Павел. Земля предков. Книга 1

— В смысле? — я положил бутерброд на стол, уронив пару крошек на штаны.

— Ну кто эта твоя Катя?

Я замер, по спине пробежали мурашки.

— Как это кто… Я к машине с ней подходил, тогда, помнишь? — я вопросительно смотрел на него. По выражению его лица было понятно, что он не шутит, но я всё равно попытался напомнить. — Такая, с рыжими волосами, большие зелёные глаза… И кожа… бледная-бледная.

Олег Николаевич нахмурился, провёл ладонью по редеющим волосам и покачал головой.

— Паша, — произнёс он тихо, — ты подходил тогда один, я точно помню. Да и как забыть, момент где тебя родной сын к чёрту посылает… Ты уверен, что она была рядом?

Тишина на кухне стала почти осязаемой. Резкий сигнал машин за окном прозвучал особенно громко, будто хотел прорвать эту гнетущую паузу. Настенные часы методично щёлкали, отсчитывая секунды, которые тянулись невыносимо долго.

Я почувствовал, как ладони стали влажными.

— Но… я же видел её! — мой голос дрогнул. — Я с ней разговаривал, мы ходили вдоль реки, она рассказывала про мавок, про то, как вышла на лёд…

Олег Николаевич внимательно посмотрел на меня — с какой-то новой, тревожной заботой.

— Давай-ка ещё раз, Паша. С самого начала. Расскажи мне всё, что помнишь про эту встречу. Каждую деталь. Где именно вы встретились? Как она выглядела в тот момент? Что говорила?

В его глазах загорелся уже профессиональный интерес, как у опытного следователя. Он внимательно смотрел на меня, взял с края стола блокнот и карандаш — словно ждал, пока я начну рассказывать, чтобы составить точный портрет девушки.

— Не может этого быть… — я поднялся со стула на непослушные ноги.

— Ты куда собрался? — он недоумевающе глянул на меня, слегка приподняв брови. Карандаш замер над чистым листом блокнота.

— Надо кое-что проверить, — я пошёл в прихожую, по пути скидывая тапочки и залезая в свои сырые кроссовки. Пальцы дрожали, когда я завязывал шнурки.

Олег Николаевич встал и последовал за мной.

— Паша, постой, — его голос прозвучал мягче, но в нём чувствовалась настойчивость. — Куда ты собрался в такое время? На улице только светать начало, сейчас там только те, кого собаки по нужде заставили выйти, или кто на другой конец города на работу добирается.

Я выпрямился, натянул куртку и посмотрел ему в глаза:

— К мосту. Я должен туда сходить. Она должна была быть…

Он вздохнул, провёл рукой по лицу, будто пытаясь собраться с мыслями.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Тебя всё равно бесполезно останавливать — нет, так вылезешь в окно с третьего этажа.

Но я уже его не слушал. Закрыв за собой дверь и оставив Олега Николаевича наедине со своими мыслями, я торопливо выбежал из подъезда.

Глава 8

Рассвет только начинал набирать силу. Небо на востоке едва порозовело. Улица казалась пустынной и какой-то призрачной: фонари ещё горели, отбрасывая жёлтые круги света на заснеженный асфальт, а дома вырисовывались тёмными силуэтами на фоне светлеющего неба.

Я почти бежал, не замечая колючего ветра, обжигающего щёки. В голове билась одна мысль: «Она была настоящей. Она должна быть настоящей». Я воскрешал в памяти её голос, улыбку, тот неожиданный поцелуй в щёку… Всё это не могло быть плодом воображения.

Тротуары покрывал подтаявший снег, местами схваченный ледяной коркой. Я свернул в узкий проулок между домами — так было короче к мосту. Здесь царила ещё более густая тьма: фонари не горели, и лишь свет из окон верхних этажей падал на сугробы, рисуя причудливые тени.

Дыхание вырывалось облачками пара, сердце билось часто и неровно. Я ускорил шаг, затем снова перешёл на бег. В ушах шумело — то ли от порывов ветра, то ли от волнения, сдавившего грудь.

Наконец впереди показались очертания моста: обветшалые деревянные перила, старая табличка с полустёртым названием улицы. Я остановился у начала, переводя дух, и огляделся.

Никого.

Лишь ветер гонял обрывки старых газет у бордюра да где-то вдали лаяла собака.

Река внизу текла медленно, отражая первые лучи рассвета. Я вглядывался в берег напротив — туда, куда ушла Катя в тот день.

Она говорила, что на том берегу живёт её мать. Мой взгляд зацепился за одиноко стоящий домик почти у самой воды — старую хатку, с которой осыпалась побелка, обнажая потемневшие брёвна.

Я приблизился к краю моста, замер. Поручень выглядел так, будто рассыплется от одного прикосновения. Осторожно постучал по нему костяшками пальцев — раздался глухой, трескучий звук. Опираться на него явно не стоит. Я двинулся вдоль перил; доски под ногами предательски хрустели, словно готовые вот-вот провалиться. Я знал, что река здесь неглубокая — максимум по грудь, — но перспектива искупаться в ледяной воде не вызывала энтузиазма.

Над головой внезапно раздался оглушительный «кар!». Меня качнуло, и я невольно оперся на перила. Сначала послышался тихий треск, затем вдоль поручня пробежала новая трещина. Кусочек дерева откололся, глухо стукнул о балку и, упав в воду.

Я поднял голову. Надо мной, широко взмахнув крыльями, пролетела ворона и уселась на иву у берега. Ветви дерева, низко склонившиеся над водой, от чего казались живыми — будто их тянуло к реке невидимой силой.

— Чёрт бы тебя… — выругался я, поспешно отступая подальше от шаткой конструкции.

Застыл, едва ступив на берег. Где-то в глубине сознания зазвучал шёпот — едва уловимый, словно шелест листвы в глухом лесу. Я огляделся, но не увидел ничего, кроме ворон, которых, казалось, стало больше. Они провожали меня взглядами, перепрыгивали с ветви на ветвь, деловито чистили перья клювами.

Самое тяжёлое позади. Теперь оставалось аккуратно обойти лужи и ямы — и вот он, небольшой дворик. Грубо сколоченный забор из разношёрстных досок, калитка, висевшая на одной петле. Двор был усыпан подтаявшим снегом, окна затянуты рваной плёнкой. Единственное, что указывало на присутствие здесь людей, — натоптанная тропинка к покосившемуся крыльцу да слабый дымок, поднимавшийся из трубы.

Я собрался с мыслями. «Она же должна существовать!» В голове не укладывалось, как я мог пить кофе с призраком, как мог разговаривать с ним, как он мог заплатить за моё кофе… Я горько усмехнулся.

Выдохнул и постучал костяшками по ржавому почтовому ящику. Тишина. Постучал ещё раз — снова никто не отозвался. «Да, это, видимо, моё проклятие, — подумал я. — Куда бы я ни пришёл, либо не отзываются, либо сразу же прогоняют».

Я уже потянулся, чтобы постучать ещё раз, как вдруг услышал откуда-то со стороны камышей, тянувшихся вдоль всей реки, тихий, едва уловимый шёпот:

— Павел… Подойди… Не бойся…

Сейчас действительно стало жутко. В паранормальное я привык не верить, но в этот миг мои сомнения понемногу таяли. Сначала я лишь отдалённо слышал, что кто-то меня зовёт. Потом этот зов перерос в тоненький писк, выгнавший из моей головы все мысли. Я аккуратно сделал шаг в сторону звука — или этот шаг сделал не я, а кто-то заставил меня? В висках неприятно застучало.

Воздух вокруг будто сгустился, стал тяжелее. Камыш шелестел всё громче. Я обернулся, надеясь увидеть кого-то за спиной, но двор оставался пустым.

Шаг за шагом я приближался к реке. Голос манил, тянул за собой, и сопротивляться ему становилось всё труднее. В груди нарастала тревога, но ноги сами несли меня вперёд — туда, где камыши колыхались, словно приглашая войти в их гущу.

— Ох, окаянный, шо ломишься-то спозаранку?! — раздался хриплый голос прямо за спиной.

Неожиданный голос словно вытолкнул из моего сознания чужое присутствие. Мои ноги задрожали. Я ещё немного всматривался в камыши и словно услышал недовольное ворчание оттуда — а потом будто что-то скрылось в воде. Я тяжело сглотнул: во рту сразу стало сухо.

Обернулся — у забора стояла сгорбленная старуха. Она вышла незаметно, будто выросла из земли, и теперь смотрела на меня пронзительным взглядом. На ней был тёмный платок, туго обмотанный вокруг головы, а в руке — корявая клюка, которой она угрожающе ткнула в мою сторону.

— Да я… я просто… — запнулся я, пытаясь прийти в себя.

— Просто?! — перебила она скрипучим голосом. — Места тут не простые, не для шатания всякого! Чего припёрся, а?

— Я… я ищу кое-кого.

— Кого ещё ищешь? — прищурилась старуха.

— Послушайте, — я сделал осторожный шаг к ней, — я ищу девушку по имени… Катя.

Старуха замерла. Лицо её побагровело, глаза вспыхнули гневом. Она замахнулась клюкой:

— Как смеешь ты имя её поминать, бесстыжий?! — зашипела она. — Да как ты вообще про неё узнал, а?! Убирайся, пока кости целы, не то прокляну!

Я отступил на шаг, но не сдался. Сердце колотилось где-то в горле, но я понимал: если сейчас отступлю, то потеряю единственный шанс разобраться во всём этом безумии.

— Прошу вас, выслушайте! — я поднял руки в примирительном жесте. — Я не хотел никого обидеть. Я правда её знал. Мы встречались… совсем недавно.

— Как ты мог её знать? — старуха сделала короткую паузу, её голос дрогнул. — Утопла она давным-давно. Лет двадцать уж минуло, как река её забрала.

Я замер, не веря её словам.

— Она… она была живой, настоящей, — выпалил я. — Мы пили кофе вместе, разговаривали… Она рассказывала мне о том, что вы работали на кирпичном заводе, о том, как вы ей запрещали подходить к реке. Говорила, что… что раньше считала, будто просить помощи — это слабость, а потом поняла, что это смелость…

Женщина медленно кивнула, и её плечи слегка дрогнули.

— Живой, говоришь… — прошептала она, и её глаза покраснели, готовые вот-вот сорваться на старческие тяжёлые слёзы. — Живой она была… давно. Слишком давно. Катя — моя дочь. Она утонула здесь, в этой реке, двадцать лет назад. Весной, когда лёд ещё не до конца сошёл…

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё, что казалось реальным, вдруг рассыпалось на осколки.

Она помолчала, глядя куда-то вдаль, за реку.

— Просить помощи — не слабость, а смелость, — она горько улыбнулась, отдаваясь воспоминаниям. — Помню. Однажды пришла вся в слезах — её обидели в школе, а она не хотела жаловаться. А я ей тогда сказала: «Если не можешь справиться сама — попроси. Это не стыдно». И она запомнила. Больше никогда не боялась просить о помощи… пока… — голос старухи дрогнул, — пока не случилось то, что случилось.

— А ты… откуда ты про неё знаешь? — тихо спросила она. — Говори правду, не таи.

Я замер, не зная, что ответить. Во рту всё ещё было сухо, а сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.

— Я… видел, — наконец произнёс я.

Старуха вздохнула, покачала головой:

— Ох, беда… Видно, не отпустила она этот мир. Не успокоилась душа. А ты, мил человек, берегись. Такие встречи — не к добру. Уходи отсюда, пока цел. И молись, чтобы больше её не встретить.

— Вы так спокойно об этом говорите, — я невольно сжал кулаки. — Да как же так? Вы говорите, что она умерла, а я её собственными глазами вчера видел! Она не просто была жива — она была осязаема!

Старуха лишь хмыкнула.

— Знаешь, сынку, сколько я тут живу? — поинтересовалась она, уперев ладони в клюку.

Я покачал головой.

— При мне этот город строился, при мне моих соседей за шиворот выпнули. Остались только я да пара стариков по улице дальше.

— Но как это относится к тому, что я видел вашу дочь?

— Не перебивай, — ткнула она мне в грудь клюкой. — Ты думаешь, тут всегда был этот город? — Она хрипловато рассмеялась. — Да тут, милок, и земли-то толком не было — болото да лес глухой. А за тем мостом, где нынче город стоит, стояла деревня, Славкино звалась.

Я невольно оглянулся, пытаясь представить себе вместо широких улиц и каменных домов что-то иное.

— Тридцать дворов всего, — продолжала старуха, задумчиво глядя вдаль. — Избы рубленые, крепкие. Крыши — тёсом крыты, а у кого побогаче — дранкой. В каждом дворе — баня, амбар, хлев и огороды.

Она помолчала.

— Жили там дружно, по обычаю. Весной, как земля оттает, всем селом выходили на первую пахоту. Летом, на Купалу, костры жгли, венки плели, в реку бросали. Кто чей найдёт — тому и счастье в дом придёт.

Я слушал, затаив дыхание.

— А зимой, на Коляду, ряженые по дворам ходили, песни пели, хозяев славили. Им за то пироги да мёд давали. И каждый знал: обидеть колядовщиков — беду накликать.

Вдруг из дома донёсся глухой стук, за ним — звон, будто кто-то смахнул со стола чашки, а следом — дробное «бум-бум-бум», словно по половицам покатилось ведро.

Старуха вздрогнула, медленно обернулась к избе. Брови сошлись над переносицей, губы поджались.

— Ну, и что это за безобразие? — громко спросила она, не повышая голоса, но так, что слышно стало в каждом углу двора. — Опять ты хулиганишь?

Она упёрла руки в бока и строго глянула на окно, будто видела сквозь стекло.

— Я тебе вчера оладьев оставила, мёду капнула — чего ещё надо? Неужто мало? Или опять обиделся, что я полы полынью помыла? Так то ж не против тебя, а от нечисти всякой…

Из дома донеслось ещё одно глухое «бух» — будто стул опрокинули.

— Ах, ты ещё и огрызаешься?! — Она тяжело выдохнула. — Смотри у меня! Сегодня без молока останешься, и чтоб до вечера не шалил, а не то веником по углам пройдусь — будешь знать, как хозяйку пугать!

Она помолчала, прислушалась. Внутри стало тихо — ни шороха, ни скрипа. Только где-то в сенях тихо звякнула подвешенная на гвоздь связка ключей.

Я ошарашенно смотрел на это зрелище с открытым ртом. «Что происходит? — пронеслось у меня в голове. — С ума сошла?»

Старуха снова повернулась ко мне и продолжила:

— Прости, юноша. Домовой волнуется, — сказала она так буднично, словно у нас тут в каждой квартире и доме по домовому живёт.

— Так вот, — она опять упёрла руки в клюку, продолжая свой рассказ, — в центре села — капище было, с Идолом деревянным. К нему ходили, когда беда случалась, просили защиты. А если кто заболеет — бабка-травница отвар сварит, да ещё и заговор нашепчет. Верили — помогает.

— И долго так жили? — тихо спросил я.

— Да век бы жили, — кивнула старуха. — Да пришла цивилизация, а за ней и деревни не стало. А земля помнит, как тут раньше было…

Она замолчала, опустив голову.

— Теперь и следа не осталось, — прошептала она. — Всё под камнем да асфальтом. Но я помню. И ты запомни, милок: на этой земле не город первым был — а деревня. И люди в ней — настоящие были…

Я недоумённо посмотрел на неё. Как её рассказ связан с тем, что я видел её дочь, которая, по её словам, умерла двадцать лет назад? Решив спросить напрямую:

— А как ваш рассказ связан с тем, что я видел вашу дочь?

Старуха вздохнула тяжело, и взгляд её стал далёким, будто она смотрела не на меня, а сквозь годы.

— Видел, говоришь… — тихо повторила старуха. — Да, видел. Потому что она не ушла до конца. Не смогла.

Я подался вперёд.

— Как это — не смогла?

Старуха подняла глаза — в них застыла такая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Я же сказала земля, милок, помнит всё. И тех, кто её любил, и тех, кто обидел. А моя Катя… Она сердцем к ней приросла. К этим полям, к лесу, к речке нашей. Не хотела уезжать. «Мама, — говорила, — как же я без всего этого? Тут каждая травинка меня знает, каждое дерево мне друг…»

Старуха сжала дрожащие руки, голос её зазвучал глуше:

— Я на работе была, а когда пришла — её уже не было. Всех соседей обошла, в милицию о пропаже написала…

Она замолчала, глотая слёзы. Я стоял, боясь пошевелиться.

— И что потом?

— Потом, — старуха заговорила почти шёпотом, — однажды я домой вернулась и услышала… смех. Лёгкий, как ветер в листве. Оглянулась — а она стоит. Но не как прежде. Светится чуть-чуть, а глаза… не человеческие.

Я почувствовал, как волосы на затылке зашевелились.

— Мавка, — выдохнула старуха. — Вот кем она стала. Душой места, что её растило. Не покойница, не живая — между. Теперь она тут бродит, где земля помнит её шаги. Потому ты и видел её, милок. Она тем, кто слышит землю, показывается. Тем, в чьём сердце бьётся ещё что-то древнее.

Старуха снова опустила голову, и я вдруг понял: она не только о дочери говорит. Она о чём-то большем — о памяти, о связи, что не рвётся даже после смерти.

— Спасибо… — прошептал я и замер. — И извините, что заставил вспомнить.

Всё ещё тяжело верилось в её рассказ. Он звучал не как правдивая история — а как бессвязный бред, вырвавшийся из глубин расшатанного сознания.

Но верить хотелось. Не потому, что я вдруг принял её слова за чистую монету, нет. Просто других объяснений не было — совсем. Ни одного рационального довода, который мог бы объяснить всё, что со мной произошло. Ни единого факта, способного развеять этот липкий туман безумия.

«Может, я и правда сошёл с ума?» — мелькнула мысль. Я усмехнулся — горько, безрадостно. Не от злорадства над этой старой женщиной, а от того, насколько пугающе правдоподобно звучало это объяснение. Оно ложилось на всё, как идеально сшитый костюм.

Она подняла на меня красные глаза и прошептала:

— А ты не смейся, не в твоём положении смеяться.

Я вопросительно посмотрел на неё. Хотел было сказать, что даже не думал насмехаться над её горем, но, только я открыл рот, как она снова заговорила:

— Обычный человек не способен видеть тех, кто прячется, тем более вступать с ними в контакт. Если ты ещё жив, значит, чем-то понравился моей дочери. Пусть вода упокоит её душу.

— А теперь ступай. Больно уж лес волнуется. Не к добру это всё.

И правда, я не заметил, как поднялся ветер — не просто ветер, а настоящая буря. Он задул с такой неистовой силой, что далёкий лес начал сгибаться, словно под натиском невидимого исполина. Ветви трещали, стволы скрипели, клонились всё ниже и ниже — казалось, ещё миг, и вековые деревья рухнут, вырванные с корнем.

— Ладно… Простите, что потревожил, пойду.

— Иди, иди.

Я немного постоял, поплотнее кутаясь в куртку — тщетная попытка укрыться не столько от холода, сколько от собственных мыслей. Развернувшись, я направился обратно. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, будто земля цеплялась за подошвы.

Глава 9

Я уже подходил к мостику, но что-то заставило меня обернуться. Старуха всё ещё стояла на своём месте — застывшая, словно высеченная из камня.

Я замер. Кровь заледенела в жилах, когда я увидел, как воздух у её ног задрожал, пошёл рябью, словно поверхность воды под порывом ветра. В ту же секунду из этого марева возникло существо.

Это был домовой — да, именно он! Именно такой, каким его изображали в старых книгах и фантастических журналах: невысокий, коренастый, в седой шерсти. Он больше походил на поросший мхом пень, чем на мифическое существо. Борода до пояса, огромные уши подрагивали — будто прислушивались к чему-то неведомому. Пронзительный, внимательный взгляд впился в меня, изучая с явной настороженностью. Мгновение — и наши глаза встретились. Я замер, будто парализованный.

Резко закрыл глаза, вдавил их ладонями так, что перед веками запрыгали огненные искры. Сосчитал до трёх, открыл — и никого. Только старуха. Всё так же стоит. Всё так же смотрит.

— Всё… — сердце пропустило удар. — Допрыгался. Я точно схожу с ума.

Но едва эта мысль мелькнула в сознании, как я услышал голос. Он звал меня — тихий, вкрадчивый. Я крутанул головой, пытаясь отыскать источник, но звук, казалось, доносился отовсюду сразу — со всех сторон, из-под земли, из самого воздуха. Встретился взглядом со старухой — её лицо исказила тревога, губы беззвучно шевелились, будто она пыталась предупредить меня о чём-то.

Это было пение. Не слова — просто мелодия, безымянная, она звучала прямо в моей голове, заполняя собой все мысли. Я снова резко обернулся — и в тот же миг ветер ударил с такой силой, что меня окатило ледяной водой из ближайшей лужи. В нос ударил резкий запах тины, гниющих камышей и речной воды. Прядь волос упала на глаза, перегородив обзор, — я отшвырнул её, и в этот момент…

В небо взметнулась чёрная воронья туча. С мерзким, душераздирающим карканьем птицы зависли над мостом в десятке метров от меня и начали кружить, кружить, кружить… А голос всё пел и пел, пел и пел…

— Ой, то не ветер над водой веет… — донеслось издалека, еле слышно, будто сквозь вату.

— Кто это?! — выкрикнул я, вертясь на месте, как затравленный зверь.

— То мавка песню поёт, тоскует… — прошептал голос где-то в камышах, дрожащий и печальный.

— Не слушай её, окаянный! — старуха кричала, пытаясь перекрыть карканье ворон и вой ветра, её голос срывался на хрип.

— Спи, родной, во тьме ночной… — с отчаянной тоской донеслось из леса, и этот шёпот, казалось, проникал прямо под кожу.

Паника накрыла меня ледяной волной. Хотелось упасть на землю, закрыть уши руками и кричать, кричать, пока этот кошмар не закончится. Но я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и сделал шаг к мосту. Ещё один. Ещё…

И вдруг — тишина. Абсолютная, гнетущая, давящая на уши. Мир замер, звук исчез, будто его вырвали из моих ушей. Я почувствовал — ледяное дыхание у самого затылка, и присутствие чего-то чуждого за моей спиной.

— Я — туман, я — плеск волны… до весны… — прошептал голос прямо на ухо, обдавая кожу ледяным дыханием.

Резко развернулся — но никого. Ни звука, ни шороха. А в следующее мгновение мир обрушился на меня с новой, почти физической силой: ветер хлестнул по лицу, запахи тины и гнили ударили в ноздри, карканье ворон взорвалось над головой, словно тысяча ржавых гвоздей вонзилось в уши.

И тут — сквозь весь этот хаос — донёсся мелодичный смех. Лёгкий, переливистый, будто серебряные колокольчики над водой. Вслед за ним — плеск волн, ритмичный, завораживающий.

Я рванул к мосту, не разбирая дороги, под отчаянный крик старухи — но что она кричала, я уже не слышал. Её голос тонул в этом вихре звуков, как камень в бурной реке.

Пронёсся по мосту, ноги сами несли меня вперёд, пока вдруг — краем глаз — я уловил движение в воде.

Замер как вкопанный.

В реке, по пояс в тёмной воде, стояла она. Катя. Она кружилась в каком-то причудливом, нечеловечески плавном танце, покачиваясь в такт невидимой музыке. Её губы шевелились — она напевала ту самую песню, ту самую мелодию, что звучала у меня в голове.

Я подошёл ближе к перилам, оперся на них. Древесина под руками жалобно затрещала, заскрипела, будто предупреждая.

— Отойди оттуда! — донёсся голос старухи, полный отчаяния.

Она ковыляла к мосту, с трудом переставляя ноги, цепляясь клюкой за неровную землю. Нас разделяло не больше ста метров — пустяк для меня, но целая вечность для старой женщины.

— Не губи парня! — выкрикнула она снова, и от мольбы в её голосе по спине пробежал колючий мороз.

— Вон она, настоящая! — я обернулся, голос сорвался на крик. — Её нужно спасти, она утонет!

— Она не настоящая! — старуха задыхалась, грудь ходила ходуном. — Отойди, кому сказано!

Я не мог оторвать глаз от Кати. Капли воды скользили по её обнажённому телу, оставляя блестящие дорожки. Её движения были гипнотическими — плавные изгибы рук, покачивание бёдер, поворот головы… Всё в ней манило, звало к себе.

Невольно подался вперёд, перевешиваясь через перила. В этот момент прямо над ухом оглушительно каркнула ворона. Я резко повернул голову — она сидела в полуметре от меня, уставившись чёрными бусинками глаз, и хрипло каркала, будто насмехаясь.

— Отвали! — я раздражённо махнул рукой, отгоняя её прочь.

Перила не выдержали резкого движения. Раздался громкий хруст — и в следующий миг опора под руками исчезла. Древесина раскололась пополам с жалобным стоном. Мир перевернулся, время замедлилось, и я полетел вниз..

Меня дёрнуло с такой силой, что дыхание оборвалось. Я замер в воздухе, глухо захрипев от боли — плечи пронзила острая, режущая боль. В глазах заплясали чёрные круги, сливаясь в сплошную тьму, а в ушах застучала кровь.