Любви нервущаяся нить

– Молодой человек, а каковы основные цели вашей программы? – вступил в разговор третий пассажир купе, мужчина средних лет. – Простите, не представился. Доцент кафедры истории Гризли Исаак Омарович.

Парень ухмыльнулся.

– Главная цель нашей программы – справедливость! Мы считаем…

– Да-а? – Гризли изобразил на лице любопытство. – О какой такой справедливости, позвольте узнать, идет речь в вашей программе? Ведь она разная. У феодала своя справедливость, у раба или крепостного – своя. Даже советский принцип распределения материальных благ говорит нам: «От каждого по способностям, каждому по труду», – то есть, очевидно, неодинаково. Так как же?

Мужчина задал явно не самый простой вопрос. Антоша растерялся, но быстро пришел в себя и небрежно ответил:

– А так. Никто никому не завидует, потому что все имеют полное довольство. Вот такая наша позиция!

– Замечательно! – Исаак Омарович захлопал в ладоши. – Я ваш союзник! А что скажет наш молчаливый собеседник, – он обратился к Венедикту, – например, о…

И Гризли повел разговор о скрытых рычагах управления человеческим поведением, о формировании агрессивных мотиваций и многом другом, о чем в России прилюдно говорить не принято. Но что не скажешь под перестук колес! Позже Веня узнал, что Исаак Омарович Гризли – никакой не Исаак Омарович и даже не Гризли, а обыкновенный стукач-информатор, рассеянный в толпу в поисках негатива. Что же касается Антония, его роль в биографии Венедикта оказалась, увы, гораздо более значительной. Однако обо всем по порядку.

Владимирские Черемушки

На следующий день после телефонного разговора Юра набил походный рюкзак и отправился во Владимир. Часа через три в раздумьях о случившемся сошел с поезда и сел в автобус.

– Мне в тюрьму, – он обратился к водителю.

– Это ж в какую? – ощерился тот. – Не в Центральную ль?

– Да-да, в самую Центральную.

– Централ, стало быть… – Мужик покачал головой. – Можно и в Централ, но до порожка тюремного волынить не проси. Нету на то моей волюшки сызнова со смертью боковаться.

– Что, отец, довелось хлебнуть лиха?

Заместо ответа мужик буркнул недружелюбно:

– Неча тут. Сказал – и будя.

Автобус тронулся. Юра подсел к окну и стал разглядывать унылый владимирский посад. Минут через сорок автобус остановился, и мужик прохрипел по селектору:

– Посидел, а теперя слазь и глянь, как другие сидят!

Юра сошел на растрескавшийся от жары асфальт и направился к комплексу высоких кирпичных зданий. «Н-да, – мрачнел он, приближаясь к тоскливому нагромождению тюремных казематов, – воистину владимирские Черемушки».

Сделав заявку на свидание, расположился на лавке в небольшой комнате для посетителей. Старые обшарпанные стены, ржавый, в разводах, потолок, на подоконнике – горшок с разросшимся столетником. «Арестантское алоэ, – Юра припомнил, – род суккулентных подсемейства асфо… или… нет, забыл, забыл окончательно!»

Вошел сержант:

– Вы гражданин Юлий Владимирович Родзянко?

– Да, – ответил Юра, вставая.

– Пойдемте.

Они вышли из комнаты и направились по длинному узкому коридору. Сержант шел впереди молча, не поворачивая головы. «Разводят, как баранов», – подумал Юрий. Через несколько минут они вошли в ярко освещенное помещение, разделенное высокой стеклянной перегородкой. Юра сразу увидел Венедикта. Его друг сидел, ссутулившись, по ту сторону стекла. Слева и справа от перегородки стояли небольшие телефонные аппараты старого образца.

– Веня! – Юра бросился к трубке.

– Не положено, – раздался монотонный голос откуда-то из дальнего угла помещения, – разговор следует вести спокойно.

«Ну, сволочи!» – у Юры непроизвольно брызнули из глаз слезы. Глядя на него, Венедикт еще больше нахохлился и попытался улыбнуться.

– Как хорошо, что ты пришел, – сказал он тихо, – мне в утешенье!

– Веня, радость моя, что стряслось? – заговорил Юра, наваливаясь всем телом на телефонную трубку.

– Да я и сам не понимаю, – ответил Венедикт.

– Веня, ты же!.. – Юра гаркнул в трубку.

Тотчас послышалось:

– Прекратить! Иначе я буду вынужден закончить свидание.

– Что прекратить?! – не сдержался Юра.

– Свидание закончено. Рубаев, заключенного Аристова в камеру, – из тени выступила маленькая, почти карликовая фигурка офицера. – Сержант, проводите посетителя на выход.

Юра понял, что переступил черту, за которую нельзя было заступать. Наверняка Веня хотел сказать ему что-то важное, а теперь что?..

Опустив голову и спотыкаясь на ровном бетонированном полу, он побрел вслед за сержантом к выходу. Когда они прошли караулы и оказались на улице, Юра подошел вплотную к провожатому и спросил:

– Скажи, как мне увидеться с другом еще раз?

Сержант зыркнул по сторонам.

– Подай прошение и припиши, что все осознал и раскаиваешься. Они это любят. А там как решит Бог.

При слове «Бог» он сделал шаг в сторону и добавил:

– Тут случается невозможное.

Арест

Юра пустил в ход писательское красноречие и добился повторного свидания. Со второй попытки Венедикту удалось пересказать товарищу предысторию обвинительного заключения.

Случилось вот что. Вскоре после разговора в поезде Венедикт получил от Антония письмо. В небольшом убористом тексте юноша молил о помощи российским гражданам, страдающим от несправедливости местных чинуш. Дважды перечитав письмо, Венедикт задумался. Его не смутила просьба Антония прислать деньги («Сколько можете! Каждая ваша копейка – это спасенная человеческая жизнь!»). «Ну конечно, – размышлял доверчивый богописец, – без денег что сделаешь». Ему не показалась странной и приписка в конце письма о том, что через две недели в Москву должна приехать группа верных товарищей. Остановиться им в незнакомом городе негде, как только у гостеприимного Венедикта. «Понятное дело, – соглашался великодушный адресат, – меня не убудет, а общему делу – польза!»

Так и случилось. Через две недели Венедикт тепло принял шестерых верных товарищей, нагрянувших в его однокомнатную квартиру с какими-то рыночными баулами, и с того дня стал координировать свои действия, исходя из нужд этой благородной и несколько странной организации.

Товарищам нужны были деньги, много денег. Дело спасения тысяч обездоленных россиян требовало от каждого волонтера высочайшего напряжения сил по пополнению «партийной» казны. Трудились ударно. Поутру, распахнув холодильник, товарищи завтракали чем Бог послал и исчезали до вечера. К ночи возвращались угрюмые и хмельные.

В один из дней, наблюдая их помятые физиономии, синяки и кровоподтеки, Венедикт спросил бригадира группы Протаса:

– Я могу быть полезен?

Тот сплюнул на паркет и ответил:

– Катись отсюда. Понял, хозяин?

Ответ Протаса не смутил Венедикта. Он не осознал всей мерзости прозвучавших слов, но соотнес услышанное с упрощенным этикетом ратников-народовольцев.

* * *

Пошла вторая неделя пребывания верных товарищей в квартире Венедикта. Утром в четверг парни куда-то особенно тщательно собирались. Протас подошел к Венедикту и примирительно хмыкнул: «Слышь, бугай (за полторы недели он так и не запомнил имя хозяина), нужда в тебе есть, подь с нами нынче». Венедикт сверкнул глазами – настал час его личного подвига! – но…

Автор не упомянул, что одним из шести «народовольцев» была девушка по имени Млада. Она-то тайком от товарищей и подала знак Венедикту: «Не соглашайся!» О том, почему герой доверился тайному сообщению девушки и отказался от предложения Протаса, узнаем позже.

Шесть верных товарищей брали инкассаторскую машину. Не вышло. Борцов за права угнетенных россиян отконвоировали в автозак и сбросили в ближайший спецприемник. Началась монотонная следственная работа. Через два дня на Петровку был вызван Венедикт. В отличие от товарищей, подавленных случившимся, он повел себя независимо – этакий Робеспьер! – и даже пару раз ответил хамством на хамство, чтоб знали. В интересах следствия Венедикт был задержан, дело завертелось. «Этого простака раскрутить по полной», – скользнула негласная директивка. И хотя прямых улик в отношении Венедикта не было, участь иконописца была решена. Всплыл разговор в поезде. «Да как смеет этот богомаз кипишиться! – орал главный следак на утренней планерке. – Вздернуть на червонец негодяя!» И вздернули. Судья, потупив глаза, огласил приговор: «Шесть лет исправительной колонии общего режима».

* * *

– Веня, милый мой друг! – лепетал Юра. Слезы жгли глаза, мешали говорить. – А как же апелляция? Ты подавал апелляцию?

– Не подавал. Нет смысла, – поморщился Венедикт, – половину я отсидел. Конечно, геморрой приличный, ну да отсижу свое. Может, умней стану, если вообще встану…

– Э-э, друг, так дело не пойдет! Мы живы до тех пор, пока имеем силы сопротивляться. Ты же сам меня этому учил!

– Помереть можно и при жизни, – возразил Венедикт.

– Что значит помереть?! Да ты еще ничего должного не сделал!

– Я никому ничего не должен.

– Богу должен! Тебе дан талант, силы. А ты на тот свет собрался!

Под напором товарища Венедикту вдруг захотелось разбить вдребезги эту мерзкую стеклянную стену, отгородившую его от мира, где живут и мыслят свободные люди. Не жмутся в дальний от параши угол, не прячут глаза под взглядом вертухая… Нет! Летают на самолетах с континента на континент, работают в современных лабораториях, слушают оперных див и кричат им и самим себе: «Брависсимо, человече!»

– Веня, ты слышишь меня? – спросил Юра, озабоченный молчанием друга.

– Да… – тихо ответил Венедикт. – Прости, Юр, я должен побыть один. Благодарю тебя.

Он встал. Из угла раздался монотонный голос:

– Свидание закончено.

Юра вернулся в Москву и поднял на ноги все возможные связи, накопленные им за семь лет литературной деятельности. На Петровке только и говорили, что про Владимирский централ. А когда пришло ходатайство на имя министра за подписью Святейшего Патриарха, тут уж события закрутились быстрей времени! Венедикту оставалось лишь подписать документы на апелляцию и долгие (долгие!) три недели ждать положительного решения выездной коллегии. Короче говоря, жевали без малого четыре года, а выплюнули, как вишневую косточку!

Вот так бывает в жизни. Задумал лукавый смахнуть богомаза с подмостков иконных, и ничего у него не вышло! Увел ангел-хранитель Венедикта прочь от адовых Черемушек. Увел и дорожку вымел – ищи, рогатик, ветра в поле!

* * *

Венедикт вернулся в Москву пустым. Его сердце так и осталось в застенках Централа, ведь в женском отделении тюрьмы, в одной из тысяч невольничьих камер отбывала срок одна из шестерых борцов за справедливость – возлюбленная девушка по имени Млада. Когда «народовольцы» ввалились в прихожую и стали бесцеремонно разглядывать обстановку повстанческого приюта, сердце Венедикта дрогнуло. Он что-то отвечал, показывал и не отрывал глаз от лица девушки, наполовину скрытого под балаклавой.

Потянулись дни повстанческого «труда». Венедикт с удивлением наблюдал гадкую, почти звериную этику «народовольческих» отношений. Безусловное послушание Млады распоряжениям и прихотям товарищей вызывало в нем острое чувство жалости. Он старался угодить незнакомке, восполнить собственным вниманием уродливое и бесцеремонное отношение членов звена. Внимание Венедикта стремительно росло, это смущало Младу, она злилась – ишь, ухажер нашелся! Но мало-помалу мужское расположение пришлось девушке по душе. Получив от звеньевого Протаса распоряжение «Младка, руби этого козла, он нам нужен», и вовсе успокоилась. Вынужденная по «корпоративным соображениям» посмеиваться над влюбчивым хозяином, она в душе сердилась на своих подельников, искала поводы остановить их скабрезные перетерки и скрывала от всех, даже от самой себя, растущую с каждым днем симпатию к Венедикту.

Глава 4. Сквозь тюремное окошко

Не замерзни, голубок!

В женской исправительно-трудовой колонии № N распорядок дня не злобствовал. День начинался с утреннего построения не в 6:30 утра, как в мужской колонии по соседству, а в половине восьмого. Хмурые, едва очнувшиеся ото сна женщины воспринимали утреннее построение как тревожную и болезненную процедуру. Растрепанные, закутанные в серые одинаковые платки, они мерно покачивались из стороны в сторону, будто плыли по волнам потревоженных сновидений. Деточки и радости прошлых лет, снившиеся только что, еще не растворились бесследно в морозном воздухе, но продолжали быть где-то рядом. Оттого арестантки ежились от солнца, как от летящего в небе айсберга, набирающего холодную владимирскую силу.

Год назад сменился начальник колонии. На место отвратительного тюремного полкана́ пришел молодой, интеллигентного вида, подполковник без зверских гендерных замашек. Первое, что он сделал, – привел в соответствие с тюремным уставом внутренний распорядок, исковерканный прежним самодуром. Жизнь в колонии стала терпимой. «И раб судьбу благословил!» Арестанты и надзиратели выдохнули с облегчением. Никому не хотелось быть зверем и превращаться в него по прихоти обстоятельств.

Колька Брунов

– Летова, танцуй, а то не дам!

Надзирательница заложила за спину руку с конвертом и выжидающе уставилась на Младу.

– Мне что, письмо, что ли? – закатилась румянцем девушка, тщетно пытаясь остановить расползающуюся по лицу улыбку.

– Ну, не хочешь как хочешь.

Охранница сделала вид, что собирается уходить. Испуганная Млада развела руки в стороны и балетной «сороконожкой» плавно пошла по кругу.

В свое время она окончила хореографическое училище. Выпускной совет рекомендовал ее в местный знаменитый на всю область ансамбль «Воронежские березки». О том, чтобы танцевать в именитом коллективе, мечтала каждая девочка в небольшом провинциальном городке Россошь. Ежедневные полуторачасовые поездки на автобусе до райцентра на репетиции, поздние возвращения домой, переходы по темным замерзшим улицам не пугали Младу. Она вообще была смелая девушка. Недаром на нее положил глаз Колька Брунов, заводила всей окрестной шпаны. Он же лишил Младу невинности. Случилось это наспех, в неприятном месте. Млада испугалась и хотела кричать, но Колька вытащил нож, вспорол блузку и, приставив лезвие к горлу, не торопясь, с оттяжкой сделал свое паршивое дело до конца, надменно и больно.

– Ты че, у меня первая, что ль? – хмыкнул Колян, застегивая штаны. – Не будешь дурой – сделаю кралей. Усекла?

Млада наскоро по скрипучему снегу побежала домой, стараясь не поскользнуться на мерзлых лужах. Открыв дверь квартиры, она опрометью бросилась в свою комнату и заперла дверь на щеколду. Юркнула так быстро, что ни мать, ни отчим, сидевшие в это время на кухне, не приметили шорох в дверях и ее быстрые босые шажки.

Девушка сбросила порванную одежду, запахнулась в домашнее и хотела было отправиться на кухню, пока не постучала мать. Вдруг ее хрупкое тельце затряслось в страшных размашистых конвульсиях, из горла вырвалось хриплое рыдание. Она едва успела уткнуться в подушку и вдавить в нее исковерканную девичью честь и внутренний ужас случившегося.

– Ты слышала? – спросил отчим у матери, отставив граненый стакан с чаем. – Наша дева фыркнула, что ли.

– Так ее ж нет еще, – ответила мать, громыхая посудой в раковине.

– Выходит, пришла, – сказал отчим, отхлебывая чай, – пришла, ну и слава Богу.

– Темнота-то какая, – вздохнула мать, глядя в черный проем окна поверх тюлевой занавески, – что-то сердце кольнуло, пойду лягу. Господи, жизнь наша бабья…

Млада долго не могла успокоиться. Казалось, не она прильнула к подушке, а подушка обхватила ее лицо и душит. Постепенно дрожь в теле стихла, и девушка забылась.

Очнулась среди ночи. Мать, почувствовав себя неважно, в тот вечер не проведала дочь. Отчим любил Младу всем сердцем, но не считал правильным наведываться в девичью светелку. Млада присела на край кровати. Раскалывалась голова, сильно подташнивало. Она провела рукой по лицу. Прикосновение холодных пальцев было неприятно. Пыталась озлобиться на Кольку, на зимний холодный вечер, загнавший их в этот отвратительный сырой подвал. Но даже на это не хватило сил. Как мумия, просидела девонька до самого утра с прямой спиной и упавшей на грудь головою.

Письмо Венедикта

– Хватит! Ишь, расходилась, – фыркнула надзирательница с внутренней обидой, а может, завистью к молодости Млады. – Получи, коза.

Пару секунд она покружила конверт в воздухе, затем опустила заветную бумажку на прикроватную тумбочку и, взметнув на груди две внушительные пирамиды, вышла из камеры.

Пока Млада ублажала танцем надзирательницу, таинственный конверт, как сказочный крысолов, провел перед арестанткой вереницу событий из прошлой жизни. Все смешалось. Мать, отчим, заносчивая брань Коляна, сопливые тисканья его подельников, холодные глаза и мокрые жирные губы их шефа Давида Самойловича, которому Колян исправно шестерил. До того шестерил, что сам подвел и бросил к ногам бедную Младу. Так собака кладет перед хозяином тапочки.

Встреча с Венедиктом всколыхнула в девушке природную женственность. С глаз спала липкая вуаль установленного порядка. Открылось ничтожество поработивших ее мужчин, алчных примитивных самцов, подорвавших ее здоровье, отнявших счастье быть любимой, превративших ее тело в послушный инструмент похотей и мерзких причуд. Младе стало очень жалко себя. Она с тайной завистью глядела на восторженного Венедикта и совершенно не видела себя рядом. Учеба в школе, занятия хореографией готовили ее к красивой, наполненной высокими смыслами жизни. Чуткая преданность матери, отеческая любовь доброго душевного отчима, ласковый, уютный мир девичьей светелки – все это способствовало грядущему проявлению чистой, как родниковая вода, будущей женственности.

Как хочется отмотать назад дни, мысленно вернуться в прошлое и спросить себя: «Могло ли случиться по-другому?» Ведь мы умеем предугадывать будущее. Крысы, бегущие с корабля, которому предстоит затонуть, вряд ли умнее нас…

Девушка взяла с тумбочки конверт, прочитала имя и адрес отправителя и тихо заплакала. Письмо, как читатель уже догадался, было от Венедикта.

* * *

Любовные истории пестрят огромным количеством милых и роковых совпадений, поэтому сочинители часто вынуждены повторять сюжетные ходы друг друга. По счастливой случайности письмо Венедикта сохранилось. Теперь, когда история завершена, оно утратило свою эпистолярную тайну, и автор вправе опубликовать его как артефакт одного отдельно взятого человеческого счастья.

Письмо Венедикта к Младе

«Милая Млада! Я долго думал, как начать это письмо. Мы настолько мало знакомы, и в то же время я настолько хорошо чувствую Вас (ощущения – тоже знания), что откровенно теряюсь. Писать, как подсказывает сердце, не могу из опасения невольно обидеть Вас. Но уверенность в том, что Бог свел нас неслучайно, придает мне смелости.

Вначале расскажу о себе. Приезд Вашей группы смутил мою налаженную жизнь церковного художника. Я решил отложить умозрительные опыты и заняться настоящим, нужным для людей делом. Признаюсь, многое в Ваших боевых товарищах мне с самого начала не понравилось. Их поведение отличали душевная грубость и непристойность в мыслях. Особенно задел меня звеньевой Протас. Столь циничного отношения ко всему, что возвышает нашу жизнь, делает ее по-настоящему прекрасной, я не встречал. Возможно, я ошибаюсь, и он хороший человек, зачем-то играющий роль плохого парня. Но разве можно так намеренно искажать мир?

Главное, я разглядел Вас, Вашу чистую душу. Как дикарка-невольница, Вы сторонились меня. Однако я заметил, что Вы не были близки и Вашим товарищам.

Млада, милая, я люблю Вас. Люблю, несмотря ни на какие прошлые и будущие обстоятельства. Люблю Вас больше самого себя и готов за Вас и Вашу честь идти на лишения, даже на смерть.

Заканчиваю. Пусть сумбурно, но мне удалось сообщить главное: тревога о нашем затянувшемся неучастии в судьбе друг друга не дает моему сердцу покоя. Еще раз простите, если бестактно встревожил Вас. Я первый раз в жизни объясняюсь в любви. Должно быть, неумело.

Любящий Вас Венедикт Аристов».

Вечерний гость

Оставим Младу наедине с письмом Венедикта, перенесемся в степной городок Россошь в типовую двухкомнатную хрущевку и подсядем за столик рядком с Екатериной Осиповной и Иваном Матвеевичем, матерью и отчимом Млады.

– Отправила письмо? – Матвеич оторвал взгляд от газеты и посмотрел на Екатерину.

– Отправила, Вань. В обед сбегала на почту и отправила. То, прошлое-то, помнишь, поди, цельный месяц шло. Кабы это не залежалось.

– Я узнавал, чаще писать нельзя. Раз в месяц – и баста.

Иван Матвеич встал и приоткрыл балконную дверь. Ледяной холодок потянул по ногам, хлопьями полетели снежинки.

– Закрой, Вань, зябко! – взмолилась Екатерина. – Как-то там наша ласточка? У них посеверней будет. Пишет, все есть. Кто правду знает! Велят отвечать: мол, все хорошо, а на самом деле не так…

– Не надо, Кать. По весне поедем, как хотели, все разузнаем.

– Дожить бы.

Прозвенел входной звонок. Иван мельком взглянул на часы и направился в прихожую.

– Кого несет? Час-то поздний.

Из прихожей донесся незнакомый мужской голос. Через минуту порог кухни переступил высокий плотный мужчина лет сорока пяти. Поддерживая гостя под локоть, следом вошел Иван.

– Проходите, мы тут как раз чаевничаем. Присаживайтесь. Тесновато, да уж как есть! – Матвеич усадил незнакомого гостя на свое место, а сам подсел напротив на табурет.

– Кать, налей-ка нам чайку! – с улыбкой добавил он. – Послушаем, с чем гость дорогой пожаловал.

Женщина поставила на стол еще один стакан в подстаканнике и наполнила граненую форму раствором рубинового цвета с ароматом суданской розы.

– Вот наш чаек! – пробасил Иван. – Очень мы этот капиталистический гибискус уважаем.

Сделав еще пару реверансов в сторону гостя, Иван принял серьезный вид и приступил к делу.

– Что ж, начнем разговор, пожалуй. Во-первых, познакомимся.

Он привстал и с легким поклоном представил себя и Екатерину.

– С Вашего позволения, Константин Александрович, – ответил гость, – отец девушки по имени Валечка.

Когда гость произнес имя дочери, его голос дрогнул и на мгновение будто повис в воздухе.

– Расскажу по порядку.

Константин вынул из кейса фотографию дочери и положил на стол перед собеседниками.

– Нашей Валюше пятнадцать лет. До последнего времени это был идеальный ребенок, отличница, вожатая младших классов, занималась хоровым пением. Но полгода назад с ней что-то произошло. Девочку как подменили. В последние два месяца она стала по неделям где-то пропадать. Появится на пару дней, и снова нет. Спрашиваем: «Где ты, что с тобой?» – молчит или огрызается, мол, как вы мне все надоели…

Гость достал носовой платок и вытер глаза. С минуту сидели молча. Набравшись сил, Константин продолжил:

– У нас с вами есть один общий знакомый. Артем Холмогоров…

– А, Артемка! – перебил гостя Иван. – Знакомая личность, и, кстати, весьма неплохая!

– Да, вы правы. Я Артема знаю около двух лет. Он здо́рово помог мне однажды. Когда я поведал ему наше с Настей горе (Настя – это жена моя), он в ответ рассказал, что и вас коснулась крылом странная черная птица. Артем предположил, что у наших с вами нестроений есть какая-то связь и общая причина. Говорили мы с ним вчера. Я записал ваш адрес и, простите, пришел без звонка. Подумал – так вернее, вдруг вы не захотите ворошить прошлую боль.

– Какая ж она прошлая! – в один голос выдохнули Екатерина и Иван.

– Вот такие дела, – Константин замолчал и выжидающе посмотрел на хозяина.

Лицо Ивана Матвеича сделалось красным от напряжения и покрылось легкой испариной. Он встал и подошел к балконной двери. Не замечая струящегося по ногам холодка, жадно вдохнул морозный воздух.

– Артемка прав. Тут наверняка есть связь, и я даже догадываюсь какая.

Иван задумался.

– Мы с Катей внимательно следили за процессом обвинения Млады и ее товарищей, вернее, подельников. Представьте, все дружки оказались отпетыми негодяями! Особенно этот, как его, Кать?

Екатерина подхватила речь мужа:

– Вроде Протасом его звали.

– Ну да, Протас, – продолжил Иван. – Исключительная сволочь! Его судят, а он: «Вернусь, всех порежу, гадом буду!» Прокурор не выдержал и говорит ему в ответ: «Да ты уже гад!» А судья прокурору: «Товарищ прокурор, соблюдайте этику судопроизводства». Вот в какую мерзость вляпалась наша ласточка.

Матвеич вытер платком взмокшую шею.

– Хуже немцев, в самом деле!

Он присел снова за стол и сложил перед собой руки.

– Прости, Кать, сорвался…

– Ничего, ничего, Ванечка, кто ж гадал, что все так будет. Ты пораскинь, пораскинь-то головой, ты ж следопыт! – Екатерина подошла к мужу и обняла его со спины.