Гвоздика лесная

– Да ну!

– Давай! Когда, если не сейчас?

– Ладно, давай! – сдалась Женька.

Мы стали раскачиваться. Несмазанные качели скрипели нещадно, и мы еле сдерживали смех. Женька всё поглядывала на окна ближних домов: не выглянет ли кто, не заругается? Но никто не выглянул. Ночной шум здесь – дело привычное.

«Немножко» превратилось в целое качельное путешествие. И когда мы прибыли туда, куда нужно – в детское состояние, из которого мир видится вольным и распахнутым, – можно было идти домой и разговаривать по-взрослому.

К рассвету мы с Женькой каким-то образом решили, что несколько дней она пробудет у меня, мы начнём подыскивать ей работу, составим и разошлём резюме, а на выходные она уедет к сестре. А там будь что будет… Сложность заключалась в том, что никакого своего жилья у неё не было. В последний раз она снимала комнату в студенческие годы, да и то за родительский счёт. Мысль о том, что она сможет жить одна и делать, что хочет, то приводила её в восторг, то пугала до жути. Но спать мы легли на хорошей ноте. И этой ноте подпели птицы в предрассветном дворе…

А наутро чувство вины и неправильности всего происходящего захлестнуло Женьку. Она боялась включать телефон, с замиранием сердца ждала сообщения о пропущенных звонках. Их было не так уж и много. Но достаточно для того, чтобы она побледнела и перестала отвечать на любые мои реплики. Механически жуя бутерброд с сыром, Женька смотрела в одну точку и вела с собой диалог, совсем не похожий на тот, что мы вели ночью. Она придумывала оправдания. Она готова была написать целую поэму извинения, только бы вернуть на место свою прежнюю жизнь. Она явно жалела, что находится здесь, со мной, и даже не смотрела в сторону кота, которого за минувшую ночь раз двадцать потискала. Кот не понимал такой перемены и всё ждал положенного ему внимания.

– Не всё так просто… Наверное, я не из тех, кто может взять и уйти, – сказала она в прихожей, застёгивая босоножки. Сказала – и ушла.

– Ты что-нибудь понял? – спросила я кота, вразвалку удалявшегося из прихожей.

Он смерил меня недовольным взглядом и пошёл дальше.

Едва ли не весь оставшийся день я думала о Женьке. Сидела за ноутбуком, пытаясь работать, и видела не экран, а вчерашнюю ночь. Обдумывала наш разговор. Пыталась понять её выбор, её саму. В сущности, кто такая Женька и почему мы расстались?

Да, после тридцати дружбы сыплются одна за другой. Постепенно ты превращаешься в человека, которым спамеры, рекламщики и телефонные мошенники интересуются чаще, чем старые друзья. В юности дружбы выдерживали даже большие штормы, а теперь достаточно одного неосторожного слова или даже интонации, чтобы мост, возводимый годами, сгорел за минуту. В шестнадцать лет свою лучшую школьную подругу я называла «дурой» тысячу раз в день и столько же раз слышала в ответ, что я «овца». И это давало нам пьянящее ощущение сестринства. Мы, «дура» и «овца», просто обожали друг друга. А в тридцать в одну из наших редких бесед по переписке я чуть резковато не согласилась с её анализом текущей политической ситуации – и всё.