем она вообще нужна, эта автограф-сессия? — взмолился он, открывая глаза и глядя на брата с мольбой. — Ты же знаешь, как я ненавижу это. Стоять, улыбаться, строить из себя милашку, выслушивать глупые комплименты... Я спортсмен, а не цирковая обезьянка, которую выставляют напоказ.

— Ты не любишь, — Финн шагнул к нему, сокращая расстояние, и в глазах его блеснул холодный, расчётливый огонёк. — А наши инвесторы, знаешь ли, любят. Им нравится, когда восходящая звезда лично им улыбается и расписывается на салфетках. Это повышает их самооценку и желание вкладывать деньги.

Логан снова завыл, но уже тише, скорее для порядка, понимая, что спорить бесполезно, что брат никогда не отступает, если что-то задумал.

— Иди, — Финн махнул рукой, будто прогоняя его. — И чтобы на твоём лице была самая яркая, самая широкая улыбка, которую ты обычно бросаешь своим девчонкам.

На последних словах его лицо исказилось в презрительной усмешке. Он прекрасно знал репутацию младшего брата — знал, какой тот ловелас, знал, что Сесиль далеко не первая и не последняя, и не одобрял, но вмешиваться не пытался. До поры до времени.

— И, если скажешь хоть одно лишнее слово кому-то из этих людей, — добавил он ледяным тоном, и глаза его сузились, — я тебе обещаю, твоя жизнь перестанет быть сладкой.

Логан усмехнулся, глядя прямо в глаза, не отводя взгляда. Выдержал долгую, напряжённую паузу, чувствуя, как между ними натягивается невидимая струна, а потом медленно растянул губы в своей самой обаятельной улыбке — той самой, от которой у девушек подкашивались коленки, а у спонсоров открывались кошельки и таяли сердца.

— Так пойдёт, брат? — спросил он, и в голосе его звенела лёгкая, едва уловимая издевка, которую Финн, конечно, заметил, но промолчал.

Брат усмехнулся, бросил на него оценивающий взгляд и наконец сомкнул руки на груди, откинувшись на спинку кресла. Белоснежная рубашка натянулась на широких плечах, обрисовав мощный торс.

— Ещё пошире, — произнёс он. — Не хватает обаятельности. Улыбайся так, будто они самые важные люди в твоей жизни, понял? Будто ты всю жизнь мечтал с ними познакомиться.

Он хотел добавить что-то ещё, наверняка какую-нибудь колкость или очередное указание, но тут его телефон, лежащий на столе, зажужжал и засветился, завибрировав по гладкой поверхности. Финн мгновенно поднял палец вверх, приказывая замолчать, и лицо его вмиг стало серьёзным. Он схватил трубку, глянул на экран, нажал на кнопку приёма. Даже со своего места, с другого конца кабинета, Логан услышал грубый, низкий, властный голос на том конце провода:

— Как идёт исследование океана? Докладывайте.

Финн бросил быстрый, колючий взгляд на брата и нетерпеливо замахал рукой — мол выметайся, не мешай. Логан быстро понял намёк. Поднял ладони в капитулирующем жесте, показывая, что сдаётся, уходит, и попятился к двери, не сводя глаз с брата, но тот уже отвернулся к окну, прижав телефон к уху, и заговорил в трубку.

Выходя и закрывая за собой дверь, он поймал себя на мысли, что исследование океана как-то связано с тем, чем занимается корпорация брата: бурением, поиском нефти на дне, и почему-то ему стало не по себе, хотя он не мог объяснить почему. Вспомнился вчерашний вечер: тот странный мокрый след на палубе, который так и не объяснили, и то непонятное, липкое чувство, что из воды на него кто-то смотрит. Но он тут же отогнал эти мысли, тряхнув головой. У него автограф-сессия через десять минут, и брат прав — надо улыбаться, быть милым, работать на будущее, на деньги, на контракты.

Дверь за ним закрылась, щёлкнув магнитным замком. Логан поправил рубашку, нацепил на лицо ту самую, отрепетированную улыбку и зашагал к лифту навстречу нелюбимой, но такой необходимой части работы.

Глава 5

Вивиан стояла в коридоре, уставившись на табличку с номером пятого этажа, и не могла заставить себя сделать шаг вперёд. Ноги будто приросли к мягкому ковровому покрытию, пальцы вцепились в подол платья, а в голове билась одна-единственная мысль — туда нельзя, там люди, которые будут задавать вопросы, на которые у неё нет ответов. Она уже развернулась, собираясь бежать обратно к лестнице как вдруг чья-то рука опустилась ей на плечо.

— О, новенькая! — раздался звонкий девичий голос. — А мы тебя ещё не видели. Ты с нами на распределение?

Вивиан резко обернулась и увидела трёх девушек в такой же голубой форме, как та, что она стащила в служебном коридоре. На всех были одинаковые бейджики на левой стороне груди. Одна, рыжая, с россыпью веснушек на носу и щеках, улыбалась ей так радушно, так искренне, что девушка на секунду забыла о страхе. Другая, темноволосая, с короткой стрижкой, которая открывала аккуратные уши и длинную шею, разглядывала её с откровенным любопытством, чуть склонив голову набок.

— Пойдём, пойдём, а то опоздаем, — затараторила рыжая, подхватывая Вивиан под руку так крепко, что вырваться не было никакой возможности. — Клара Петровна не любит, когда опаздывают. Она хоть и своя, но дисциплина у неё — во! — она показала большой палец, но как-то так, с усмешкой, что было совершенно непонятно, то ли она восхищается этой самой дисциплиной, то ли тихо ужасается.

Вивиан не успела ни слова сказать, ни даже вздохнуть, как её уже тащили по длинному коридору к большой двери в конце, мимо закрытых кают, мимо плакатов с улыбающимися лицами, мимо табличек с указателями, которые она не успевала прочитать. Ноги перебирали сами собой, спотыкаясь о край ковра, сердце колотилось в груди, но она заставила себя дышать ровно, успокаивать этот бешеный ритм. Главное — не паниковать, твердила она себе, молчать и делать вид, что так и надо, что она здесь своя.

— А ты откуда такая взялась? — спросила темноволосая Алиса, забегая вперёд и заглядывая ей прямо в лицо, чтобы лучше рассмотреть. — Я тебя раньше не видела. Ты в какой смене работала? Или ты из тех, кто только с берега подтянулся?

— Я… новенькая, — выдавила Вивиан, и голос её прозвучал хрипловато, с какой-то сипотцой, но, кажется, достаточно уверенно, чтобы не вызвать подозрений. — Только сегодня вышла.

— Ого, — рыжая, которую, как выяснилось, звали Лучия, округлила глаза так, что веснушки на её лице будто разбежались в стороны. — Ну, удачи тебе. Главное — не тупи и делай, что говорят. Клара Петровна начальница строгая, но справедливая.

— А глаза у тебя какие-то… странные, — вдруг сказала Алиса и нахмурилась, вглядываясь в неё с таким пристрастием, что она невольно отпрянула. — Чёрные совсем, бездонные. Это линзы? Модно сейчас, да?

— Линзы, — быстро согласилась Вивиан, хотя понятия не имела, что это такое.

— А кожа бледная, как у русалки, — засмеялась Лучия, и смех её прозвенел в коридоре, отражаясь от стен. — Ты что, вообще на солнце не выходишь? Мы тут на верхних палубах по двенадцать часов торчим, обгораем, облезаем, а ты как снегурочка.

— Не люблю загорать, — буркнула Вивиан, и это была чистая правда: её кожа, привыкшая к вечному холоду северных глубин, никогда не видела жаркого солнца.

Девушки засмеялись, но смеялись добро, без издевки, и Вивиан вдруг почувствовала тепло, разливающееся где-то в груди, от того, что её принимают за свою, что с ней разговаривают, шутят, не отворачиваются. Такого у неё почти не было даже среди русалок, где она всегда была чужой среди своих, слишком дикая, слишком странная, слишком не такая. А тут люди, которые смеются и щиплют друг друга, поправляют друг другу бейджики и делятся жвачкой, и им нет дела до того, что она другая, потому что они думают, что она такая же, как они.

Они ввалились в большую комнату, заставленную столами и стульями, где уже толпилось человек двадцать, а может, и больше — все в голубой форме, усталые и весёлые одновременно. Кто-то сидел, положив голову на сложенные руки, кто-то стоял, прислонившись к стене и потягивая кофе из картонного стаканчика. Пахло крепким кофе, потом и ещё чем-то химическим, резким, отчего у Вивиан защипало в носу и захотелось чихнуть. Небольшая группа девчонок переговаривалась в углу, понизив голоса, и их сдержанные смешки то и дело разрывали тишину. А в центре, за отдельным столом, заваленным бумагами и какими-то коробками, сидела женщина лет тридцати с виду — строгая, подтянутая, с короткой стрижкой, которая открывала уши с маленькими серебряными серёжками, и внимательными серыми глазами, которые, казалось, видели всё и сразу. На ней была такая же голубая форма, как и на всех, но сидела она иначе — аккуратно, с иголочки, а на воротнике поблёскивал значок, которого у других не было. Это, видимо, и была та самая Клара Петровна.

— Так, тихо! — крикнула она, и гомон мгновенно стих, будто кто-то повернул ручку громкости на ноль. — Начинаем распределение. Все по списку.

Она взяла в руки планшет в синем чехле и начала выкрикивать фамилии. Люди подходили к столу, кто уверенно, кто вразвалочку получали бумажки с заданиями: кто на камбуз чистить картошку, кто на уборку кают, кто на обслуживание бассейнов с утра до вечера, кто в ресторан разносить завтраки, и отходили, рассаживаясь по стульям вдоль стен, кто-то радостно, кто-то со вздохом обречённости. Тут назвали имена девушек, что привели её сюда — Лучию и Алису — их назначили на конференцию. В этот момент на лице Алисы расцвела такая улыбка, что стало ясно: конференция — это что-то хорошее, что-то, куда хотят попасть все. Она даже подпрыгнула на месте и толкнула Лучию локтем в бок, а та только закатила глаза, но тоже улыбнулась.

Вивиан стояла в самом углу, вжавшись спиной в стену, где висело расписание на неделю вперёд, и надеялась, что её не заметят, что она сможет незаметно выскользнуть, пока все заняты своими бумажками и спорами о том, кому какое задание досталось. Но Клара Петровна вдруг подняла голову, обвела взглядом комнату и остановилась на ней.

— А ты кто? — спросила она. — Я тебя не знаю, подойди.

Вивиан, чувствуя, как ноги становятся ватными, сделала несколько шагов вперёд, по пути зацепившись за чей-то рюкзак, оставленный на полу. Клара Петровна смотрела на неё в упор, и взгляд её был острым, цепким, как у хищной рыбы, которая выискивает добычу в мутной воде.

— Ты кто? — спросила она без злобы, но требовательно. — Я всех своих знаю, а тебя не помню.

— Новенькая, — прошептала Вивиан, и голос её предательски дрогнул.

Клара Петровна нахмурилась, пролистала планшет туда-сюда, провела пальцем по экрану, потом ещё раз, потом поджала губы в тонкую полоску.

— Новеньких нет, — сказала она твёрдо, и в комнате стало так тихо, что, казалось, слышно, как муха пролетит. — Мы, конечно, посылали в агентство, но нам так и не ответили, и я уже сама хотела звонить, выяснять. Так что никаких новеньких быть не может.

Вивиан молчала. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышат все в этой комнате, все эти двадцать пар глаз, которые уставились на неё с любопытством, с сочувствием, с недоумением. Она только пожала плечами — беспомощно, по-детски, и в этом жесте было столько растерянности, что Клара Петровна вдруг вздохнула, чуть заметно покачивая головой.

— Ладно, — сказала она устало, потирая переносицу двумя пальцами. — Чёрт с тобой, раз уж пришла. Рук не хватает, сама знаешь. Новенькая так новенькая. Как зовут?

— Вивиан… — выдохнула она.

Клара Петровна кивнула, не поднимая глаз, и начала что-то заполнять в планшете, быстро водя стилусом по экрану. Несколько секунд было тихо, только этот лёгкий поскрипывающий звук нарушал тишину. Потом она подняла голову и посмотрела на неё упор.

— Дальше, — сказала она. — Фамилия? И откуда ты?

Вивиан громко сглотнула, и в тишине этот звук прозвучал неприлично громко. Взгляд её заметался по кабинету, цепляясь за стулья, за лица, за стопки бумаг на столе, за бесполезные календари на стенах, выискивая хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что могло бы её спасти. В голове было пусто. Ни одной мысли, ни одного имени, ничего, кроме белого шума и бешеного сердцебиения. И вдруг взгляд её зацепился за плакат на стене, прямо за спиной у Клары Петровны. Там был изображён какой-то невиданный цветок — алый, с крупными, бархатными лепестками, которые, казалось, вот-вот осыплются. Внизу, мелким, почти незаметным шрифтом, было напечатано название.

— Р-роуз, — выдохнула Вивиан, с трудом выговаривая незнакомое, чужое слово. — Вивиан Роуз.

Клара Петровна кивнула, быстро застучав по планшету.

— Откуда? — спросила она, и стилус замер в воздухе, ожидая ответа.

И тут она вспомнила рассказы Сигрид о южных русалках, о тёплых водах, где даже зимой не бывает льда, о странных городах на берегу, откуда они иногда приплывали, когда течения уносили их слишком далеко от дома. Одно название всплыло в памяти.

— Из Порт-Клейр, — сказала она, и на этот раз голос её прозвучал увереннее, твёрже, потому что она сама почти поверила в то, что говорит.

Клара Петровна удивлённо вскинула брови, оторвалась от планшета и оглядела её с головы до ног медленным, изучающим взглядом, который задержался на бледной, почти фарфоровой коже, не тронутой загаром, на огромных чёрных глазах, в которых не было ни зрачков, ни радужки, только бесконечная, пугающая глубина, отражавшая свет ламп.

— Ого, — протянула она, и в этом коротком слове смешалось удивление и сомнение. — Ты оттуда? Но совсем не похожа на южанку. У них там солнце круглый год, все тёмные, загорелые, такие… поджаристые, что ли, а ты, — она покачала головой, и на губах её заиграла лёгкая, недоуменная усмешка, — прямо как снегурочка.