Лёд между нами

Платье нашла она недалеко. Оно висело на крючке в служебном коридоре: небесно-голубое, с белой окантовкой по воротнику и коротким рукавам, приталенное, с юбкой чуть выше колена. Вивиан стащила его, не раздумывая, оглядываясь по сторонам, и натянула на себя, кое-как расправив складки дрожащими руками. Платье оказалось великовато, в плечах свободно болталось, в талии висело мешком, рукава закрывали локти, а подол доставал почти до колен, делая её похожей на девчонку, которая надела мамину одежду. Но это было лучше, чем ползать голой по чужому кораблю, привлекая внимание. На груди, чуть выше того места, где под бледной кожей бешено колотилось сердце, красовалась нашивка: маленький якорь и название лайнера, вышитые золотистой нитью. Такие же нашивки девушка замечала на других людях в голубой форме, которые сновали по коридорам с озабоченными лицами. Видимо, это была одежда тех, кто здесь работал.

Она одёрнула подол, поправила воротник, провела ладонью по волосам, пытаясь пригладить их, и сделала первый шаг. Ноги слушались всё лучше, хотя каждое движение давалось с трудом. Слишком непривычно было опираться на эти тонкие неуклюжие конечности вместо мощного хвоста, который носил её в воде быстрее любой рыбы.

Первая палуба, на которую она попала, называлась «Променад» — об этом сообщала табличка на стене, сделанная из блестящего металла. Здесь было тихо и малолюдно, только редкие парочки медленно прохаживались вдоль борта, глядя на бескрайние воды, уходящие за горизонт, где небо сливалось с океаном. Женщина в длинном шёлковом платье с блестящими браслетами на запястьях, которые позвякивали при каждом движении, опиралась на руку мужчины в белом костюме и что-то тихо говорила ему, наклоняя голову, чтобы ветер не уносил слова. Мужчина кивал, но взгляд его был устремлён куда-то вдаль, сквозь воду, сквозь горизонт, словно он искал там ответы на вопросы, которые женщина не умела задавать и, наверное, никогда не задаст. Вивиан спряталась за большой белой колонной и смотрела на них, пытаясь понять, что их связывает. Любовь? Привычка? Или то самое слово «удобно», о котором вчера говорил тот светловолосый парень своей красивой девушке?

Она двинулась дальше, перебираясь на следующую палубу по широкой лестнице с коваными перилами, на которых сидели, нахохлившись, искусно вырезанные чайки. Такие живые, что на секунду ей показалось, будто они сейчас сорвутся и закричат. Ноги болели, ступни ныли от непривычной нагрузки, но она упрямо шла вперёд, вглядываясь в лица проходящих мимо людей и стараясь держаться в тени, подальше от ярких ламп и любопытных взглядов.

Вторая палуба встретила её шумом и брызгами. Пахло хлоркой, жареным мясом и чем-то сладким, приторным, от чего у Вивиан защипало в носу и захотелось чихнуть. Она зажала нос рукой и прижалась к стене, вглядываясь в открывшееся пространство широко распахнутыми глазами. Это была зона бассейнов. Их было три: один огромный, прямоугольный, с голубой подсветкой изнутри, и два поменьше, круглых, по бокам. Вода в них была прозрачная, неестественно чистая, совсем не похожая на тусолёную живую воду, к которой она привыкла, и в этой воде, как разноцветные суетливые рыбки, плескались люди. Дети визжали, прыгали с бортиков, брызгались, пытались утопить друг друга, и их высокие пронзительные крики резали слух острее, чем самые громкие вопли чаек в сезон штормов. Худенькая девочка в ярко-розовом купальнике с пышными оборками, которые набухли и облепили её живот, вылетела из воды, отфыркиваясь и вытирая лицо мокрыми ладошками, и подбежала к женщине, что развалилась на шезлонге, подставив солнцу длинные загорелые ноги и закрыв глаза.

— Мам, смотри! — закричала девочка, размахивая мокрой монеткой, которая блестела у неё между пальцев. — Я нырять научилась, я со дна достала, смотри!

Женщина лениво приподнялась на локте, сощурилась от солнца, улыбнулась дочери той особой усталой улыбкой, которой улыбаются родители, когда очень хотят, чтобы их оставили в покое хотя бы на пять минут, и погладила мокрую голову.

— Умница, солнышко, — сказала она негромко. — Только далеко не заплывай, ладно? Чтоб я тебя видела.

Девочка убежала, звонко топая босыми ногами по мокрому настилу, а Вивиан смотрела и не могла отделаться от странного чувства, которое поднималось откуда-то из глубины и сжимало горло. У неё никогда не было матери, которая гладила бы по голове, говорила тёплые слова, звала «солнышком». Мать погибла, когда она была совсем крохой, ещё до того, как она научилась помнить, и память о ней стёрлась начисто, оставив только смутное неясное ощущение тепла и запах морской глубины, который преследовал её всю жизнь. Она отвернулась, прогоняя ненужные мысли, и пошла дальше, стараясь ступать увереннее и не обращать внимания на саднящие ступни.

Мимо, громко топая и толкаясь, пронеслась стайка подростков. Мальчишки с мокрыми после бассейна волосами, которые торчали в разные стороны, девчонки в коротких шортах и топиках, с яркими наклейками на плечах в виде рыбок и пальм, с браслетами из цветных ниток на запястьях. Они смеялись, толкались, девочки стреляли глазами в сторону мальчиков и накручивали на пальцы влажные пряди, делая вид, что не замечают их. Один из парней, коренастый, с широкими плечами и накачанной шеей, громко вещал, размахивая руками и явно наслаждаясь тем, что его слушают:

— А я тебе говорю, в прошлом году на Мальдивах я нырнул на четыре метра! Четыре метра, понял? Задержал дыхание на пятьдесят секунд!

Вивиан едва сдержала усмешку, чувствуя, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Пятьдесят секунд. Она могла сидеть на дне полдня, разглядывая ракушки, наблюдая, как проплывают над головой стаи рыб, пересчитывая их блестящие бока, и даже не заметить, как пролетит время, погружённая в эту глубокую тягучую тишину, которую люди, наверное, даже представить себе не могут. Все так смешно преувеличивают, когда хотят казаться круче, чем есть на самом деле, раздувают свои крошечные достижения в целые подвиги, потому что им нужно, чтобы другие смотрели на них с восхищением.

Она поднялась выше. На третьей палубе пахло едой так сильно, что у неё закружилась голова. Жареное мясо, рыба, но не та, сырая и свежая, пахнущая океаном и йодом, к которой она привыкла с детства, а какая-то неправильная, с дымком и приправами, от которых щипало в носу, и ещё что-то сладкое, приторное, от чего сводило скулы и хотелось выбежать на свежий воздух. Сквозь огромные, во всю стену, окна она видела людей, сидящих за столиками, накрытыми белоснежными скатертями, с блестящими приборами и хрустальными бокалами. Они ели медленно, переговаривались, улыбались друг другу, подливали из бутылок в бокалы какую-то янтарную жидкость, и всё это выглядело таким мирным, таким обыденным, что на секунду девушка почти забыла, зачем она здесь. Почти поверила, что эти люди просто такие же живые существа, как рыбы, как тюлени, как киты, и что они имеют право на свой мир, на свои радости, на свои праздники. Но потом она вспомнила тот звук. Ту вибрацию, что пронизывала воду несколько лет назад, от которой умирали киты, и злость снова вскипела в груди, заставив бирюзовые точки на коже, теперь спрятанные под тканью платья, вспыхнуть ярче.

На следующей палубе оказались какие-то странные штуки, которых она никогда раньше не видела. Люди в ярких облегающих костюмах бежали никуда, оставаясь на месте, крутили педали, поднимали железки на тросах, тянули за собой какие-то грузы, потели и тяжело дышали. Всё это казалось Вивиан совершенно бессмысленным. Зачем тратить силы на то, чтобы никуда не приплыть? Зачем напрягать мышцы, если можно просто скользить в воде, где тело само несёт тебя, где каждый гребок хвоста дарит движение, а не усталость? Она покачала головой и пошла дальше, чувствуя, как ноги начинают дрожать, пальцы немеют, а в спине появилась ноющая, тянущая боль.

Исследуя лайнер, девушка всё больше погружалась в этот странный, чужой, совершенно непонятный ей мир, который жил по своим законам, правилам и расписаниям. Она шла вдоль длинного бесконечного коридора с мягким ковровым покрытием под ногами, стараясь держаться поближе к стене и делать вид, что так и надо, что она здесь своя, что эта голубая форма с якорем на груди — её настоящая одежда, а не украденная тряпка, которая болтается на ней, как на вешалке, и выдаёт её с головой. Увидев огромный плакат, что висел на стене прямо перед ней, она заинтересованно остановилась. Яркий, красочный, он притягивал взгляд так, что невозможно было оторваться. На синем фоне, который так напоминал цвет её родной глубины в ясный день, были разбросаны изображения: ныряльщик, застывший в толще воды с распростёртыми руками, кит, взмахнувший хвостом у самой поверхности, оставляя за собой веер брызг, фотограф в маске с огромным аппаратом в руках.

Внизу, крупными белыми буквами, было выведено:

ЭКСТРЕМАЛЬНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ

И дальше, помельче:

Фридайвинг — погружения на задержке дыхания.

Подводная фотография — конкурс для профессионалов и любителей.

Наблюдение за китами в естественной среде обитания.

Научные лекции от ведущих океанологов страны.

Вивиан смотрела на этот плакат и не могла пошевелиться. Фридайвинг — это про тех, кто ныряет глубоко, задерживая дыхание, как тот парень с пшеничными волосами и его друзья, которые вчера так громко смеялись и спорили, кто из них круче. Подводная фотография — люди будут снимать её мир, её дом, её соседей-рыб и тюленей, даже не спрашивая разрешения, даже не понимая, что они вторгаются в чужую жизнь. Наблюдение за китами — за теми самыми китами, которые гибли от их же звуковых пушек несколько лет назад, за теми, кто до сих пор обходит этот район стороной, помня страх и боль.

Бирюзовые точки под платьем вспыхнули ярче, обжигая кожу, но она заставила себя успокоиться, глубоко вздохнула, как учили старшие, когда злость застилала глаза, и пошла дальше, стиснув зубы. Нужно было узнать как можно больше, прежде чем возвращаться в глубину, нужно было понять, что они задумали, зачем приплыли именно сюда, в эти воды. Свернув за угол, она снова замерла. На стене висел плакат, и с него на неё смотрел он. Тот самый парень с пшеничными волосами, которые торчали в разные стороны, будто он только что вынырнул из воды и даже не потрудился их пригладить. С самоуверенной, чуть кривоватой улыбкой, от которой, наверное, у человеческих девушек подкашивались колени. С голубыми глазами, которые на фотографии казались почти прозрачными, как лёд в ясный день. На фотографии он был на фоне волн: мокрый, с каплями воды на плечах и груди, с растрёпанными ветром волосами. И выглядело всё это так, будто ему принадлежит весь океан, будто он здесь главный и может делать всё, что захочет.

Под фотографией крупными, броскими буквами было написано:

ЛОГАН МЭТЬЮЗ — ВОСХОДЯЩАЯ ЗВЕЗДА ФРИДАЙВИНГА

И мельче:

Чемпион северных вод, обладатель рекорда по задержке дыхания, примет личное участие в фестивале!

А в самом низу, тем же шрифтом:

Автограф-сессия: 16 января, главная сцена, 15:00

Вивиан вцепилась взглядом в эти строчки.

«Это же сегодня!»

Солнце уже поднялось высоко, стояло в самом зените, отбрасывая короткие, чёткие тени, значит, полдень где-то близко, а там и три часа не за горами. Она стояла и смотрела на его лицо, на эту самоуверенную улыбку, на эти светлые, почти прозрачные глаза, и внутри неё происходило что-то странное, что-то, чего она никогда раньше не чувствовала. Злость на людей, на этого парня, который, наверное, такой же, как все, — шумный, самоуверенный, не замечающий ничего вокруг, — смешивалась с чем-то другим, чему она не знала названия, от чего становилось горячо и тесно в груди. Он снился ей прошлой ночью, когда она, обессиленная после превращения, провалилась в тревожный, рваный сон, спрятавшись в груде канатов на корме. Снился, как она плывёт за ним в толще воды, а он оборачивается и улыбается ей той самой кривоватой улыбкой, протягивает руку, и она тянется к нему, хотя знает, что нельзя.

— Девушка! Девушка, постойте!

Она вздрогнула, резко обернулась, и сердце её ухнуло куда-то вниз, в пятки, которых она ещё не чувствовала как следует. Перед ней стояла пожилая женщина с седыми кудряшками, выбивающимися из-под панамы, и морщинистыми глазами, которые смотрели на неё. На женщине было цветастое платье в крупный горох и огромные солнечные очки, сдвинутые на лоб, а в руках она держала пляжную сумку и полотенце, перекинутое через руку.

— Деточка, вы не подскажете, где тут бассейн? — спросила женщина, улыбаясь. — Я уже полчаса хожу, всё никак не найду. Заблудилась совсем в этом вашем огромном корабле, хоть бы указатели повесили почаще.

Вивиан смотрела на неё, широко раскрыв свои бездонные чёрные глаза, и не могла вымолвить ни слова. Губы шевелились, открывались и закрывались, но звук не шёл. Она только пятилась назад, прижимаясь спиной к холодной стене, на которой висел плакат с Логаном.

— Ты чего, милая? — удивилась женщина, делая шаг вперёд и наклоняя голову, чтобы лучше разглядеть её лицо. — Язык проглотила? Я спрашиваю, где бассейн? Вон там, может, за углом повернуть?

Она протянула руку, чтобы тронуть её за плечо, отчего Вивиан вдруг бросило в такую сильную дрожь, что зубы застучали. Её вдруг захотелось спрятаться, как это делают глубоководные рыбы, когда чувствуют опасность.

— Господи, да ты сама-то в порядке? — женщина всмотрелась в её лицо, и улыбка медленно сползла с её губ, сменившись озабоченностью. — Ты чего такая бледная, солнышко? Прямо как мел, ей-богу, даже губы белые. И глаза… они у тебя… — она запнулась на полуслове, вглядываясь в эти чёрные, бездонные провалы, в которых не было ни зрачков, ни радужки. — Глаза-то у тебя какие… странные. Ты здорова, деточка? Может, врача позвать?

Вивиан судорожно, лихорадочно заметалась взглядом по сторонам, ища выход. Слева — белая стена, справа — женщина, которая всё приближалась, всё настойчивее протягивала руку, сзади — стена, тупик. И вдруг она увидела дверь с табличкой, на которой было выбито одно слово: «ЛЕСТНИЦА». Она побежала. Рванула с места так, как умела только в воде, но на этих неуклюжих, непривычных ногах это вышло смешно. Спотыкаясь и цепляясь подолом за собственные ноги, она метнулась к двери, дёрнула ручку и кинулась вниз по лестнице, грохоча по ступенькам.

— Девушка! — донеслось сверху. — Вы куда? С вами всё в порядке? Стойте!

Но она уже спускалась, перепрыгивая через ступени и цепляясь за перила, чтобы не упасть на этих дурацких, подкашивающихся ногах. Она мчалась, не разбирая дороги, пока не спустилась на два этажа ниже. Только тогда, убедившись, что сверху никто не преследует, она прислонилась к стене, хватая ртом воздух, и попыталась унять выскакивающее из груди сердце. Бирюзовые точки под платьем горели так ярко, что, наверное, было видно сквозь тонкую ткань. Хорошо, что в этом коридоре никого не было, только тихий гул вентиляции где-то под потолком. Она перевела дух, немного успокоилась, огляделась по сторонам. Коридор уходил в обе стороны — налево и направо, одинаково белые, одинаково пустые, с редкими дверями по бокам. Она сделала шаг, собираясь повернуть влево, как вдруг из-за угла вышел мужчина, и она чуть не столкнулась с ним нос к носу.

— Осторожнее! — грубо произнёс он, даже не взглянув на неё толком, смотря сквозь солнечные очки, хотя в коридоре они были совсем ни к чему.

Девушка замерла, вцепившись руками в подол платья, которое сбилось и перекрутилось во время бега. Перед ней стоял высокий, широкоплечий мужчина, и она сразу узнала в нём того парня с плаката. Те же пшеничные волосы, только чуть темнее и аккуратнее уложенные, тот же разрез глаз, тот же самоуверенный изгиб губ, но старше лет на десять, а может, и больше. И одет совсем иначе — дорогая рубашка из тонкой, струящейся ткани, расстёгнутая почти до половины груди, открывала загорелую, ухоженную кожу и несколько золотых цепочек, которые блестели при каждом движении, а на запястьях тикали массивные часы. От него пахло дорогим парфюмом, деньгами и властью вокруг.

— Я-я, — Вивиан заколебалась, голос предательски дрогнул, сорвался на шёпот. — Заблудилась.

Мужчина медленно, с ленивым, почти скучающим любопытством оглядел её с головы до ног. Взгляд его скользнул по голубой форме с якорем, по бледным, почти светящимся в полумраке ногам и стоптанным, грязноватым туфлям, которые она нашла в том же коридоре, что и платье. Он задержался взглядом на её лице, на этих странных, чёрных глазах, на белых, спутанных волосах, и брезгливо, с лёгким презрением поджал губы.

— Понабрали всяких, — произнёс он, и в голосе его звучало такое отвращение, такое пренебрежение, будто он нашёл таракана в своей тарелке. — Тебе на пятый этаж. Там место сбора всего персонала. Пятый этаж, запомнила?

Он, не глядя, прошёл мимо неё, задев плечом так, что Вивиан едва устояла на ногах, пошатнулась и вцепилась в стену, чтобы не упасть, и бросил через плечо, даже не обернувшись:

— Поторопись, если не хочешь потерять работу. Здесь не благотворительность, лишних ртов не кормят.

Она удивлённо приподняла бровь, едва сдержав гневное высказывание, и наблюдала, как он достаёт из кармана брюк пластиковую карточку на тонком шнурке и подносит к считывателю на двери. Тот мигнул зелёным, раздался тихий щелчок, и дверь бесшумно открылась. Вивиан успела увидеть лишь кусочек того, что было внутри. Большой кабинет, залитый ярким светом. За длинным столом сидели люди с серьёзными, сосре