Проклятая метка

— Думала, я тебя не найду? — кривя губы в презрительной усмешке, он резко хватает меня за лодыжку и рывком усаживает к себе на колени. — Серьёзно?

Оказавшись на нём, прижатая боком к его каменной груди, я испуганно дёргаюсь и тут же ощущаю его возбуждение, до предела натянувшее ткань джинсов. Метку мгновенно пронзает жаром, и по телу разливается мучительное желание прижаться к своей паре ближе, раствориться в нём.

— Я скучал, — еле слышно шепчет он, лаская дыханием мою шею. — А ты скучала, моя волчица?

— Нет!

Он фыркает и утыкается носом мне в шею, рядом с меткой. Шумно, с наслаждением вдыхает мой запах, и из его груди вырывается низкое, удовлетворённое урчание. А внутри меня всё переворачивается и рвётся на части от отвращения и… упоительного огня, что вспыхивает в ответ, стоит ему только прикоснуться ко мне. Моя волчица ликует — она нужна своей паре!

Ненавижу!

Ненавижу его.

Ненавижу своё грёбаное тело, что предательски плавится в его тисках.

— Ты пахнешь как моя сучка, — от его уничижительных слов я вздрагиваю.

— Я не… — слова протеста застревают в горле, когда его горячий влажный язык скользит по метке.

Жгучее желание пронзает позвоночник и пылающей волной стекает вниз живота. Я выгибаю шею, подставляя ему нежную кожу. С каждым его ласковым касанием по жилам растекается лава, выжигая волю.

— Ты всегда была ею.

Я впиваюсь пальцами в его руку, лежащую на моей талии. Внутри колотится навязчивый страх волчицы: вот сейчас он опомнится, спихнёт меня с колен, и этот мучительно-сладостный миг закончится.

Нет! Только не останавливайся!

Он удовлетворённо хмыкает, будто слышит мои мысли, и я тут же вскрикиваю, когда нежные прикосновения резко сменяет острая боль — он впивается зубами в метку! Меня захлёстывает жгучая обида, и я резко отшатываюсь от него. Он использовал мою слабость!

— Не рыпайся. Раздражает. Будь покорной и послушной самкой, тогда мы поладим. Может, я даже сделаю тебе некоторую поблажку.

— Обойдёшься! — выдыхаю я, с трудом преодолевая чуждый импульс согласиться, распластаться, отдаться. — Катись к чёрту!

— Ты уверена?

Его ладонь ложится на моё бедро и медленно ползёт вверх. Кажется, что на мне совсем нет одежды, и по голой коже скользит раскалённый клинок, от чего моя плоть шипит и плавится.

Поднявшись выше, рука ублюдка бесцеремонно ныряет между моих бёдер, и моё дурное тело со стоном выгибается ему навстречу. Из глаз брызжут горячие, злые слёзы.

Проклятая метка!

Это из‑за неё внутри меня разгорается этот ненавистный пожар, и я с ужасом понимаю: утолить его может только одно.

Но я не хочу! Это так унизительно… Отвратительно! Невыносимо! И… Господи, как горячо!

— А-ах!

Бёдра сами собой сжимают его руку, усиливая давление, жаждая большего. Прямо здесь. Сейчас. Всё равно перегородка между нами и водителем поднята. Никто не увидит, никто не узнает о моём позоре.

Всего разок. Один-единственный, а потом… Потом, когда этот невыносимый жар утихнет, и я снова смогу думать…

— Да-а… — с губ срывается постыдный, предательский стон, но мне уже плевать. Только не останавливайся!

Ублюдок самодовольно хмыкает и тут же убирает руку.

Из моей груди вырывается стон, полный острой досады, и вслед за ним ужасающее осознание того, на что я только что была готова, пронзает меня насквозь. Твою мать!

— Отпусти меня! — стискивая зубы, шиплю я, пытаясь вырваться из его хватки.

— Зачем? — его голос полон издёвки. — Неужели у тебя были какие-то другие планы на сегодняшний вечер? Ты забываешь, что отныне твоя единственная задача: быть послушной и делать всё, что я тебе скажу.

— Чёрта с два! Эта грёбаная метка ещё не делает меня твоей вещью!

— Мне нравится, как ты верно подбираешь слова. Да, именно вещью. Моей собственностью. С которой я могу делать всё, что захочу.

— Только попробуй! — возмущённо вскрикиваю я и тут же прикусываю губу, чтобы не выдать дрожь, что вызывают во мне его слова. Он прав, из-за метки я теперь полностью в его власти.

— Пришлые совершенно не умеют воспитывать сучек. Но это же дело поправимое. Правда? — его тихий, обволакивающий голос сочится сладкой патокой, под которой — яд.

Стискивая кулаки, я отвожу взгляд. Внутри всё сжимается от страха, но я не позволю ему увидеть это.

Он касается метки. Кончики его пальцев еле ощутимо скользят по коже, заставляя замереть в тревожном ожидании.

— Я ждал этого три года. Каждый день в камере я смаковал этот миг. Как догоню тебя снова. Как поставлю свою метку. И в этот раз ты ничего не сможешь сделать. А потом я начну тебя ломать. Наказывать. Дрессировать, — его голос наполняется одержимым воодушевлением, от которого у меня стынет кровь.

Я зажмуриваюсь, но его слова настойчиво пробираются в сознание, болезненно жалят.

— За каждый день. За каждую ночь. Пока ты полностью не покоришься моей воле. Пока не будешь ползать передо мной на коленях, умоляя о прощении.

Задыхаясь, я тону в ледяном ужасе. Судорожно пытаюсь вдохнуть, но воздух будто исчез, оставив лишь колючую пустоту.

— Бежать больше некуда. Все пути отрезаны. Ты моя. Смирись.

Оцепенев, я сижу на его коленях, больше не пытаясь вырваться. В голове туман. И лишь в висках, как набат, стучат его слова.

Внезапно машина останавливается, и хватка ублюдка ослабевает. Тряпичной куклой я сползаю с его колен и вываливаюсь на улицу, вцепляясь в холодный металл двери, чтобы не упасть. Тело бьёт крупная дрожь. Из груди рвётся крик, но застревает в горле, превращаясь в жалкий, унизительный хрип.

Его слова — о дрессировке, о полном подчинении — леденят душу, но…

Разве не этого я ждала всё это время?

Разве не его безжалостная месть виделась мне единственной возможной реальностью?

Просто сегодня он наконец огласил давным-давно вынесенный приговор.

Не успеваю прийти в себя, как он хватает меня за руку и тащит за собой по небольшой частной пристани. Я с трудом переставляю ватные ноги. Спотыкаюсь. Падаю. Сбив колени в кровь, глотаю горький всхлип.

Не дав опомниться, он рывком поднимает меня, а потом, словно вещь, закидывает на плечо и вскоре опускает на палубу покачивающегося катера.

Всю дорогу, пока мы рассекаем прохладные воды залива Пьюджет-Саунд, он прижимает меня спиной к себе. В очередной раз я внутренне содрогаюсь от понимания, что он не просто огромный волк, но и человек тоже. Мне придётся задирать голову, чтобы просто посмотреть на него. А он… Он же просто одним щелчком прихлопнет меня как назойливую мошку, если захочет. И даже не заметит.

Дёргаться бессмысленно. Всё теперь бессмысленно.

Его тяжёлая ладонь по-хозяйски лежит на моём животе и от неё исходит такой жар, что, кажется, как только он уберёт руку, на толстовке останется оплавленная дыра.

Этот проклятый огонь проникает под кожу, впивается во внутренности, опускается вниз живота… и я впервые в жизни с унизительной ясностью понимаю, что значит «течь как сучка».

Вот же гадость!

Он тоже возбуждён, я чувствую это поясницей. Я ёрзаю, пытаясь высвободиться из капкана его рук, но он только сильнее прижимает меня к себе.

— Твоей волчице так не терпится? — с издёвкой спрашивает он, касаясь горячим дыханием моей макушки, и я замираю, стараясь даже не дышать.

Наконец впереди показывается Шэдоу-крик — большой, мрачный остров, покрытый густым вековым лесом. Могучие деревья спускаются к самой воде, словно пришли помочить корни в заливе. А узкий язык пирса жадно лакает воду.

Мой новый… не дом. Тюрьма.

Катер гулко стучит о пирс, когда мы причаливаем. Легко, несмотря на свои габариты, ублюдок перепрыгивает на деревянный настил, а затем резко, не успеваю я и охнуть, сгребает меня и через мгновение ставит подле себя.

Колени подгибаются. Хочется просто упасть, вцепиться ногтями в доски пирса, лишь бы только остаться здесь, не идти добровольно в клетку. Но я до тошноты ясно понимаю: бесполезно. Поздно.

Собственнически прижимая к себе, он ведёт меня по пирсу, пока тот не упирается в крутой подъём с вбитыми в землю массивными, похожими на шпалы, деревянными ступенями.

Каждая ступенька даётся с трудом. Я словно поднимаюсь в пасть древнего ненасытного чудовища, готового сожрать меня. А в голове обрывки воспоминаний трёхлетней давности: то мерзкое утро после оборота… Я столько сил потратила, чтобы выжечь его из памяти… И всё напрасно! Я опять в его лапах.

Но теперь без единого шанса на спасение. Моя жалкая попытка сбежать с Ночи, как и надежда избавиться от метки, с самого начала были обречены. Всё было кончено в тот миг, когда я подписала договор и отказ от претензий.

Я же знала, на что иду. Мне казалось, что знала. Должна была знать! Какая же я дура! Идиотка! Почему я так слепо доверилась Мэдсу? Да, он твердил, что это единственный безопасный выход, но… Как можно было быть такой наивной?!

В мире, где есть Деклан Гримшоу, для меня нет ни безопасности, ни выхода. Только цепи. Только принуждение.

И теперь этот ублюдок моя пара. На мне его метка. Снова. И я прекрасно знаю, что меня ждёт впереди. Это естественно для пар. И плевать, что я не хочу! Что для меня это насилие. Теперь я его пара.

Его. Пара.

Всё.

Да почему я-то?! Почему он не выбрал кого-нибудь другого? Ту же Кейт, что с радостью раздвинула бы перед ним ноги? Она ведь тоже была на том проклятом матче. Он мог бы взять её! И она бы только пищала от восторга. А меня… тошнит.

Не хочу! Не. Хочу.

Не могу.

Но он не оставляет мне альтернативы. И метка не оставляет. Каждое его прикосновение вспыхивает бурей инстинктивного желания отдаться ему.

И ведь это… уже не будет насилием?

Ведь моё тело не против.

Совсем не против.

Да.

Именно так.

Может, это и к лучшему, что на мне его метка. Так проще, так… правильно. Нужно просто перестать думать. Перестать сопротивляться… Так проще…

Крутой подъём выводит нас на просторную поляну, подёрнутую редким туманом. На противоположной её стороне громоздится современный, похожий на куб дом с плоской крышей и стеклянными стенами. Он совсем не похож на зловещий готический замок, но от него всё равно веет жутью. Словно здесь обитает первобытное зло, лишь прикинувшееся стеклом и бетоном.

Дверь нам открывает женщина лет пятидесяти. Она с улыбкой приветствует его, а в меня впивается пристальным взглядом: в нём читается уже привычное за эти годы презрение, щедро сдобренное настороженностью и брезгливостью.

Конечно, она знает, кто я. Не может не знать. Весь Сиэтл с жадным любопытством наблюдал за моим позором, когда я доказывала, что не виновата, что метка была поставлена против моей воли. И да, я упекла их «драгоценного мальчика» за решётку.

— Можешь быть свободна, Пэм. Дальше мы сами. Обо мне теперь есть кому позаботиться.

Я с удивлением замечаю, как меняется его голос, когда он обращается к ней. Он становится… человечным? Мягким. Меня от этого мутит. Словно она заслуживает нормального обращения, а я нет.

Женщина скептически оглядывает меня:

— Не боишься с несварением слечь? Или с чем похуже?

— Теперь у меня есть личная сиделка, — усмехается он. — И лекарство подаст, и дерьмо уберёт, если что. Не переживай, не пропаду.

Уж я бы нашла для него… «лекарство». Такое, чтобы он неделю от унитаза не отходил.

— Как скажешь, — нехотя соглашается она. — Но если понадоблюсь, зови. Ты знаешь, я всегда приду.

— Знаю, Пэм. Иди уже.

Эта женщина мне совершенно не нравится, но её уход… Внутри всё сжимается от обречённости. Мы с ублюдком теперь остаёмся совсем одни.

Глава 4

Деклан

Как только за Пэм захлопывается дверь, я тащу сучку наверх, игнорируя её жалкие поскуливания. Наконец-то я могу не сдерживаться и получить своё.

Хочу её до тёмных пятен в глазах, до хруста в костях. Дрянь так сильно задолжала мне, и она отплатит за каждую секунду, проведённую в той долбаной клетке.

Она пытается вырваться, и во мне мгновенно вспыхивает ярость. С рыком я сжимаю её руку. Она моя пара! Так какого хрена?! От одного моего взгляда она должна покорно течь и умолять, чтобы я трахнул её, сильнее, глубже, жёстче. До тех пор пока не сможет свести вместе ноги.

С размаху толкаю дверь в спальню. Та с грохотом бьётся о стену, и сучка вздрагивает, испуганно охнув.

Бойся меня, дрянь. Бойся! Раз по-хорошему не понимаешь.

Я запихиваю её в комнату, и не успевает она сделать и вдоха, как я сдираю с неё грёбаные тряпки, обнажая мою добычу по пояс. Она остаётся лишь в узких джинсах.

Жадно впиваюсь взглядом в её хрупкое, дрожащее тело. Она пытается прикрыться руками, но со мной этот номер не прокатит. Перехватываю её тонкие запястья, пульс бьётся в них бешено, как в западне, и завожу их ей за спину, сковывая ладонью. Любуюсь.

Молочная кожа. Выступающие ключицы, будто готовые прорезать кожу. Маленькая, беззащитная грудь с розовыми, твёрдыми от страха и холода сосками. Стискиваю их, щипаю, и она всхлипывает, пытаясь отстраниться. Бесит.

Знаю, что никто не касался её всё это время. Если бы она позволила какому-нибудь ублюдку дотронуться до себя хоть пальцем… Она бы жестоко пожалела об этом. Ей повезло, что она была хорошей девочкой. Моей.

Так какого хрена она теперь выделывается?!

Распускаю её дурацкий хвост, и светлые волосы лавиной рассыпаются по хрупким плечам. Накрутив их на кулак, резко запрокидываю её голову, обнажая шею — беззащитную, с неистово бьющейся жилкой. Уткнувшись в неё лицом, втягиваю одуряющий, сводящий с ума запах её кожи: свежесть листвы, соль морского бриза и дурман азалии.

Член становится каменным. Крышу рвёт. Как же я хочу её трахнуть!

Блядь! Три года. Три грёбаных года у меня вставало лишь от одного воспоминания об этом выносящем мозг коктейле. Я дрочил, кончал, но это не приносило ни грамма облегчения.

Так пахнет пара. Моя пара.

Ещё тогда, на том долбаном матче, я понял это и слетел с катушек. Захлестнула одна-единственная мысль: Моя! Я должен обладать ею. Должен пометить. Сделать своей.

Весь матч я пытался убедить себя, что показалось. Сказки. Такого не бывает. Все сучки одинаковые. А нет же. Эта другая. Эта моя!

Там, за решёткой, я мог думать только о ней. То ненавидел её до трясучки, желая стереть в порошок за то, что посмела меня отвергнуть, а потом и вовсе запереть, как бешеную псину. То сгорал от желания отыметь её так, чтобы она не могла встать, и только лишь хрипела бы моё имя, умоляя не останавливаться.

Грёбаное наваждение. От которого я день за днём задыхался и медленно сходил с ума.

И этот запах... Он не даёт мне нормально дышать с той самой секунды, как я снова почуял её.

Веду языком по её пьяняще-сладкой коже. Я голоден. До безумия. До дикого желания разорвать её на части и сожрать, чтобы она никогда больше не смела сбегать от меня. Прикусываю зубами пульсирующую жилку на её шее. Только я решаю, жить ей или умереть.

Она тут же откликается, прижимаясь ко мне всем телом. И её протяжный стон отражается во мне пронзительной судорогой. Хорошая девочка. Отзывчивая. Моя.

Отпустив её руки, я дёргаю пояс джинсов и врываюсь в трусики. Она горячая. Мокрая. Течёт, как сучка. Моя сучка. Хриплый рык вырывается из груди, а она отвечает рваным выдохом, когда мои пальцы резко входят в неё, раздвигая шёлковые стенки обжигающе горячей плоти.

С трудом оторвавшись от шеи, я жадно всматриваюсь в её лицо. Её взгляд затуманен, зрачки расширены от возбуждения, щёки пылают. Влажный, приоткрытый рот словно зовет завладеть им. Я одержимо впитываю каждую деталь, кричащую о её желании.

Член пульсирует от боли, но я сдерживаюсь. Хочу насладиться каждым сантиметром её тела. Не спеша, слой за слоем, снять обёртки с моей долгожданной добычи. Растянуть удовольствие. Она теперь моя. Вся. Можно не торопиться.

Притянув её к себе, заставляю встать на цыпочки, и впиваюсь в податливый рот. Пьянею от её вкуса. Хищно пью её прерывистое дыхание, глотаю сладкие стоны, что отдаются в паху тяжёлым, болезненным эхом.

Толкаю её на кровать. Хрипло выдыхаю, смотря, как она извивается, сбрасывая остатки одежды. Стремительно, без тени стыда. Она так откровенна в своём желании, что мой внутренний волк завывает от восторга. Готов простить её. За всё.

Рывком стянув с себя кожанку, отбрасываю её на пол. Остальной хлам летит вслед. И вот я уже возвышаюсь над ней — сучка жадно ловит ртом воздух. Смотрит на меня пьяным, ошалевшим от похоти взглядом. Юркий язычок облизывает припухшие от поцелуев губы. Представляю, как скоро они будут полировать мой член.

Нетерпеливо поскуливая, она впивается в меня ногтями и тянется навстречу. Рыкнув, я накрываю её своим телом, вдавливая в матрас. Моя рука снова между её ног, и пальцы проникают в обжигающе-влажное, требующее меня, пульсирующее лоно.

— А-ах… — срывается с её губ, и она сама, сладострастно изгибаясь, пытается глубже насадиться на меня.

Жадная маленькая лицемерка, строящая из себя не пойми кого.

Терпеть больше нет сил. К чёрту! Резко раздвигаю её стройные ноги и пристраиваюсь к истекающему влагой входу. Ооох! В ней так нестерпимо жарко и тесно, что я боюсь тут же кончить. Как жалкий щенок, что в жизни не пробовал самку.

Останавливаюсь. С шумом выдыхаю. Вновь толкаюсь в неё, заполняя собой до упора.

Снова и снова долблюсь в неё, не давая ей ни единого шанса на передышку, а она неустанно отзывается на каждое моё движение. Подмахивает, разводя ноги шире. Скулит и рычит от наслаждения, плавясь подо мной, покоряясь.

Одна за другой на её шее, груди, бёдрах расцветают багровые метки. Засосы и укусы. Печати изголодавшегося по ней зверя.

Она вся принадлежит мне!

Внутренний волк захлёбывается в экстазе и рычит: Моя!

И её волчица отзывается всем своим существом. Каждый взмах её бёдер, каждая отчаянная мольба, каждый оргазм — это упоительная капитуляция.

Чувствую, как её лоно сжимается вокруг меня в очередной неистовой судороге, и я, теряя последние крохи контроля, вколачиваюсь в неё с безудержной силой, чтобы спустя несколько минут с сожалением покинуть её тело. Быть в нём правильно, покидать его — кощунство.

Зачерпнув пальцами вытекающую из неё белую, вязкую жидкость, я сосредоточенно размазываю её по животу, груди, бёдрам своей самки.

Моя!

Но этого мало. Мне. Этого. Мало. Раз за разом я жадно беру её, не в состоянии насытиться. А она отзывается, не в силах мне отказать, не в силах бороться с собственным желанием.

Лишь на рассвете, когда всё её тело, каждая пора, каждая клеточка, пропитано мной и беззвучно кричит о том, кому принадлежит, я наконец успокаиваюсь.

Моя.

Она принадлежит мне!

Деклану Гримшоу.

***Лара

Чувствую себя раздавленной, униженной. Тело ноет после изнурительной ночи, а душа…

Она надрывно кричит раненой птицей, попавшей в безжалостный капкан метки, что отключает разум и оставляет лишь голые инстинкты. Ненавижу её! Ненавижу себя и собственное тело, неспособное ей сопротивляться! Грязное, похотливое, гадкое.

Всё как и тогда, но теперь мне не сбежать, никогда уже не отмыться. Я в ловушке разъярённого тюрьмой зверя.

Зачем я это сделала? Зачем сама себе подписала смертный приговор?

Тогда, три года назад, мне стоило просто уйти. Найти деньги, чтобы подпольно свести метку. Тихо, не позорясь, не говоря никому ни слова. Забыть. Будто ничего и не было. Он бы не нашёл меня, и весь этот кошмар давно остался в прошлом.

Я бы жила нормальной жизнью. Возможно, даже встретила бы хорошего парня и влюбилась. Никто бы не шарахался от меня, как от прокажённой. Ну зачем я так усложнила себе жизнь? Исковеркала, разбила… Зачем?

Он бы давно забыл про меня. Просто мимолётный инцидент. С кем не бывает?

Но нет же. Мне понадобилось раздраконить чудовище.

И теперь — снова метка. Только уже законная, нерушимая.

Теперь — клетка. И выхода нет.

У меня есть разум, воля, гордость в конце концов, но какое это имеет значение? Этой ночью я была ничуть не лучше похотливой сучки в течке. Ненавижу!

Его лапищи, как стальные тиски. Прижатая к его горячему спящему телу, я задыхаюсь. Пытаюсь выбраться, освободиться, вдохнуть полной грудью…

— Ты можешь лежать спокойно и не дёргаться? — тут же раздаётся за спиной недовольный сонный голос, и руки ублюдка сжимают меня ещё сильнее.

— Ну так отпусти, раз я тебе мешаю!

— И куда ты собралась? Твоё место — здесь. Может, мне просто запереть тебя в этой комнате? И вовсе не выпускать из кровати? Ты, оказывается, можешь быть такой послушной и податливой. Мне понравилось. Хочу, чтобы ты всегда себя так вела. Как и положено самке.

— Не дождёшься, — огрызаюсь я, и он тут же оставляет на моём теле очередной болезненный след зубов. — Ай! Что ты творишь?! — я резко дергаюсь в его хватке. — Мало того, что я и так вся в твоих укусах?

— Мало. Все должны знать, кому ты принадлежишь. В первую очередь — ты сама. Мне.

— Я не вещь! — отчаянно рычу и пинаю его, сразу же жалея об этом, когда он резким рывком разворачивает меня на спину и нависает сверху.

— Ты будешь той, кем я захочу! Поняла?!

Я испуганно смотрю в его чёрные глаза, горящие звериной яростью. Пугающие. Прожигающие насквозь. Вжавшись всем телом в матрас, отчаянно желаю раствориться в нём, исчезнуть. С трудом отворачиваю голову в сторону, не в силах больше выносить этот взгляд.

— На меня смотри! — рычит он, больно впиваясь пальцами в мой подбородок и силой разворачивая к себе лицом.

Я зажмуриваюсь, упрямо не желая сдаваться. Мало ему того, что моя волчица в его полной власти?

— Не смей закрывать их!

Его голос вибрирует от бешенства, и мне становится по-настоящему страшно. Открыв глаза, я заглядываю в его бездонные, бессердечные омуты. Внутри всё дрожит от его напора. Горло сдавливает спазмом. Слюна застревает комком — не сглотнуть.

— Отвечай! — требует он. Его гнев вырывается наружу невидимым спрутом, стискивая моё ослабевшее тело смертоносными щупальцами. — Ты меня поняла?!

Я отчаянно мотаю головой. У меня не осталось ничего кроме упрямства. Всё остальное… Он забрал.

Ублюдок гортанно рычит. На его шее вздуваются вены, а в глазах полыхает пламя, в котором нет ничего человеческого. Одним резким движением он переворачивает меня на живот, вдавливает в кровать своим весом, не давая пошевелиться.

А потом впивается зубами в метку.

Я вскрикиваю. Мне так больно, что слёзы сами брызгают из глаз и подушка мгновенно становится мокрой.

— Ты. Принадлежишь. Мне. И ты будешь думать так, как я скажу. Будешь делать то, что я велю. Будешь той, кем я захочу.

Я мелко дрожу под ним. С губ срывается отчаянный скулёж, когда он грубо входит в меня. Задыхаюсь. В голове пусто. Нет ничего, кроме этой разрывающей тело боли.

А потом оно начинает отзываться на его вторжение. По венам разливается мучительная потребность принадлежать и подчиняться ему.

Ведомая инстинктом, я похотливо выгибаюсь навстречу, принимая его ещё глубже. Пальцы впиваются во влажные после ночи простыни, и я стону от накатившего экстаза.

— Да-а-а!

— Вот так-то лучше, — урчит он мне в ухо и толкается. — Значит, я буду трахать тебя круглыми сутками, пока ты не запомнишь своё место.

— Ненавижу, — шиплю я, как только он выходит из меня.

— Мне плевать, — безразлично бросает он и, оттолкнув меня, словно использованную вещь, встаёт с кровати и направляется в ванную. — Главное, чтобы ты делала то, что тебе говорят.

— Урод, — выплёвываю я сквозь зубы, когда за ним закрывается дверь, и натягиваю одеяло на голову.

На какое-то время можно притвориться, что меня здесь нет. Что я всё ещё у себя дома. Или у родителей. Что всего этого кошмара попросту не было. Ничего. Не. Было.

Но звук открывшейся двери, и его тяжёлые шаги грубо вторгаются в мою хрупкую иллюзию, разбивая её вдребезги, и я еле слышно стону от разочарования. Повернувшись на бок, плотнее закутываюсь в одеяло, как в спасительный кокон, желая продлить миг призрачной свободы хотя бы ещё на секунду.

Но не тут-то было! Резким рывком ублюдок лишает меня единственного укрытия, грубо обнажая неприглядное настоящее, в котором он — мой владелец.

Его ледяной взгляд пронзает меня, и я инстинктивно сжимаюсь в комок, подтягивая колени к груди, пытаясь стать меньше. Неужели снова?

Но, к моему огромному облегчению, он лишь медленно проводит взглядом по моему нагому, покрытому его метками, телу, а потом довольно ухмыляется.

— Поднимай свою задницу и тащи её вниз. С тебя завтрак, раз я отпустил Пэм.

— Тебя никто не заставлял этого делать. Я-то тут при чём?

— Ты моя пара. Моя самка, — язвительно усмехается он, давя на меня взглядом. — Забыла?

— Забудешь тут, как же.

Я ему что, девочка на побегушках?!

Нет. Всего лишь пара, обязанная ублажать своего хозяина. Чтоб его!