Как приходит любовь…

– Не торопишься?

И тут же подцепила его под руку (раньше она так никогда не делала, и он никого так не держал), повела к берегу, продолжая рассказывать, как это сложно – восстановить старую картину, на которой ничего разглядеть невозможно, какое должно быть внимание, терпение.

– А я зато с пионервожатой целовался, – вдруг выпалил Сашка.

Беликова придержала шаг, убрала руку, отстранилась, вызывающе глядя на него – то ли оценивая, то ли показывая себя. И, уверенная, что неплохо выглядит в белоснежной кофте да короткой цветной юбке, выставила вперёд правую ногу, словно демонстрируя аккуратные белые туфельки.

– С пионервожатой?.. Подумаешь. В меня один художник взрослый влюбился.

– А я целовался.

– А он меня на руках носил.

– Потому что ты лёгкая, – неожиданно заявил Сашка, чувствуя волнение.

Сумерки становились всё гуще, хорошо видимый отсюда паром уже начинал терять очертания, а звуки разносились над водой всё отчётливее. На той стороне возле лодок купалась парочка. Мужчина в воде обнимал женщину, и сюда доносился её воркующий голос.

Сашка вдруг понял, что изменилось в Беликовой. Многообещающий блеск её глаз неудержимо манил, вызывал сердцебиение, и он, не в силах сопротивляться этому зову, протянул руку, намереваясь дёрнуть Беликову за короткую косу, в которую превратились две привычные косички, но неожиданно для себя нежно провёл по волосам ладонью, вдохнул тонкий запах прогретых душистых трав, теряя ощущение реальности, быстро коснулся губами её полураскрытых влажных губ и тут же, отстранившись, выпалил:

– Целоваться интереснее.

Беликова отвернулась, ничего не говоря, прошла к скамейке, с которой когда-то они с Катькой наблюдали за тонущими одноклассниками, и негромко сказала:

– Ты мне нравишься, Саша. Но тебе же нравится Катя? Хотя она тебя совсем не любит.

– А я, может быть, её тоже не люблю, – с вызовом произнёс он, подойдя к скамейке.

Стоя напротив, он разглядывал округлившиеся плечи, длинную тонкую, вызывающую неведомое прежде чувство нежности шею и вытянутую вперёд красивую ногу в очень даже красивой туфельке. И признался:

– Ты мне сейчас тоже нравишься.

– Больше, чем пионервожатая?

– Пионервожатая? – хмыкнул он. – Она – старуха. Это я так… Мне нравилась в Смоленске одна девчонка, за ней все парни там ходят, – вдруг вспомнил он Ольгу. – Дерутся даже из-за неё.

– И ты тоже дрался? – вскинула глаза Беликова.

– Я?.. – Сашка помедлил. Вспомнил Толю-боксёра и сказал: – Дрался. С хахалем одним взрослым. Привязывался к ней.

– Правда? – Беликова вскинула глаза, вытянула шею, раскрыла рот, и Сашка, наклонившись, чмокнул её в тёплые сладкие губы, потянул её за руку.

– Пойдём погуляем. – И деловито добавил: – Он от нас сбежал.

– Так ты был не один?

В голосе её прозвучало разочарование.

– Я тебе говорю: он взрослый. Боксёр, – обиженно произнёс Сашка, отпуская её руку, но она не позволила, перехватила своей, горячей, сильно сжала и шёпотом, прижавшись к нему, спросила:

– Ты страдаешь?

– Почему? – удивился он.

– Ну как же – разлука, – протянула она. – Ты – здесь, она – в Смоленске.

– А у неё там есть парень, – смутился Сашка.

– Значит, она тебя не любила, – сделала вывод Беликова. – А я о тебе вспоминала. Даже когда меня на руках носили. А ты обо мне?

Она остановилась, приблизила лицо, и он не отвёл взгляда, кивнул, потому что сейчас ему казалось, что он действительно вспоминал о ней, хотя на самом деле ни разу даже не подумал.

– Врёшь, – вдруг сказала она, увернувшись от поцелуя, но руку не отпустила, решительно повела за собой на улицу, мимо Катькиного дома, к каменному мостику, за которым жила.

И здесь, уже в полной темноте, остановившись у калитки, сама обхватила его за шею и поцеловала долгим до головокружения поцелуем и ускользнула, прошелестев: «До свидания», оставив Сашку в растерянном и радостном возбуждении…

Он чувствовал себя окрылённым, сильным, уверенным, ему даже захотелось заглянуть к угрюмым братьям Григорьевым, в маленьком оконце которых тускло светилась керосиновая лампа, – теперь он их совсем не боялся.

…С Беликовой они теперь гуляли каждый вечер, но не допоздна.

Надина мать была строгой, да и Сашкина тоже не стеснялась по вечерам кричать на него на всю округу. Они просиживали на скамеечках или, спрятавшись в зарослях сирени, целовались подолгу и до боли.

Вовка догадливо вздыхал, провожая взглядом принаряженного друга, и неохотно шёл помогать отцу. Малышня уже приметила их и не давала проходу, обзывая женихом и невестой, и Надя каждый раз выбирала новый маршрут. Но и на самых тихих улочках всегда находились любопытные глаза, и скоро вся правая сторона знала о том, что малой Жовнер и дочка художника из Смоленска дружат всерьёз.

Приехала Катька. Надя зашла за ней, и они вместе пришли к реке, где ждал Сашка. Катя тоже изменилась. Она стала ещё выше и теперь почти догнала Вовку Короткого. Грудь у неё была больше, чем у Нади, бёдра – шире, и, когда они стояли рядом, Катя выглядела старшей сестрой. Коричневые глаза словно смеялись, разглядывая всё вокруг, их нельзя было не заметить, как и роскошную русую косу до пояса. И Петька Дадон, пробегающий мимо них к парому, не удержался:

– Ну, Катюха, ты совсем заневестилась. Погодь меня, в армию вот схожу… По-соседски и сойдёмся.

– А я в жданки не играю, – весело ответила та. – И здесь оставаться не хочу.

– Ну да, принца ждёшь, – прокричал тот, сбегая по тропинке. – А принцы только в сказках, глупенькая.

– Это для тебя.

С Сашкой Катька поздоровалась кивком головы, продолжая слушать восторженный рассказ подруги. Когда та замолчала, ожидая такого же монолога о происшедшем за время, пока не виделись, Катька сказала, что отдыхала на дачах под Москвой, там была великолепная компания москвичей, все перезнакомились, подружились, обменялись адресами.

– Понравился кто-нибудь? – не сдержала любопытства Надя, совсем забыв о стоящем возле них Сашке.

– Понравился, – вскинула чёрные густые брови Катя. – Будущий офицер…

– Такой взрослый? – удивилась та. – Целовались?

– А ты всё хочешь знать?

Катя фыркнула, побежала по тропинке вниз к воде.

Надя заторопилась следом, а Сашка остался, присел на скамейку, мысленно сравнивая тонкую и угловатую Надю и притягательно высокомерную Катю…

Теперь по вечерам они стали ходить втроём. Подруги без умолку щебетали, а Сашка дулся и злился. Надя уже не казалась ему такой необычной, а Катю всё больше хотелось поцеловать, но одновременно он стеснялся идти с ней рядом из-за роста. Как правило, он держался на некотором отдалении, в разговор вступал неохотно. Порой перехватывал заинтересованные взгляды Кати и по ним догадывался, что об их отношениях с Надей она всё знает. И, скорее всего, знает и о пионервожатой Лике, и об Ольге… От этих взглядов ему становилось необъяснимо радостно, и он думал, что обязательно подрастёт, нагонит Катю, и тогда ни неведомый курсант, ни Колька Жбанов, подрабатывавший летом в сплавной конторе матросом, загоревший до черноты и накачавший мускулы, не смогут её никуда увезти. А он будет носить её на руках…

Потом прогулки кончились, наступил сентябрь, и состоялась первая школьная линейка, на которой все с трудом узнавали друг друга и удивлялись, какими они стали. Колька Жбан предложил отметить это событие у него, и они в первую учебную субботу почти всем седьмым «Б» пошли к нему в гости. Поздним вечером, после весёлой посиделки, они дружной гурьбой возвращались домой. Одноклассницы всё о чём-то говорили, но Сашка ничего не понимал, потому что думал о Жбане и Катьке, которые обнимались на пляже возле деревянного ледореза и целовались так, что далеко было слышно…

А на следующее утро приехал дядя Семён.

Дядька из Сибири

Он был высокий и крепкий, и мать почти спряталась в его объятиях, а Сашка полетел под потолок, не успев ничего ни понять, ни испугаться, потому что дядю Семёна он помнил смутно и совсем другим – тот гонял его, маленького, от реки, когда рыбачил. А ещё он помнил, как дядю провожали в армию и взрослые женщины плакали за столом в дедушкином дворе, потому что армия была где-то так далеко, что дядя Семён не смог приехать ни на похороны деда Ивана, ни на похороны бабки Марфы. И вот теперь он опустил его на пол, стоял, обдавая густым запахом одеколона, белея накрахмаленной рубахой, а мать уже суетилась, собирая на стол, и отец чинно присел на лавку, готовясь выслушать женину родню.

– Ну ты уже совсем большой. – Дядя Семён оглядел Сашку ещё раз. – Хорошо, что не стал ничего покупать. Полина! – повернулся к сестре. – Я тебе денег дам, ты моему племяннику, чего надо, купи.

– Сём, да ничего не надо.

– Ладно, я знаю.

Он вскинул на стол большой чемодан, распахнул его, стал доставать красивые блестящие плитки шоколада, потом – бутылки с невиданными наклейками.

– Армянский коньячок, наилучший, в Москве брал, – пояснил дядя Семён. – А это тебе, Поль, – вытащил яркий, в красных цветах, отрез. – Платье сшей. Пока я тут буду.

Полина всплеснула руками.

– Дорогой ведь…

– Не дороже денег, сестрёнка!

Достал коробку с нарисованной на ней спиннинговой катушкой, протянул Ивану.

– Это тебе. Щук-то ловишь?

– Бывает, – отозвался тот и неторопливо раскрыл коробку, вытащил блестящую большую катушку. – В самый раз угадал, а то все из строя вышли. Ленинградская.

– Я тебе ещё вышлю в посылке, – махнул рукой дядя Семён. – Не переть же через всю страну. – И засмеялся недосказанному.

– А я коньяк один раз всего и пробовал, – сказал Иван, вертя в руках бутылку. – В сорок пятом, в Риге. Там склады штабные растаскивали, и нам маленько перепало. Но другой был. Французский.

– Понятное дело, у них откуда армянский.

– Клопами пахнет.

– Это смотря как пить. Если кружками, то точно. А я привык. Но есть и беленькая. – Из бездонного чемодана он вытащил две прозрачные бутылки с длинными горлышками. – «Столичная», самого высокого качества.

– Не пил, – признался отец. – Мы тут больше самогон потребляем.

– Ну-ка, подставляй ладони. – Дядя Семён сложил четыре плитки шоколада, протянул Сашке. – Держи, с друзьями поделишься.

– Зачем так много? – Полина поставила на стол шкварчащую яичницу. – Сынок, ты их спрячь, помаленьку бери.

Сашка помялся, поглядывая на мать, потом ушёл в свою комнату.

– Брось ты, сестрёнка, пусть пацан наедается. Надо будет – ещё купим. Что вы, в самом деле, жлобствуете. На, держи. – Широкой мозолистой ладонью он подхватил остальные плитки, выложил на стол, ловко развернул одну. – Коньяк им закусывают.

– А мы не жлобствуем, – скрывая обиду, возразила Полина. – Только на мои шестьдесят и Ванькины восемьдесят широко не разбежишься. Да и не бывает у нас такого, не завозим. Кто покупать-то станет? Коньяки у нас только начальство пьёт, а шоколад их дети едят.

– Ладно тебе, – насупился Иван. – Посуду давай.

Полина выставила стопки.

– А рюмок нет? – поинтересовался Семён.

– Не разжились за ненадобностью, – отозвался Иван, открывая бутылку «Столичной».

Вышел Сашка.

– Мам, я пошёл.

– Куда? – спросила Полина. – А завтракать?

– На рыбалку. Я шоколадку взял.

– Давай, племяш, продолжай традицию, у нас в роду все рыбаки. – Семён проводил Сашку взглядом. – Я уезжал, он ведь во был, – показал рукой ниже пояса. – Бежит время. Это сколько ж я не приезжал?

– Лет десять, – вздохнула Полина, присаживаясь рядом с мужем и любовно глядя на брата. – Уж мамку пять лет как похоронили.

– Не мог, сестрёнка, приехать, не мог.

Семён налил в рюмку коньяку, посмотрел на Полину.

– Тебе чего?

– А давай этого твоего попробую. Чего его так начальство любит?

– Кто его знает. А насчёт клопов – привыкаешь и не чуешь.

– Только немного. – Она придержала бутылку за горлышко.

– Давайте помянем мамку с папкой, – поднял стопку Семён.

Выпили не чокаясь, молча закусили.

– А я дом-то ваш не видел толком. – Семён покрутил головой. – Справный дом. Порося держите, вижу.

– Курей ещё, – подсказала Полина.

– Картоху садите.

– А без неё не проживёшь.

– Давай за встречу, – разлил Иван.

– Давай.

На этот раз звонко чокнулись, и Полина недопила, отполовинила.

– А чего так? – поинтересовался Семён. – Сегодня выходной вроде. Всесоюзный.

– Да хозяйство ж… И к портнихе схожу. – Полина кинула взгляд на отрез, лежащий на подоконнике.

– Это надо. Это понятно, женский нетерпёж.

– А ты женился или всё один?

– Один остался. – Семён посерьёзнел, потянулся за бутылкой. – Давайте по третьей, как положено, за нас, а потом беги к своей портнихе.

Выпил, не ожидая остальных, зажевал долькой шоколада.

– Когда батя помер, я телеграмму-то через неделю только увидел. Мы тогда на трассе были, в тайге, ЛЭП ставили, торопились до весны закончить, пока земля мёрзлая, вкалывали без выходных. И связь с миром – от вертолёта до вертолёта. Домой вернулся, а уже и девять дней скоро. И помянуть нечем, сухой закон у нас был.

Он помолчал, вертя в руках рюмку.

– А когда мамка померла, телеграмма вовремя пришла, я отпуск мигом оформил, на аэродром начальник на своей машине отправил, а тут запуржило на четыре дня. Все четыре просидел в вагончике дежурного – ни одного борта, даже грузового. Вот так получилось.

Поднял голову, взглянул на Полину.

– Завтра сводишь… Нет, сегодня давай к ним сходим.

– Сходим, – согласилась Полина. – Как жил-то? Я Сашку попросила, чтоб показал на карте в учебнике, – далеко-о-о… Там же холодно, и зима всё время.

– Привыкаешь. Служить-то меня в Комсомольск-на-Амуре привезли. Дальше только Колыма да Сахалин. Там и демобилизовался. Домой собрался вертаться, да Зинку зацепил. Она в столовой работала. Пацан у неё маленький был… Два года мы с ней пожили.

– Пацан твой, что ли?

– Да нет, от первого её. Она потом с ним опять и зашурымурила. Я по снабжению в партии геологической работал, разъезды частые, а они опять и спелись. Я рассчитался, в поезд сел, решил: всё, домой еду. А в вагоне-ресторане с одним вербовщиком разговорился, тот и уболтал. За Байкал переехали, я и сошёл с ним. Есть там такая речка, Мамакан. Вот на ней гидростанцию мы строили. Там я трассу под ЛЭП и бил. Там и на аэродроме сидел. И с Иркой жить начали. Сейчас покажу.

Он снял с гвоздя на стене пиджак, вытащил из внутреннего кармана объёмистый бумажник, достал оттуда фотографию, протянул Полине.

– Красивая, – сказала та, передала Ивану.

Тот посмотрел, вернул Семёну.

– Гарная дивчина.

Семён вздохнул.

– Из Одессы.

– Ну и чего же ты с ней не приехал? – поинтересовалась Полина и догадливо добавила: – Не слюбились?

– Слюбились. Только детей вот нет. Болеет она.

– Так лечиться надо.

– Лечилась. И на моря мы с ней ездили, и в санатории. Эскулапы говорят, надежды никакой. – Он повесил пиджак. – Уехала она прошлой зимой к себе в Одессу.

– Как уехала?

– Сказала, что не хочет мне жизнь ломать. Я ж всё о сыне ей талдычил, пока не разобрался, что к чему. Она – на юг, а я – на север подался от тоски, новую гидростанцию строить, заполярную. Оттуда вот сейчас и прибыл. У нас лето уже кончилось – дай, думаю, ещё зацеплю кусочек, два года уже из снегов не выбирался. У меня ж путёвка через неделю на Кавказ, ванны-грязи принимать.

– А я думала, ты совсем вернулся.

– Не-е, сестрёнка, засосали меня снега, а может, деньги большие. Я ведь копейку не считаю. Живу как хочу… В батькином доме, ты писала, Мишка с семьёй теперь?

Полина кивнула.

– Я на него особо уже не в обиде и, как писал, от своей доли отказываюсь. Только в твою пользу.

– Да пусть, Сём, живут. У него две девчонки. Да и вам пора помириться, братья всё ж таки. Кровь родная.

– Помиримся, я зла не держу. Но и не забыл ничего.

– Ты тоже виноват.

– Ладно, встретитесь – разберётесь, – вмешался Иван. – Дело житейское. У нас тут и сейчас каждый выходной брат на брата по пьяни кидается. – И уточнил: – Так, говоришь, большие деньги зарабатываешь?

– Нормальные. На всё хватает. Там у меня жить есть где, у нас же рыбалка, охота – не сравнить с вашей. Вот думаю лодку купить, мотоцикл «Урал» с коляской, а то машину взять – записался на очередь.

– А чем же ты занимаешься?

– Бригадир я. На Мамаканской бетонщиком был, разряд у меня самый высокий, а сейчас плотниками командую, посёлок пока строим. Я в десанте был в числе первых. Высадили нас с вертолёта: скала над рекой, тайга жиденькая, с мамаканской не сравнить, и ближайшее жильё за сто вёрст с гаком. Игарка да Дудинка. И Норильск чуть дальше. До первых двух по воде можно, а в Норильск только вертолётом. Слыхали про такие города?

Иван покачал головой.

– Игарка – на Енисее порт такой речной, лес там грузят на корабли морские, а те везут на материк. Дудинка тоже недалеко. А Норильск – большой город, дома кирпичные, высотные, красивые. И магазины большие, а в них всё есть.

– Как это всё? – перебила Полина. – Прямо всё-всё?

– Из продуктов всё. Колбас сортов двадцать, а то и больше, мясо всякое, даже оленина бывает. Ну зверь там такой живёт, навроде лося. Рыбы валом всякой. Шоколада, конфет – глаза разбегаются. Вина разные, иностранные, консервы…

– Масло сливочное?

– И масло, конечно, фрукты даже зимой.

– А фрукты-то откуда?

– Привозят. Самолётами.

– А механизаторы тоже хорошо зарабатывают? – вмешался Иван.

– Не меньше моего. У нас же полярные, коэффициент. Сотни три, а то и больше получается.

– Ну да. – Иван налил Семёну коньяка, себе – водки. Полина прикрыла свою стопку ладошкой. – Давай за Сталина выпьем.

– С чего это ты? – вскинулся Семён. – Давно уж нет «отца народов», а ты вспомнил. – И, не дождавшись ответа, согласился: – Ладно, помянем и его, человек всё-таки был. Благодаря ему, можно сказать, Норильск построили, для которого мы теперь ГЭС строим. Вот тебе связь… Ты можешь за него выпить, а я – за своё, не обессудь.

Иван выпил, закусил. Сказал:

– Он нам после войны жизнь как в раю обещал. Всем фронтовикам, говорил, работать не надо будет, пенсион ежемесячный за кровь пролитую выдавать станут, как сыр в масле кататься живые будут. Выжили мы, вернулись домой – оказалось, потерпеть надо, разрушенное восстановить. Понятное дело, рукава засучили. И правда, скоро талоны отменили. Ты их не помнишь.

– Помню. Ты с какого года?

– С двадцать четвёртого.

– А я с тридцать пятого. А талоны отменили – я уж немаленький был.

Иван помолчал и продолжил:

– Цены каждую весну снижал. А потом помер, и о нас забыли. Всё, райской жизни не будет, сказали. А вот теперь говорят: лет через двадцать коммунизм построим и заживём. Это сколько ж мне будет через двадцать лет? И на кой мне тогда этот коммунизм?!

– Вань, ну ты ещё про политику начни, – недовольно произнесла Полина, поднимаясь. – Болтаете всякое с Касиковым. И выпивать хватит. Мы же на кладбище собирались.

– Да, пойдём обязательно, мамку с батькой навестим. И к Мишке зайдём, – сказал Семён. – Родичей соберём, посидим как положено. А насчёт коммунизма… – Семён поднялся. – Так он уже есть, но не для всех. Были и есть паны, и есть холопы. А бывают такие места, где почти коммунизм. Я вот своей жизнью доволен. Хочешь, поедем со мной?

– Ладно тебе, – махнула рукой Полина. – Сам пропал и нас за собой.

– Пропал, говоришь?

Семён вновь вытащил из кармана пухлый бумажник, развалил его, достал толстую пачку денег, сберегательную книжку.

– Гляди, сестрёнка. Вот тут у меня на текущие расходы полторы тыщи, а на книжке ещё три. Если не хватит, сертификат есть…

– Тыщи? – Полина осторожно потрогала деньги. – Заработал?

– Да не вор я, – засмеялся Семён. – Меня даже грамотами награждали, может, и орден дадут скоро. – Повернулся к Ивану: – Я ж говорю, жить можно. Я в Норильск по делам летал, там с дедом одним познакомился, тот за политику сидел. Потом, правда, списали с него судимость – ошибочная, мол. Так он город начинал строить. Ничего, говорит, кроме тундры и оленей, не было. Много всякого мне порассказал. Пожил бы ещё «отец народов» – всё равно обещанного вам, фронтовикам, не выполнил бы.

– Он сказал, войну выиграем, – и выиграли.

– Ладно, Ваня, спорить сегодня не стану. Только могу точно сказать: у вас здесь райская жизнь не наступит и коммунизм не придёт. А вот у нас жить по-людски можно. Хоть холодно бывает и зима длинная.

Семён поднялся, прошёл к умывальнику, шумно фыркая, поплескал в лицо, глядясь в выщербленное зеркальце, закреплённое на стене, спросил:

– А банька-то у вас есть?

– Нет у нас. Мишка батькину подправил, туда ходим. Вчера вот как раз были, – отозвалась Полина.

– Значит, сегодня ещё протопим, – сказал Семён, выходя во двор.

Иван вышел следом.

Полина наскоро убрала со стола, ополоснула лицо, вымыла руки с хозяйственным мылом. Развернула отрез, встав перед недавно купленным трюмо, приложила к себе, покрутилась, потом аккуратно свернула, положила в комод. Из-под простынь в нижнем ящике достала трёшку, подумав, добавила к ней ещё два рубля, пересчитала оставшиеся, вздохнула и взяла ещё рубль. Вышла во двор, высыпала сечки курам, пройдя на берег, покричала: «Сашка!» – но тот не отозвался, и она вернулась во двор.

Мужики сидели на приступке крыльца, подставив уже нежаркому сентябрьскому солнцу тела – поджарое, загоревшее до черноты Иваново и белое, широкое, с буграми мышц Семёново. Полина провела по спинам ладонями, словно вбирая одновременно и их непохожесть, и похожую силу, отчего вдруг всплеснулась радостная уверенность в том, что теперь она надёжно защищена от всех невзгод, весело произнесла:

– Ну что, мужчины вы мои, идём? – И добавила: – Надо бы Сашку взять, давно деда с бабой не навещал.

– Так ты же звала, – поднимаясь, сказал Иван.

– Нету его.

– Рыба-ачит, – протянул Семён. – Не порть пацану праздник. Помню, мамка как с берега крикнет, а тут самый клёв, и так обидно… Не порть. Мы с ним потом сходим.

У мостика столкнулись с дедом Суриком. Тот неспешно ковылял к своему дому от колодца, раскачивая на коромысле чуть выше серёдки наполненные вёдра. Перед принаряженными Жовнерами остановился, близоруко щурясь, оглядел Семёна.

– Что это за хлопец, Вань, с твоей жинкой обнимается?

– А ты, дедуля, чего с половинками ходишь? Удача наполовину не бывает: она или есть, или её нет.

– Бойкий… Только глядеть не умеешь. С твоего боку не видно удачи, вроде наполовину пустые ведра, а с моего – так она булькает, с моего они наполовину полные. – Дед переступил, отчего вёдра закачались, выплёскивая воду. – Видал – моя правда, тесно водичке в них. Чей же, не признаю?

– Да Сёмка это, брат мой!

Полина подцепила Семёна под локоть, стала обходить деда.

– Теперь вроде чуть признал. Рыбак заядлый был. Покойная Марфа всё его кликала. И с девками всю сирень мне ободрал…

– Надо же, запомнил, – удивился Семён. – Каюсь, было дело. Девка была стоящая.

– Это кто ж? – поинтересовалась Полина.

– Да вроде Настя Макеева. А может, какая другая.

– Ничё удалец-молодец вымахал, – встрял дед. – В гости али насовсем?

– В гости, – обернулась Полина, не отпуская руку Семёна.

Они перешли мостик, а дед Сурик всё смотрел им вслед и только потом, неторопливо переваливаясь, двинулся по пыльной улице.

Пока дошли до каменного моста, повстречали немало знакомых. Полина, идя между мужем и братом, охотно отвечала на расспросы. Семён приглашал всех заходить в гости и удивлялся, что не встретил ни одного своего знакомого. Сестра рассказала, что его погодки – кто не вернулся, как он, после армии, кто потом уехал, а кто и спился. Дружка Митьку Саврасова давно деревом на делянке придавило – зазевался, выпивший был.

– К нему тоже зайду, – после паузы сказал Семён. – А девки? Они-то не спились и в армию не ходили?

– А я твоих девок помню? Их сколько было-то… – отозвалась Полина.

– Ну, Настёна здесь, как я понял.

– Здесь, в леспромхозе учётчицей, – сказал Иван. – За Васькой Трепловым замужем.

– Чего-то не помню такого.

– А он моложе её лет на пять.

– Во подцепила Настёна мальца…

Семён вдруг остановился на развилке, откуда большак уходил в сторону кладбища, а узенькая, на одну подводу, улочка – к родительскому дому.

– Пошли к Мишке, – сказал он.

– А на кладбище?

– После. И в магазин зайти надо. И вот что, сестрёнка… – Он вытащил бумажник, достал деньги, отсчитал, протянул Полине. – Тут две сотни, это тебе. И чтоб платье сшила. Сашке чего-нибудь купи, и на всё про всё…

– Ну тебя! – Полина замахала руками. – У нас есть деньги, а тебе ещё ехать.

– У меня на всё хватит.

Семён вложил деньги ей в руку.