Любви нервущаяся нить

– Вот что, – поджав губы, заговорил Иван, – помнится, в деле фигурировал некий загадочный наставник этих головорезов. Я даже помню, звали его Давидом. «Экая карикатура на библейского Давида!» – подумал я тогда. Его роль так и не выяснили. В разбое не участвовал, наговора ни одного на себя не принял. Спросили Младу – та молчит как рыба. Прокурор девоньку нашу расшевелить пытается – нет, молчит и, как кукла, отнекивается: не знаю, не видела. У нас с Катей, помнится, прямо в зале суда слезы потекли. Плачем, ничего с собой поделать не можем. Только прячем лица от Младушки, чтоб не смутить ее, голубку. Короче, отвели тогда подозрение от этого Давида, не царапнуло его правосудие. Так и вышел он из зала суда – холеный, наглый. А я-то чую, что не чист он. Кулаки сами сжимаются. Катя видит такое дело, меня в охапку, и домой. А уж дома она меня по первое число встряхнула. «Дурень ты, – говорит, – бестолковый! Ежели нас засадят, кто Младушке пособит, когда надобно будет?!»

Иван направился было опять к балкону, но на полпути остановился и сказал:

– Заболтался я паче меры. В общем, не выходит у меня из ума этот Давид. Чует сердце, есть в горести нашей дочери его поганое участие. А там, может статься, и ваша беда неподалеку.

– Так что ж, надо искать этого Давида? – Константин вопросительно посмотрел на Ивана.

– Похоже на то, брат, надо!

Вот так детективчик!

Снегопад обрушился на город с такой силой, что на долгом перегоне от Котельников до Заречной подножка трамвая превратилась в сплошной белый сугроб. Когда раскрылись трамвайные дверцы и пассажиры, поторапливая друг друга, стали выходить, одна бабка замешкалась, поскользнулась на обледенелой ступени и неуклюже повалилась на заснеженный тротуар. Иван и Костя, стоявшие в очереди на посадку, бросились поднимать упавшую женщину. Помогли встать на ноги и собрать вещи, вывалившиеся из хозяйственной сумки.

– Мать честная! – шепнул Костя Ивану на ухо. – Это ж кофточка Валентины!..

– Как так? – тихо, чуть отвернувшись от бабки, проговорил Иван.

– Ну да, чернильное пятно на рукаве. Я сам его закрашивал…

– Молчи! Работаем.

Матвеич любил читать детективы. Деньги, свободные от семейных нужд, он тратил на книги. Покупал в магазинах, заказывал по почте, обменивался с такими же, как сам, любителями поискового жанра. Домашняя библиотека множилась и уже не помещалась на самодельных антресолях, которыми Иван занял все пространство от потолка до притолок в их скромном двухкомнатном жилище.

Екатерина и Млада посмеивались над ним и после каждого очередного приобретения брали с Ивана слово: книги больше не покупать. Ведь существуют библиотеки, читай – не хочу! Однако запах свежего, местами недоразрезанного, новенького книжного блока, таящего в себе незнакомую историю о смелом похищении, головокружительной погоне и торжествующей в финале справедливости, действовал на Ивана магически и неотвратимо. Когда ему удавалось обнаружить на стеллажах книжного магазина еще не читанный детективчик, он воровато оглядывался по сторонам, брал книгу и шел к кассе, не листая и даже не прочитав аннотацию. По возвращении домой Иван старался незаметно вставить новое приобретение в плотные ряды уже имеющихся книг, и если девушки (так Матвеич величал женскую половину своей семьи) обнаруживали его тайные действия, все долго и весело смеялись. «Ива́нов криминал» являлся забавным украшением их дружной семейной жизни.

Это лирическое отступление имеет целью предупредить читателя: если он обнаружит в речи Ивана Матвеевича специальные слова и выражения, свойственные полицейской профессии, не надо удивляться. И еще. В год конфликта на Даманском (1969 г.) Матвеич геройски служил сержантом на лучшей в Иманском погранотряде заставе № 1 («Кулебякины сопки») и язык таежного охотника знал в меру служебной необходимости.

* * *

Мужчины помогли бабке собрать разбросанные на снегу вещи и вызвались проводить. Старому человеку идти по гололеду, припорошенному выпавшим снежком, опасно. Бабка согласилась. Подхватив бабулю под руки, мужчины тронулись в путь. В небольшом заснеженном дворике бабка замедлила шаг. Вскоре она остановилась у невзрачного подъезда, над которым горела единственная во дворе лампочка дежурного освещения.

– Ну, милки́, добралися, – нараспев сказала она, – благодарствую, идите с Богом.

– Мать, так что ж ты, в прачечную на трамвае ездила? У тебя что ж, стиралки нет, что ль? – спросил Иван, внимательно оглядывая окна.

– Есть, есть, милок! Только хозяин мой больно привередливый. Не велит трогать вещи, неси, мол, в прачечную да отдай Надюхе, та разберется. Надюха эта, видать, знакомая его.

– Чудной он, хозяин-то твой, – Иван повел разговор дальше.

– То правда. Выпить, скажу по секрету, – бабка сморщилась вроде как в осуждении, но тут же расплылась в улыбке, – не дурак, ой, не дурак! Но, главное, падок, шельма, до женского полу. Да все помоложе высматривает. Я уж ему не раз говорила: «Давид Самойлович, не к добру ты девчушек приманиваешь, совесть-то поимей!» А он только смеется да живот свой сальный поглаживает. «Не твое, Мироновна, дело, – говорит, – мне советы раздавать. Плачу́ хорошо, и будь довольна».

Иван заметил, как напрягся Константин, будто весь изготовился к прыжку. Встав между ним и бабкой, Матвеич спросил, стараясь придать голосу веселую небрежность:

– Что ж ты, бабуся, не позвонишь ему, чтоб встретил, сумку помог занести. Поди не на первом этаже живет-то твой благодетель?

– И-и, куды, милок, хватил! Энтот благодельтель с места не двинется, хоть помирай рядком. Одно слово – благодельтель! Он даже деньги мне в руки брезгует подать. Бросит на пол и ботинком подшвырнет, хошь бери, а не хошь – ступай прочь. Лифту нет, этаж последний, ковыляй, старуха, как знаешь!

Бабка веселела на глазах. Заметно было, что разговор пришелся ей по душе. «Эх, бабка, видать, и поговорить-то тебе не с кем», – подумал Иван и вслух прибавил:

– Поднесем мы твой баул на пятый, не развалимся!

Бабка довольно кивнула головой, достала магнитку и приложила к кодовому замку. Отмычка щелкнула, и все трое друг за другом шагнули в черноту подъезда.

«Держись!» – шепнул Иван товарищу, стряхивая налипший снег с бабкиной сумки.

Поднялись на пятый, последний этаж. Под потолком тлела тусклая пятнадцативатка. Старуха подошла к двери, обитой новеньким дерматином черного смоляного цвета.

– Пришли, милки́, вот тута, – выдохнула бабка и потянулась за сумкой.

– Ну, бывай, Мироновна, – сказал Иван.

Повернувшись к бабке спиной, он сделал пару шагов вниз по лестнице. Вдруг покачнулся, присел на ступеньку и стал потирать правую лодыжку.

– Ты че, милок? – испугалась бабка.

– Ничего, мать, ничего, – ответил сквозь зубы Иван, – опять вывихнул сустав. Это у меня бывает. Ты иди, иди, не переживай, все нормально.

Костя понял трюк Ивана и, пока внимание бабки было устремлено на товарища, юркнул за вентиляционный шкаф, выступавший из стены рядом с дверью.

Как только Константин исчез, Иван поднялся, показывая, что уходит.

– Милок, а где ж твой приятель? – удивилась бабка.

– Да он уже ушел. Ты иди, иди.

Старуха повернулась к двери и нажала звонок. Послышалось, как кто-то в квартире подступил к двери. Дерматиновое полотно дрогнуло, сноп яркого света брызнул на лестничную площадку. Старуха подняла с кафельного пола сумку и, охая, подала в образовавшуюся щель. Пухлая багровая рука перехватила подношение, дверь поползла обратно. В этот миг из укрытия выскочил Костя и изо всех сил рванул полотно на себя. Свет вывалился на лестничную площадку и с ним хозяин жилища, толстяк лет сорока с проплешиной на затылке и в пунцовых шелковых шароварах на восточный манер. Давид Самойлович – это был именно он – поскользнулся на стаявшей с сумки изморози и нелепо рухнул под ноги Константину. Объятый внезапным страхом, он продолжал сжимать дверную ручку и походил на крупного, нагулявшего жир леща, пойманного на кукурузу пополам с вареной перловкой.

Бабка в ужасе отскочила к дальнему повороту площадки. Попыталась кричать, но голос не слушался, и испуганная женщина замерла, закрыв лицо руками. Иван в два прыжка взлетел по ступеням вверх.

– Костя, проверь квартиру! – крикнул он, поднимая с пола и вталкивая обратно в жилище перепуганного хозяина.

Обернувшись к старухе, он строго прикрикнул:

– Иди отсюда, и чтоб ни-ни!

Сказав это, Иван спокойно затворил дверь. Зверь был пойман.

Логово

Иван молча гнал перед собой толстяка и бесцеремонно наступал мокрыми ботинками на его ворсистые тапочки. Понимая, что в этой квартире их ждет много неожиданного, разведчик металлическим голосом скомандовал:

– Лицом к стене, руки за голову!

Давид рухнул на колени, подполз к стоявшему у стены шкафу и уткнулся лбом в дверцу, сомкнув на затылке руки. Он ни о чем не спрашивал непрошеных гостей, не возражал и, казалось, внутренне был готов к внезапному крушению своей крохотной империи зла. Прилив страха превратил его в лугового зверька, пойманного соколом и безвольно висящего в сомкнутом клюве. Действительно, по мелкому дрожанию дряблого тела несложно было предположить, что этот человек принимает случившееся с покорностью побежденной твари.

* * *

Давид Самойлович Тройлер. В прошлом тихий мальчик из небогатой еврейской семьи. Ныне подпольный «Корейко» и тайный фигурант многих уголовных висяков, связанных с юношеским суицидом, так и не раскрытых добросовестной россошанской полицией.

Давиточек – так звала его мама – с детства любил издеваться над животными и с большой фантазией производил свои гибельные опыты. Любознательный малыш привязывал несчастных жуков и гусениц нитками к двум параллельным веткам и медленно раздвигал опоры, глядя, как мучается и в конце концов гибнет разорванное пополам насекомое. В школе Давид учился вызывающе плохо, но его энтомологические коллекции были лучшими в классе. Поймав бабочку, мальчик прижимал пальчиком несчастное создание к фанерке, долго целился булавкой и, обнаружив подходящее место, медленно погружал острие в трепещущую плоть.

В конце десятого класса семнадцатилетний Тройлер чуть не вылетел из школы. В один из вечеров Давид, назначенный дежурным по этажу, проник в класс зоологии и украл скелет сухоносого примата (Haplorrhini), проще говоря, обыкновенной обезьяны.

В трехкомнатной квартире Давид имел отдельную девятиметровую комнату, куда регулярно приглашал из школы девушек, как он говорил, «на коктейль!» Вы спросите: «Зачем он украл скелет?» Вот зачем. Пригласив очередную отличницу на невинный коктейль, он как бы невзначай распахивал дверцу шкафа. Оттуда вываливался… скелет! Поди разбери, чей он, обезьяны или человека? Гостья (отличницы, они нежные), естественно, падала в обморок. Тут-то и наступало время Тройлера! С гостьей несколько минут можно было делать что хочешь…

* * *

Иван подхватил стоявшую в углу пластмассовую метелку и воткнул торец древка в позвоночник Тройлера. Почувствовав прикосновение «оружия», Давид Самойлович гортанно застонал и еще плотнее вжался в дверцу шкафа.

– Осмотреть помещение! – скомандовал Иван, играя роль старшего.

Константин распахнул дверь в гостиную и… замер. Под подоконником, у противоположной от входа стены, прикованная наручником к батарее, полулежала на полу хрупкая девочка. Пустые, не сконцентрированные ни на чем глазенки выдавали ее обморочное состояние. Ввалившиеся глазницы были темны и сухи.

– В-валечк-ка… – только и смог выдавить из себя Константин.

Он бросился к дочери. Заметив на краю подоконника ключ, схватил его и разомкнул страшные узы.

– Валечка, Валечка! – повторял Костя, подхватив на руки онемевшую дочь.

Опустив дорогую ношу на огромную кровать, стоящую рядом, он шепнул: «Я сейчас, Валюшенька, я сейчас!..» – и как вихрь метнулся в прихожую. Не слушая возражений Ивана, Константин поднял с пола Тройлера и сжал его в кулаке, как осеннюю труху, свалявшуюся на земле. Несчастный отец уже занес руку для смертельного удара, но Иван помешал ему исполнить задуманное.

– Отставить! – прорычал он.

Комкая жирный загривок Тройлера, Константин еще несколько секунд подержал его над полом, как бы раздумывая, что делать дальше, потом с отвращением отбросил в сторону и поспешил к дочери.

Валя, изможденная жестокими причудами Тройлера, забылась сном, и Костя вновь вышел в прихожую. Сняв трубку с висевшего на стене телефонного аппарата, он набрал номер полицейского управления.

Плюс Полинка

Млада бесчисленное количество раз перечитывала письмо Венедикта. Всякий раз она бережно сворачивала листки, исписанные небрежным от волнения почерком, и прятала письмо в конверт. Застав девушку за очередным прочтением, сокамерница Полинка шутя сказала:

– Младик, да ты никак не начитаешься, дала б хоть глазком глянуть!

– Поль, не липни, – ответила Млада и густо покраснела.

– И-и!.. – закудахтала Полина. – Все, все, все – не видела, ничего не знаю, прости, подруга!

Тюремные отношения имеют особенность. Если между сидельцами накапливается неразрешенное зло, их взаимоотношения становятся болезненны и нетерпимы. Когда же удается сохранить в диалоге друг с другом человеческий облик, общение даже отпетых разбойников обретает бережный и предупредительный характер. Ведь как ты поступишь с товарищем, так и он протянет тебе однажды руку помощи – или не протянет. Тот, кто выстраивает линию поведения по праву сильного, о будущем не думает. Ему важно утвердиться в настоящем. Это касается человека всякого: от подневольного блатаря до высших должностных лиц в государстве.

* * *

В один из вечеров, незадолго до отбоя, Млада подсела к Полине и, вынув из нагрудного кармашка конверт, подала со словами:

– Читай, пожалуйста.

Полина недоверчиво посмотрела на подругу и, хмуря бровки, ответила:

– А надо?

– Я не знаю, что мне делать. Он очень хороший, а я?.. Зачем все это?

Полина достала из конверта письмо и принялась за чтение. Читала она долго и внимательно.

– Ну что? Ну говори же! – теребила Млада и, как маленькая девочка, непрестанно заглядывала подруге в глаза.

– Да погоди ж ты! Дай разобраться, – отмахивалась Полина от Млады, как от надоедливой мухи, глотая очередную строчку.

Наконец она закончила чтение, откинулась к стене и мечтательно произнесла:

– Да-а… Вот это любовь!

Млада выжидающе глядела на подругу. Но та, совершенно забыв о существовании реального адресата, покачивалась из стороны в сторону и, закатив глаза, не переставала широко улыбаться и мечтательно повторять:

– Да-а…

В конце концов у Млады лопнуло терпение.

– Дай сюда! – она вытянула из кулачка Полины драгоценную бумажку, аккуратно вложила в конверт и убрала в карман. Только тогда улыбнулась и облегченно выдохнула.

– Скажи что-нибудь, не мучь меня!

Полина выпрямила спину и с вызовом посмотрела на Младу.

– Какая ты красивая! – прошептала Млада, зачарованно глядя на ореол света, обрамляющий рыжую копну волос своей тюремной подружки.

– Хм, – хмыкнула Полина (она целиком вошла в роль нежно любимой барышни), – любовь, детка, это… – произнесла она, вычертив пальчиком в воздухе замысловатый вензель. – Это любовь!

Девушки взглянули в глаза друг другу и беззаботно, как в милое прежнее время, рассмеялись.

В коридоре раздался голос надзирательницы:

– Смех? В чем дело?

Лязгнул дверной засов, в камеру вошла женщина в форме.

– Я спрашиваю: кто сейчас смеялся?

Кроме Млады и Полины, в камере не было никого, поэтому вопрос был, мягко говоря, дурацкий.

– Да мы не смеялись, мы так просто. А что, нельзя разве? – спросила Полина, приподнимаясь с табурета навстречу надзирательнице.

– Здесь режимное учреждение, а не комната смеха. Услышу еще раз – объявлю взыскание.

Сказав это, женщина решительно вышла. В наступившей тишине Полинка прошептала:

– Ненормальная. Новая, что ли?

Глянув на окошко в дверях, прикрытое металлической заслонкой, девушки обняли друг друга и, пригасив свет, разошлись по своим топчанам. На часах, укрепленных на стене под самым потолком, значилось без десяти минут десять. Еще оставалось десять минут для того, чтобы привести себя в порядок, почистить зубы, расчесать волосы и затихнуть до утра на простых, похожих на топчаны кроватях. Ведь ровно в десять будет обход, и, скорее всего, придет с проверкой эта новая выдра, а значит, любое пререкание может закончиться нарядом «исправительно-трудового свойства», как любят бубнить писари комендатуры.

Тетя Клава

То-то раньше была надзирательница, милая тетя Клава (Клавдия Александровна Шапошникова). Целых полтора года Млада и Полинка жили не тужили под ее материнским покровом.

– Девоньки, – говаривала добрая женщина, – да как же мне вас жалко-то! Вам любить да любезничать с тело́чками надобно, а вы что? Какая нелегкая занесла вас в это урочище, голубоньки мои! Здесь же все ненормальные, будто нелюди, рычат друг на дружку да сами с собой собачатся…

– Тетя Клава, а вы? Вы же нормальная, а тоже здесь оказались, как так? – спрашивали подружки добрую надзирательницу.

– Так то́, мило́чки мои, ради таких, как вы, и пришла. Грех на мне великий лежит!..

– Какой же грех, тетечка?

– Ой, милушечки, не спрашивайте, загубила я дитятко свое. Могла родить и должна была, да только хотелось мне в миру-то покружиться, разных пакостей его сладостных перепробовать. И мужа я обманула, доложилась ему, мол, выкидыш случился. Мужики – они доверчивые. Им что ни скажи – всему верят с порожка. А уж когда вскрылось мое позорище, он мне и говорит: «Прощай, Клавушка. Люблю тебя безмерно, но веру в тебя потерял, потому и ухожу». Уж как я, паскудная, в ноженьках его валялась, как умоляла простить, не поверил он мне. А я так думаю: и правильно сделал. Обман, что расколотая чашка, – как ни клей, следок все равно остается…

Через полгода надзирательницу Клавдию Шапошникову уволили. Ее добрый образ, как эхо в горах, еще долго бродил по гулким тюремным коридорам. А потом не стало его. Подставили Клаву сами же заключенные, ради которых она, как мотылек, залетела на это поросшее увядшими цветами минное поле. Как ни пыталась Клавдия Александровна оживить полумертвые, изъеденные бабской обидчивостью сухоцветы – ничего у нее не вышло.

Млада и Полинка долго кручинились о тетушке. Оставила она в памяти девушек много добрейших фраз и рассуждений. Говорила простые русские слова, а казалось, что говорит волшебница!..

Тут-то и обнаруживает себя главный вопрос исправительно-трудовой колонизации: в чем смысл принудительного лишения свободы? В исправлении человека через осознание совершенного греха и внутреннее раскаяние или в попытке отвести его от повторного преступления, пугая воспоминанием о пережитых зверствах тюремной жизни? Первый путь – это путь света. Второй – путь страха. Но страх никогда не исправлял человека, лишь делал его хитрей и изворотливей.

Глава 5. Любовь, зачем ты мучаешь меня?

Ответное письмо Млады

Как-то вечером, возвращаясь из храма, Венедикт обнаружил в почтовом ящике письмо. Ответное письмо Млады. Припомнились ощущения полуторамесячной давности. Заполняя данные на заказном конверте, он подумал: «Зря все это». С трудом верилось, что письмо каким-то образом попадет в руки Млады, а если и попадет… Так моряк, терпящий крушение, бросает в волны бутылку с мольбой о помощи и затем, переодевшись в чистое, готовится к смерти. Но Млада ответила. Ее письмо по счастливой традиции – уж так повелось в российской словесности – сохранилось и было передано автору для ознакомления и возможного использования в развитии сюжета.

Итак, перед нами письмо Млады Летовой, осужденной на четыре с половиной года за участие в групповом разбойном нападении на автомобиль частной инкассаторской службы.

«Милый Венедикт, здравствуйте! Ваши слова потрясли меня своей откровенностью. Я не мастерица говорить и уж тем более писать. Мне трудно объяснить вам все, что я передумала, читая и перечитывая ваше признание. Кто я и кто вы! То, что вы написали, – сказка. Быть может, вам стало жалко меня. Я люблю, когда меня жалеют. В детстве, когда я что-нибудь делала не так и мама ругала меня, отчим, бывало, скажет матери: “Кать, уймись!” Потом обнимет мои плечи огромными руками, прижмет к себе и жалеет. И так-то сладко в его объятиях!

Но ваша жалость причинила мне боль. Неужели я такая порченая, что вы, человек, которому до меня не должно быть никакого дела, вдруг начинаете жалеть эту тюремную дуреху, как драную кошку, перебегающую улицу. Мне не нужна такая жалость! Пусть я потеряю последнее, что еще есть у меня в этой жизни, – надежду, но цепляться за вашу жалость, как за спасительную соломинку, не буду. Слышите, не буду!

Простите, милый Венедикт, я не верю в вашу любовь.

Будьте счастливы и не тревожьте меня больше.

Прощайте. Любящая вас Млада».

* * *

Венедикт перекладывал из ладони в ладонь небольшой листок, исписанный аккуратным убористым почерком, и никак не мог понять, почему Млада поняла его совершенно не так, как он хотел. Смысл ответного письма не укладывался в его голове. Жалость… Какая жалость?! Он писал о любви, и только. И почему в конце она говорит, что любит, и сама же рвет будущие отношения? До позднего вечера он бродил по заснеженным московским улицам, пытаясь обнаружить хоть какую-то логику в словах Млады. И лишь под самую полночь, так ничего и не обнаружив, повернул к дому.

Сбросил в прихожей полушубок, присел на диван и вновь развернул письмо. Зазвонил телефон. Венедикт снял трубку.

– Вень, это я.

– Неспящий друг, что тебе?

– Тут вот какое дело…

– Понял, жду!

Через полчаса в квартиру ввалился улыбающийся Юрка. Со словами «Это гонорар!» он передал хозяину сумку, наполненную всевозможной заморской снедью. Венедикт принял поклажу и отставил в сторону, продолжая думать о своем.

– Нет, ты глянь! – противился Юра безразличию товарища.

– Ну и…

Над гастрономическим изобилием, как стожар в стоге сена, высилась литровая бутылка дивного испанского коньяка Torres.

– Как видишь, я к тебе по делу.

– Не сомневаюсь. Но сначала… – друзья прошли в комнату, – прочитай вот это.

Венедикт вручил письмо Млады. Юра подсел к столу, развернул сложенный вдвое листок и стал читать. Веня расположился рядом, полагая, что товарищ обязательно прервет чтение, потребует разъяснений, но Юра добежал глазами до последней строчки, отложил листок и, заложив руки за голову, откинулся на спинку дивана.

– Ну что?

– Что-что? – ответил Юра. – Это, детка, любовь, скажу я тебе. Да-да, по всему видно – любовь. Она самая!

Венедикт задышал тяжело и часто.

– Но ведь она просит оставить ее в покое!

– И правильно делает. Ты, наверное, хотел услышать: «Ах, милый, приезжай и забери меня отсюда!» Так, что ли?

– Да нет, – смутился Венедикт, – как я заберу…

– Эта девочка, скажу я тебе, – сокровище. Умная благородная дева. Меня не касается, почему и как она оказалась за решеткой. В каждом ее слове я вижу твое будущее счастье, господин божественный недотепа! Сейчас ты должен сделать самое главное – сохранить этой девочке надежду. Ты ее соломинка, понимаешь это? Надо срочно заказывать свидание и ехать. Если хочешь, я поеду с тобой и буду тебя инструктировать по месту. Тебе нужен поводырь, это ясно.

Юра потянулся к сумке.

– Но сначала позволь угостить тебя досточтимым испанским коньяком!

«В каком-то смысле мы с Юркой поменялись ролями, – подумал Венедикт, накрывая на стол. – Наверное, это и есть дружба: спиной к спине друг друга прикрывать!»

И вновь Владимирский централ…

Ранним утром поезд прибыл во Владимир. Утро выдалось холодное. Облака висели над Владимиром, как опрокинутая ружейная пирамида сказочного войска, заполненная до отказа надувными мечами и ватными секирами. Гонимые ветром, дымные массы бесшумно сталкивались, образуя новые причудливые формы. Самые агрессивные из них высекали из собратьев рваные протуберанцы и, празднуя пиррову победу, продолжали мчаться по небу в поисках добычи.

– Какой-то дутый каннибализм! – заметил Юра, вглядываясь в небесное представление.

– Вот-вот! – буркнул Венедикт. – Все, как у людей.

Друзья направились в вестибюль вокзала. В зале ожидания они долго разглядывали автобусное расписание, пытаясь выяснить маршрут. Но адрес, указанный в разрешении на свидание, на карте автовокзала не значился. Не прояснив обстановку, они вышли на привокзальную площадь и направились к стоянке такси.

– Че, на зону потянуло? – усмехнулся водила, покручивая пальцем цепу с ключами.

– Какая мама догадливая сегодня! – Юра вспыхнул в ответ на хамоватые слова таксиста.

– Ладно, ты не очень-то. Отмотал свое и будь. Такого, как ты, посадишь на колеса – самого назад на катафалке привезут, проверено.