Как приходит любовь…

– Надо чего-нибудь в магазине купить. Колбасы там, сыра, сладостей… племянницам моим. Сколько им?

– Вальке скоро девять, а Надьке – шесть. Только колбасы у нас не бывает. И сыра тоже.

– А что же бывает?

– Хлеб покупаем, селёдку привозят, консервы бывают, крупы, макароны…

– А водка?

– Водка всегда есть, – вмешался Иван. – Вино наше, запах чуешь?

– А я думал, гниёт где что… Ладно, давайте хоть водки возьмём, вина женщинам. И селёдки, пожалуй…

– К магазину назад надо вертаться, – сказала Полина.

– Вы тут на скамеечке посидите, – махнул рукой Иван на голубенькую скамейку под окнами аккуратного, обшитого досками дома. – Я быстро.

Полина протянула ему деньги, и он заторопился в сторону реки, к орсовскому магазину.

Семён опустился на скамейку.

– Чего-то дома этого не припомню. Тут вроде раньше какие-то старики жили?

– Те уж померли давно, а дети их продали приезжим, молодым. Мы их не знаем. Он вроде в сплавной на катере работает, а она с детьми.

– Да… Всё течёт, всё меняется, – вздохнул Семён. – Мне казалось, наша улица и широкая, и длинная, а гляжу сейчас – совсем маленькая, перепрыгнуть можно. Сплавной конторы раньше не было, а тут катера по Двине шастают. И леспромхоза не было. Гончарную мастерскую помню, дед Сурик там командовал, батьку помню за кругом гончарным… Сыродельню – возле неё в реке голавль всегда держался, ручеёк оттуда пахучий стекал. Да этот ещё, маслозавод. Пасеки вокруг города. И кони были…

– Теперь ещё мебельная фабрика есть, – с гордостью произнесла Полина. – Комоды делают, шкафы. У нас комод видел? Говорят, расширяться будет, ещё с зеркалами начнут делать, да кровати… А ты насчёт колбасы не переживай, найдётся у Мишки, чем закусить. Лизка корову, поросёнка держит, уток, и он рыбачит без продыху.

– Не работает?

– Сторожит в леспромхозе. День там, два – на реке.

– Он же плотничал? По деревням калымил.

– Так я ж тебе писала! – вскинулась Полина. – Докалымил. Допился до того, что удар чуть не хватил, руки-ноги отказали. Зато теперь в рот не берёт.

– А я понял, что переболел.

– Да если б… Руки совсем слабые стали. И ноги. Но, слава Богу, отошли. Говорит только медленно. Группу ему дали и велели на лёгкую работу устроиться. Лизка теперь командует. И тянет всё – увидишь: и дом в порядке у неё, и Мишка, и девки чистенькие. Золотая баба непутёвому досталась.

– Да уж, – задумчиво произнёс Семён, вспомнив прошлое. – Из-за неё чуть не покалечил меня.

– А может, чувствовал, что выходит она его со временем, – вдруг сказала Полина. – Ты бы погулял – и прощай, деваха, а он по ней сох.

– Наверное, ты права, – согласился он, поднимаясь навстречу возвратившемуся Ивану.

Тот протянул бутылку, перехватил освободившейся рукой расползающийся замасленный свёрток, обронил:

– Ещё чуток – и выскользнула бы, зараза. – И завернул торчащие селёдочные хвосты.

…Семён открыл калитку родительского дома. На его неожиданно дрогнувшее: «Есть кто живой?..» – из сеней выглянула худая, мосластая женщина в клетчатом коричневом сарафане и закрывшей волосы, аккуратно повязанной косынке.

– Не ждала сегодня гостей, а мы вот нагрянули, – громко произнесла Полина. – Где там братик, чего прячется?

– Как же. Дома его застать захотела. Да он ныне на Двине и живёт, – проговорила Лиза, не спуская глаз с Семёна. И вдруг замолчала, словно забыла, что говорить, всплеснула руками, коснулась ими платка, будто собираясь его сдёрнуть, да так и замерла. – Батюшки мои, неужто Семён?

– А я думал, не признаешь, – радостно выдохнул тот. – А ты вроде совсем не изменилась.

– Скажешь. – Лиза наконец решилась, сдёрнула косынку, рассыпав пшеничные волосы, оттенившие синие глаза и узкое лицо, отчего действительно помолодела. Позвала не оборачиваясь: – Валя!

Из дома вышла удивительно похожая на неё девочка, встала рядом с матерью, исподлобья глядя на Семёна.

– Это, значит, твоя старшая, – торопливо сказал он и протянул руку. – Ну, здравствуй, племянница.

Девочка спрятала свою руку за спину, а вывернувшаяся из-за неё маленькая, смуглая, совсем не похожая на сестру Надя смело протянула свою, звонко сообщила:

– Меня зовут Надя. А маму мою – Лиза, а папу – Миша.

– А меня – Семён. Я твой дядя.

– А у нас есть дядя Ваня.

– И я тоже ваш дядя. А папка где?

– Да вот Валька сейчас сбегает. – Лиза подтолкнула старшую в спину. – Крикни папке, что дядя Семён из Сибири приехал, пусть сейчас же вертается.

Та стрельнула глазами на дядю Семёна, выскочила за калитку.

– А я-а-а… – заныла Надя.

– А мы с тобой пойдём переоденемся, чтобы красивыми быть. – Лиза скользнула взглядом по Семёну, выговорила Полине: – А ты чего стоишь, ты ж всё знаешь. На стол накрывай.

– Действительно, долго мне эти хвосты держать, провонялся весь! – напомнил Иван и пошёл за Лизой.

Из дома послышался её голос:

– Чего вы её покупали, будто у нас своей рыбы не хватает.

Семён задержался на крыльце.

– Иди, – сказал он Полине. – Я тут погуляю, в огород схожу, привыкну…

– Баньку погляди.

– А дом Мишка содержит в порядке. Как при бате.

– Лизка больше. Она теперь тут командует.

Полина ушла в дом.

Семён прошёл по двору, снял и потрогал висящую на бревенчатой стене источенную косу, заглянул в загородку, где топтались куры, постоял у хлева, от которого шёл дух животины, потом толкнул хлипкую калиточку и прошёл в огород.

Возле дома между грядок с луком и чесноком стояли молоденькие яблони, судя по большим зелёным плодам и по запаху – антоновка; в дальнем углу, за обновлённой банькой, виднелись разлапистые старые – уже отплодоносивший белый налив да безымянные, но сочные и красные осенние. Он не удержался, сорвал, надкусил румяный бок, вспоминая, как набивал в такую вот пору яблоками майку и, таясь от матери, лез через забор в соседний огород, а оттуда через двор Ваньки Кудрявого – на берег, где ждал его закадычный друг Митька; утолив голод яблоками, они вновь заходили в воду, не в силах оторваться от рыбалки. Вспомнил и другие вечера, когда всё так же через соседский огород приносил яблоки девкам, которых в его отсутствие развлекал на скамеечке под берёзами верный Митька. После яблок губы у девок были сладкие и липкие, оттого и не отцеплялись долго…

Здесь его и нашёл Мишка. Он был такой же худой и сутуловатый, каким Семён его помнил, – только вот лицо прорезали морщины да глаза смотрели настороженно, словно чего-то опасаясь. Семён шагнул навстречу, стиснул обтянутое застиранной майкой, загоревшее до черноты костистое тело, прижался щекой к ощутимой щетине.

– Здорово, Мишаня.

– Сёмка… – Мишка всхлипнул. – Сёмка, братик. – Он зашмыгал носом, отвернулся, провёл рукой по лицу. – Чего ж ты так… нежданно. А мы тут… А я вот на реке…

– Всё хорошо, брат. За домом ты следишь. Память наша… Смотри не продай.

– Да ты что? Зачем?

– Эй, братья! – Полина обхватила своими маленькими, но крепкими пальцами их ладони. – А ну-ка, пошли в дом, нечего тут секретничать.

– Вот так, – сказал вдруг Миша, и из глаз его медленно выкатились слезинки. – Водила она нас так, маленькие когда… Помнишь?

И он вскинул голову, вытянув беззащитную шею.

– Пошли, пошли.

Семён обхватил узкие плечи брата, повёл его вслед за Полиной.

Уже стоя у накрытого стола, он вдруг предложил сходить на кладбище. Прихватив закуски, они семейно прошли по переулкам, останавливаясь почти у каждого двора. Семёна здесь помнили и спешили высказать накопившееся: о сорванных цветах, обнесённых садах, обманутых девках… Он искренне заверял, что давно остепенился, скоро дети пойдут. Все удивлялись, что ещё не завёл их: парень был видный, мог бы и не ехать в Сибирь, здесь поджениться, – глядишь, уже куча бы бегала. Семён согласно кивал, припоминая всех своих подружек, плакавших, когда его с одногодками отправляли в Смоленск. А оттуда – ещё дальше, кого куда. И выпало ему очутиться почти на самом краю земли. Тогда боязно было, а теперь не жалеет.

…У прибранных, ухоженных могилок, сомкнувшихся холмиками, словно и тут родители не могли друг без друга, разложили принесённое, разлили в стопки. Мишка прикрыл подставленную ему ладонью, помотал головой, и Полина шепнула: «Не настаивай». Помянули и, помолчав, заговорили о своём, неотложном, всё продолжая выпытывать, как кто жил эти улетевшие годы. Говорили в голос, не утаивая от родителей радость встречи долгожданной и примирение, понимание крепости родства. Девчонки, присмиревшие вначале, стали играть между могилками, нисколько не боясь мёртвых, и, глядя на них, Семён всё более находил в каждой черты и Мишки, но всё же старшая явно походила больше на Лизу. И он вдруг подумал, что она вполне ведь могла быть и его дочкой, если бы тогда, в пуне, заполненной духовитым сеном – только вернулись с покоса, – когда перекидали с телеги и Лизка по-соседски помогала, совсем некстати не появился бы Мишка и не пришлось Семёну отскакивать от уже почти сдавшейся Лизки и отбиваться, а потом убегать от ошалевшего брата.

Вспомнил и прогнал прошлое, испугавшись, что, сбудься то, – не было бы его другой, сегодняшней жизни. Взглянул на жену брата, вовсе не похожую на заметную, пышнотелую (только волосы те же) соседку, бёдра которой столь призывно покачивались, что заманивали каждого юнца, и вот только Мишка, пришедший из армии артиллерийским сержантом, оценил в ней что-то другое и принялся отгонять охочих да прытких.