Как приходит любовь…

– Саня, – Надя тронула Сашку за рукав. – Давай не будем ссориться. Никогда…

– А я… – Он хотел сказать, что это оттого, что она вредная, но посмотрел на неё и только добавил: – Ладно.

– Дай честное слово, что ты её не будешь дёргать за косы и бить сумкой, – вмешалась Катя.

– Да я…

– Дай ты им слово, – сказал Вовка, надевая пальто. – Чего тебе стоит.

– Нет. Слово должно быть твёрдое, как у взрослых, – неожиданно серьёзно произнесла Катя. – И ты тоже, Вова, меня больше не задевай. Давай просто дружить.

– Ладно, будем просто дружить, – миролюбиво согласился тот.

– А ты, Саша?

– Будем дружить, – послушно кивнул он и стал торопливо зашнуровывать ботинки.

– Хорошо, мальчики… Хорошо, что вы не утонули, – со вздохом облегчения произнесла Надя.

Они торопливо прошли через двор, выскочили на улицу, и Вовка наконец выпалил с трудом удерживаемое:

– Ну и дура эта Беликова. Мало ты её колотил.

– Теперь всё, – вздохнул Сашка. – Слово дали. Дружить.

– Да ладно, подумаешь, слово.

– Нет. Раз дали, надо держать.

– Погоди вот, матка вечером тебе всыплет, и подраться захочется.

– Не всыплет, – огорчился Сашка и заторопился: – Я пошёл, надо кур покормить, мамка просила.

– Я тоже домой пойду.

Они махнули друг другу и неохотно разошлись.

Половодье

Ледоход начался вечером в субботу.

Мужики с прибрежной и окрестных улиц, придя с работы, собрались на берегу: хозяева и кто постарше – на скамейках у домов, молодые – кружком на пустыре, владельцы лодок и рыбаки – на перевёрнутых лодках у воды. Дымили, неторопливо переговаривались, глядя на ноздреватый, уже отбитый от берегов лёд, и ждали. Бабы появлялись с делом: воды зачерпнуть, прополоскать, мужу выговорить за ротозейство.

Мелкотня шныряла тут же – с деревянными пистолетами и саблями гонялись друг за другом, зашибая носы, пачкая одежку зелёной травкой и получая нагоняй от отцов.

Пацаны постарше кружили по берегу, но быстро уставали и возвращались на пустырь, где вяло играли лапту. А сверстники Петьки Дадона пристраивались к старшеклассницам, дымили папиросами и обсуждали ледоход и скорые танцы в городском парке.

В мужских компаниях пришли к единому мнению: ежели сегодня не двинется, то ночью простоит, а утром или к полудню обязательно двинется. Кто-то слышал и пересказал: вверху за бродом чистая вода, там затор вровень с берегами, вода подпирает так, что лодки надо бы повыше перетащить – как начнёт глыбами берег утюжить, их смахнёт…

Предложение поддержали, гуртом скатились к лодкам и, играючи, перекинули их выше, под обрез берега, куда вода никогда не поднималась. В общем гвалте чуть не пропустили начало ледохода. Хорошо, пацаны загалдели, сбежались на берег, заслышав треск. Мужики успели рассесться, курево достать и созерцать движение льдов, как и положено, несуетно.

Сначала ноздреватое и отдающее синевой от пропитавшей воды ледяное полотно двинулось медленно, нехотя уступая невидимому напору, кое-где пытаясь сопротивляться, упираясь краями и со скрежетом наползая на берег, но напор становился всё сильнее, движение набирало скорость. Глядя на перетираемые льдины, дымя «беломориной», Иван Жовнер сравнил этот ледоход с другими половодьями на иных реках. И даже с войной: так же никакое сопротивление фашистов уже не могло сдержать победоносное наступление наших войск.

Вспоминались реки на чужбине, на берегах которых остались лежать его друзья, кому не суждено было увидеть ледоходы на своих реках.

Он всегда поминал Кирилла Евсеева, чью могилку сам подравнивал сапёрной лопаткой на берегу безымянной речушки, а внизу ползли льдины последнего военного ледохода. Сержант Евсеев был последним в их разведвзводе, кто погиб на той войне, когда уже и погибать никто не должен был. Но сопливый патриот-снайпер, воодушевлённый фюрером, выскочил из своей детской и в упор выстрелил в улыбающегося Евсеева. Иван выбил автомат из худых рук подростка, не сдержался, ударил наотмашь по большим испуганным глазам так, что тот растянулся вдоль стены, бросился перевязывать сержанта, но тот лишь успел взглянуть на Ивана и удивиться произошедшему. И с этим непонимающим удивлением ушёл из этого мира…

– Пацаны, чью-то лодку тащит! – разнёсся над берегом мальчишеский крик.

И теперь даже подслеповатый дед Сурик разглядел, что затираемое льдинами тёмное пятно, продвигающееся вдоль берега, не нагромождение брёвен, как он думал прежде: «Вот бы эти брёвнышки багорком да на бережок, за лето просохнут, хорошие дрова…» – а небольшая лодка.

– Видно, сорвало. Только не признаю чья… – со свистом вдыхая воздух, произнёс Петруха-рыбак и надрывно закашлялся.

– Достать надо бы, – произнёс кто-то из мужиков. – Расстроится хозяин.

– Оно точно. – Иван оглянулся и спросил Сурика: – Дед, багор-то у тебя есть?

– А как жа…

Тот поднялся со скамеечки, пробежал, шустро переставляя худые ноги в больших валенках, в свой двор, вернулся, с трудом удерживая на весу длинный неровный шест, на конец которого был надет ржавый железный крюк.

– А как жа, у реки и без багра. А бревно пойдёт как…

– Давай.

Иван Жовнер перехватил багор, подкинул, поймал другой рукой, прикидывая, как ловчее его держать, и стал спускаться к воде.

– Вань, один не вытянешь, я помогу.

Следом с берега прыгнул Степан Ермаков, зять деда Сурика, живущий на другом краю в леспромхозовском доме. Он заскользил по глине и, если бы не Иван, так и укатил бы в реку, но тот вовремя выставил багор, и Степан обхватил шест, остановился, стараясь удержать равновесие.

– Вдвоём не справятся, – сипло сказал Петруха-рыбак. – Я б помог…

– Да чего уж, помогём. – Однорукий Николай Касиков (потерял левую ещё в финскую, но в войну партизанил где-то под Витебском), осторожно ставя начищенные сапоги и умудряясь их не запачкать, спустился, встал так, чтобы можно было правой рукой перехватить шест. – Бронька! А ты что багор зажал. Давай тащи, не жмоть, одним не смогём.

Бронька Сопко, сосед деда Сурика, мордатый крепыш, служивший полгода в полицаях вместе с батькой, расстрелянным потом, отсидевший четыре года, считался теперь инвалидом и нигде не работал. Услышав своё имя, кинулся на подворье. Старая Сопчиха не хотела давать багор, но Бронька всё-таки добился, принёс его – хорошо слаженный, на белом ровном и лёгком шесте, острый, отбивающий солнце, – и, торопясь, оскальзываясь, спустился к остальным.

– Можа, ещё помочь кому? – крикнул сверху кто-то из мужиков, но Иван махнул рукой, приглядываясь к уже побитой льдом и, может, совсем не стоящей того, чтобы доставать, лодке.

– Мешаться только.

Пройдя несколько шагов вперёд, сказал Броньке, не выпускающему из рук свой багор:

– Я зацеплю с носа, а ты корму. Степан, подмогнёшь ему, а ты, Николай, ко мне иди…

Касиков подбежал в самый раз. Иван уже багор накинул, потянул – и помощь пришлась кстати, тем более что у Касикова хоть одна рука, но по силе что две, – нос лодки рванулся к берегу. А Бронька со Степаном промедлили, завозились, затоптались на скользком берегу. Как Броньку его же багром скинуло в воду – никто не заметил; только и увидели, как тот выпученными глазами хлопал, вылезая, да Сопчихин голос услыхали. Вот ведьма, и как увидела-то со двора?.. Но Иван отвлекаться не стал, крикнул Степану, чтобы тот помощничка вытаскивал, а сам на ладони сплюнул, Касикову приналечь велел, вдвоём рванули – и скинули лодку со льда в воду, а потом и к берегу подтащили. Тут Петька Дадон с дружками наскочил, на руках её к остальным лодкам и вынесли.

– Однако Пантюхина это лодка, – просипел Петруха-рыбак.

Пантюха, или Пантелей Смирнов, был бобылём, появился в городе после войны неизвестно откуда и по какой причине. Был он молчалив и нелюдим. Жил на самом конце приречной улицы, и за его домом сразу начиналось старое кладбище, на котором он работал сторожем. Пацаны его побаивались и, бегая в орешник, начинавшийся сразу за кладбищем, дом обходили.

За орешником шли покосные луга, но говорили, что скоро уже и там начнут выделять участки, и тогда малая сторона города догонит большую, на которой, аккурат напротив кладбища, недавно выросли мебельная фабрика и посёлок из двухэтажных кирпичных домов.

Туда же перенесли из центра базар, и Пантюха в воскресные дни на своей лодчонке перевозил баб, укорачивающих путь до базара и с него на добрых пару-тройку километров.

Бронька Сопко, мокрый, измазанный в глине по самую макушку, наконец поднялся на берег, побежал, выставив вперёд такой же измазанный багор, в свой двор, и оттуда разнёсся басистый голос Сопчихи, возвещавший, что Броньке досталось на орехи и за багор, и за купание.

– Не, не Пантюхина, – покачал головой Степан. – У него больше. Пять жинок сажает…

Петруха-рыбак возражать не стал.

Иван Жовнер достал пачку папирос, протянул однорукому Касикову. Тот ловко, двумя пальцами, выдернул папиросу, поднёс к огоньку трофейной зажигалки. Задымили, не спуская глаз с реки.

– В сорок втором по таким вот льдинам от карателей убегали. – Касиков затянулся. – Только командиров пацан и не искупался. Лёгкий был и быстрый. Первым перебежал. А на берегу мина накрыла. Так и схоронили в воронке – всё, что собрали.

Он бросил окурок, придавил носком сапога.

– Надо людям сказать про лодку-то, – напомнил дед Сурик. – Робят отправить, хай пробегуть вверх.

– Санёк! – крикнул Иван, отыскивая глазами среди пацанов сына. – Иди сюда.

Подбежал Сашка, выжидательно замер.

– Сбегайте с дружками до Пантюхи, скажите: лодку поймали, не его ли? И по пути спрашивайте.

– Ага.

Сашка махнул Вовке, за ними увязались ещё несколько пацанов, и они шумной ватагой пошли по улице…

Громко хлопнула калитка. Появился Бронька, уже в других штанах, телогрейке, чистый, довольный вниманием. Потеснил сидящих на его скамейке мужиков.

– Отмылся? – поинтересовался Степан.

Тот кивнул, расплылся в улыбке.

– Однако заболеешь ты, Бронь, – сказал Степан.

Тот испуганно вскинул глаза.

– При такой катавасии обязательно надо внутрь принять, – продолжил зять деда Сурика. – Мы в артиллерии никаких лекарств не признавали, сто сталинских примешь – и хвороба отлетает.

Бронька молча моргал, не понимая, куда тот клонит.

– Н-да, – вздохнул Степан и уже прямым текстом пояснил: – Тащи маткин самогон, полечимся и заодно событию отметим.

– А-а… – опять разулыбался Бронька. – Сейчас спрошу.

На этот раз Сопчиха не кричала, а лишь что-то нашёптывала. Никто не смог разобрать, о чём шла речь во дворе, но скоро у калитки появился не Бронька, а она сама, как всегда, в чёрном длинном платье и чёрном платке, надвинутом на самый лоб, с двухлитровой бутылью в руках. Оглядела сначала мужиков, сидящих на её скамейке, потом скамейку перед домом деда Сурика, задержала тяжёлый взгляд больших глаз на Степане, отчего тот передёрнул плечами и потянулся за новой папиросой.

– Событью, говоришь, отметить…

Голос у Сопчихи всегда был зычным, даже когда в доме командовал мужик. Дед Сурик, помнивший её ещё девкой, рассказывал, что многие парни из-за голоса и не женихались с ней. Вот и досталась ядрёная молодуха приехавшему чужаку, у которого ни роду ни племени не было, даже фамилию жинкину взял, а потом оказалось, что родичи-то есть, но в проклятой Германии…

Степан собрался было ответить, что он имел в виду, но она поставила бутыль на край скамейки, откуда только что поднялся Бронька, сказала:

– Отметь событью, помяни мужика моего, сёдни как раз душа его и отлетела.

– Да я вообще-то… – начал было Степан, но она, поманив за собой сына, уже скрылась во дворе, и он не успел ничего объяснить.

Пока, раздумывая, чесал затылок, вышел Бронька, поставил рядом с бутылью стакан, положил полбулки чёрного хлеба, шматок сала, нож, сделанный из немецкого штыка.

– Вот, матка дала.

Улыбнулся, оглядывая мужиков, и те понимающе покивали: что взять с придурка. Степан сплюнул папиросу, потёр руки.

– Помянуть человека тоже не грех.

Ловко нарезал сало, хлеб, плеснул в стакан.

– Испытаю.

Выпил, сморщился, бросил в рот корочку хлеба, пожевал вдумчиво.

– А что, мужики, первачок.

Уже весело налил полстакана, поднёс деду Сурику. Тот помедлил, словно что-то вспоминая, потом перекрестился.

– Царство небесное рабу твоему, – ещё раз перекрестился. – Хоть и вредный был, но такого ж людского стада… – Медленно, словно процеживая, выпил, крякнул, пожаловался: – На сальце зубов не хватат.

– Что ж ты, дед, людей стадом обзываешь? – спросил Иван. – Вроде не скотина мы.

– Не, Вань, не скотина, скотина добрее, своих не забивает. А стадо, потому что без пастыря не могём. Николашка был, царь значит, потом Ленин, потом Сталин, значит… нынче этот кукурузник башковитый…

Степан поднёс стакан Ивану. Тот помотал головой.

– Не за что пить.

– Ты ж слыхал, помяни усопшего.

– Врагов не поминаю.

Бронька перестал улыбаться, насупился.

– Что было, то прошло, быльём поросло, чего вспоминать. – Степан приблизился к Ивану, прошептал: – За ледоход выпей.

– Не буду, – отодвинул тот его руку со стаканом.

– Не хочешь – нам больше достанется.

Степан протянул стакан Касикову, но и тот мотнул головой и сказал:

– Пацаны возвращаются.

Сашка ещё издали выпалил:

– Не Пантюхина это, он сказал, что она сверху шла. Наверное, деревенских.

– Точно, скорей всего, из Селезней, – согласился Петруха-рыбак, принимая от Степана стакан. – Там такие я видел.

Начал пить, но так и не допил, зашёлся в кашле, судорожно глотая воздух, и Степан вовремя успел перехватить стакан. С жалостью посмотрел на тщедушного чахоточника, пошёл дальше обносить мужиков нежданным самогоном, прикидывая, чтобы ещё на раз, а может, и более хватило, чтобы можно было потом вспомнить, какой славный был ледоход в одна тысяча девятьсот шестьдесят втором году.

– А ить идёт, – радостно сказал он, взглянув в сторону реки. – К завтрему весь сойдёт.

– Не упрётся на косе – сойдёт, – подтвердил дед Сурик.

– В сплавной уже катера красят, – вставил молчаливый Михаил Привалов, мужик степенный и работящий.

Огород Привалова упирался в дедов, и там, возле межи, Михаил начал ставить баньку, чем дед был недоволен. Сам он эту зиму работал в кузне при сплавной конторе, а до этого и плотничал, и лес валил, и дома ставил вместе с Генкой Коротким.

У Привалова было три девки, родившиеся одна за другой, боевая жинка, работавшая продавщицей в сельпо и откликавшаяся на одно, без отчества, имя – так её все и звали, и малые и старые, Нинкой, хотя девки уже вытянулись ростом с самого Привалова и вовсю заглядывались на парней.

– А я выпью. Хоть и полицай он был, а особого зла не наделал. И Нинку мою с девками не сгубил.

Опрокинул стакан, вытер усы шершавой заскорузлой ладонью с мозолями, глянул на Ивана. Жовнер промолчал. Знал он, что не лютовал Сопко, пока полицайствовал, ту же Нинку не выдал, не донёс, и что Привалов коммунистом был, на всю улицу единственным. Правда, поговаривали, что в том заслуга была самой Нинки, приласкавшей полицая, пока муж на фронте, но кто, кроме неё, теперь это знать мог, а наговорить всякий горазд.

– Ладно, пошли, Вань. Мы за своих в День Победы выпьем, – сказал Касиков.

– Бывайте, мужики. – Иван махнул рукой, пошёл по улице, приноравливаясь к размашистому шагу Касикова.

– Зайдём ко мне, чекушка есть, – предложил он, когда подошли к его дому.

Дом Жовнеров был самым свежим на улице, желтевшим пахучей янтарной смолой, дранкой, двумя окнами на разбухший ручей, тремя – в огород, где пять лет назад, начав строить дом, Иван посадил три прутика антоновки и куст крыжовника. Яблони в этом году должны были наконец заплодоносить: сегодня он нащупал набухшие почки. А крыжовник уже раздался и радовал нечастыми, но крупными, с солнечной рыжинкой ягодинами.

Ещё две стены выходили во двор, и в каждой было по окну, но из них любоваться было нечем – разве что гуляющими курами и сараем, где истошно требовал еды кабанчик.

Сначала дом был пятистенком, Сашкина кровать стояла напротив родительской. Потом Полина стала стесняться ночных мужниных ласк, и Иван выгородил между кухней и залом маленькую комнатку. Теперь сын спал за перегородкой, и они могли побаловаться, стараясь не особо скрипеть сеткой.

Полина только что вытащила из печки горшок со щами, вычистила золу и приготовила дрова на завтра. Гостя встретила сдержанно, но сала и солёных огурцов принесла, щей налила, а потом и сама присела, не отказалась от стопки. А там и Касиков не таким чужим показался.

Был тот дальним соседом, маленькой она его и не помнила, узнала лишь, когда дом помогал строить, да только ей это неинтересно было: куда важнее стены поднимающиеся. Вот и радовалась каждому венцу да мужу ладному и сыну подрастающему, ничего вокруг не замечая.

– Меня ты не могла не запомнить, – прищурился Касиков. – Я перед финской приезжал, весь город смотреть сбежался. Молодой командир, гимнастёрка отглаженная, галифе. Думал, генералом буду. Кто ж знал, что мне в первом же бою руку так…

– У каждого своя судьба, – вставил Иван.

– Ты прав, Ваня. Сначала обидно было, а потом привык, приноровился. Только когда партизанил, переживал, что фашистов бить в две руки не могу. Но зато взрывать научился.

– Только теперь это никому не нужно.

– Многое из того, чему мы на войне научились, не пригодилось. Да и мы по большому счёту не очень нужны.

– На фронте нам политруки говорили: победим – всё будет, что пожелаем, каждому фронтовику – по дому, как в раю жить станем за друзей наших, что не дожили. Пришли домой – сколько лет уже не разгибаемся? А живём всё хуже. Теперь и за хлебом очереди. Этот ещё кукурузник объявился… Мы за Сталина на смерть шли, а нам теперь говорят – культ какой-то. Я не понимаю. Но знаю, жил бы Сталин – сдержал бы слово, всем фронтовикам дал бы, что обещал.

– Ну тут ты обольщаешься, – Касиков запнулся, взглянул на Ивана, поднял стопку. – Давай за тех, кого уже не будет с нами.

Выпили не чокаясь, и притихшая Полина встала из-за стола, захлопотала, не мешая мужикам вести мужской разговор.

Пришёл Сашка, прошмыгнул в свою комнату.

За окном уже стемнело. Затихли улицы, и порой даже сюда доносился звук ломающегося льда. Касиков собрался домой, и Иван вышел с ним покурить.

На берегу громко заспорили мужики. Он подумал, что спор закончится дракой, но остался у своей калитки: разнимать сегодня не хотелось. Подумалось вдруг, что Касиков всё время что-то недоговаривает. И с чего за Броньку Сопко, бывшего полицая, вступился? Мол, пацан был, отсидел больше за компанию… Пусть так, он, Иван, в те годы на фронте был. Но никак не привыкнуть, что на одной улице живут и те, кто по одну сторону стоял, и те, кто по другую.

На берегу задрались, закричали, и он уже настроился идти, но шум начал стихать: похоже, Привалов растащил.

Иван вспомнил, что завтра воскресенье, и они понежатся с Полиной, а потом пройдутся по городу, в кино сходят, купят вина и посидят вечером. И не о прошлом будут говорить, а о красивом будущем, благодаря желанию увидеть которое он только и выжил.

…Лёд ушёл за одну ночь. Утром подтянулись отставшие льдины, а через несколько дней стала опадать и вода. Видно, миновал лёд и Ригу, выплеснулся в море, обнажив глинистые берега. По ним сразу же засновали пацаны, собирая вымытые рекой патроны, гильзы от снарядов, в надежде наткнуться на настоящий пистолет или нож, но чаще находя неразорвавшиеся мины или пробитые каски.

Из взрослых только Петруха-рыбак не выдержал, на второй день заторопился с хваткой, но попадались лишь редкие подуст и голавль: рыба ещё не пошла к берегу.

Пролетела уже по-весеннему тёплая неделя, и в очередной выходной берега ожили: хозяева лодок принялись приводить их в порядок. Сбивались в таборы, ставили на огонь котёл с варом, смолили, конопатили борта. Редкие владельцы моторов выкладывали механизмы на подсохшую траву и в окружении малышни неторопливо прочищали их, прикидывая: ещё день-два – и можно будет прокатиться к истоку Двины, где в заводях и сома можно взять.

Безмоторные о рыбе особо не мечтали – на вёслах в верховье не уплывёшь, но оценивающе поглядывали на реку, сожалея, что ещё не могут выйти за бесхозными брёвнами. Братья Слепнёвы за три весны умудрились на полдома натаскать да ещё топляка на всю зиму для печки. Слепни – братья ершистые, маленькие, но широкие, друг за друга горой. Вот и на берегу свой костерок соорудили, свой чугунок с варом поставили. И багры наготове длинные – таких больше ни у кого нет. А возле их лодок уже два топляка лежат: забрели чуть не по пояс, но достали.

У Петрухи-рыбака лодка уже «на мази», он всегда навигацию открывает, но нынче прижало его крепко: пришлось отлёживаться. Не жилец он. Может, и лето не переживёт. Всего пару лет назад казалось – сносу Петрухе не будет, словно мальчик бегал, по две смены на мебельной отстаивал. Может, оттого и прилепилась болезнь – от пыли всякой да клея.

А день выдался совсем тёплый. Братья Слепни первые оголились, забелели сбитыми, нехудыми телами, а следом и остальные, кто помоложе, кому жар покоя не даёт. Дед Сурик сверху, с бережка, на мужиков поглядывает и себя молодого вспоминает, вздыхает: вроде и хочется вернуться назад, и вроде как незачем, – сам не поймёт.

Иван Жовнер с чердака удочки достал: Сашка просил настроить. Проверил, ржавые крючки заменил, поплавки новые, из пера от чужих гусаков, подтянул, закинул ему с обрывистого берега в том месте, где ручей с рекой соединяется. Вряд ли толк будет, но, если хочет, пусть сидит. Сам вернулся домой: лодки у него не было, а в огороде дел немало. У Полины сегодня срочная работа, начальница вызвала, так что хозяйство на нём.

Ближе к полудню и ахнуло в стороне, словно пушка выстрелила. Или как когда сапёры остатки моста взрывали. Мужики занятие своё прервали, Иван в огороде над лопатой распрямился, Сашка на пригорок выбежал, чтобы рассмотреть что-нибудь, но стояла тишина. Постояли, погадали, что бы это могло быть, когда на небе ни облачка, да и продолжили своим заниматься. К обеду и мужики с лодками справились, и Иван под грядки пол-огорода перекопал, и Сашка нарыбачился.

Иван из печки горшок с картошкой достал, стопку себе налил. Тут и влетела в дом Полина, сразу в Сашкину комнату кинулась, вылетела пулей.

– Вань, Сашка где?

– А чего ты, заполошная? Зачем он тебе?

– Где он?

Присела на скамейку напротив, а сама вот-вот заплачет.

– К длинному дружку ушёл.

– Когда?

– Да только что.

Откинулась Полина к стене, стопку подставляет.

– Налей мне.

Выпила залпом и закусывать не стала, только поморщилась.

– Да что случилось? – повысил голос Иван. – Любка по работе выругала?

– Бабы сказали, ребятишки в нашем краю подорвались, я у Любки отпросилась и бегом…

– Какие ребятишки?

– Откуда я знаю?! – вскинулась Полина и сморщилась, скривилась: всё-таки слёзы пересилили. – А давно он ушёл?

– Да тут всё время крутился, рыбу ловил. Я ему удочки настроил.

– Не, я всё-таки сбегаю к Коротким.

– Ну, баба… Валяй.

Иван стопку опрокинул, проводил жену взглядом: ладная она у него, только вот боязливая – всё за Сашку боится, после того как тот с моста упал, чудом жив остался. Тогда-то сама и захотела второго завести, да вот сколько с той поры живут – никак не получается.

Только успел закусить, на бережок хотел пройтись – Полина прибежала с Сашкой. Оказывается, взрыв был самый настоящий. Пантюху встретила, на его глазах всё и произошло: пацаны заречные напротив кладбища во рву костёр разложили и то ли мину, то ли снаряд на него положили – тол вытопить. Двоих – чьих, ещё неизвестно – насмерть, троих в больницу отнесли.

– Ты, сынок, смотри, в такие игры не играй, – просяще обратилась она к Сашке, набычившемуся, недовольному, что мать домой увела.

Только Катька гулять вышла, девчонки из барака как раз обсуждали, в догоняшки поиграть или в прятки, а тут его домой…

– Я пойду, а? – жалобно произнёс он, не поднимая глаз.

– Куда опять?

– Ну ты ж видела, мы там играть в догоняшки собрались.

– Какие догоняшки? Ты в прошлом году доигрался, еле откачали.

– Полина… – остановил её Иван. – Пусть идёт, что ты пацана дёргаешь. – И добавил строго, глядя на Сашку: – Стемнеет – чтобы как штык дома был.

– Может, лучше пусть посидит, уроки поучит? – неуверенно произнесла Полина, но, перехватив тяжёлый взгляд мужа, добавила, погрозив Сашке пальцем: – Чтоб я больше не бегала за тобой.

Сашку как ветром сдуло.

– Присядь. – Иван разлил ей и себе остатки водки. – Пей. Это помогает. На фронте после боя так поминали.

– И в прошлом году, помнишь, ребятишки тоже подорвались. В блиндаж залезли, как в могилу.

Полина подержала стопку, потом выпила, закусила картофелиной, помолчала.