Павел. Земля предков. Книга 1

Нет, я не выглядел так плохо. В том смысле, что на лицо достаточно симпатичный. Меня бы отмыть, причесать, переодеть — и вылитый жених, так бы, наверное, мама сказала, если бы была жива.

Я посмотрел на себя в панорамное окно и горько усмехнулся. В стекле отражался не просто грязный бездомный — в нём проступали тени прошлого: мальчишка с горящими глазами, юноша, полный надежд, человек, который верил, что у него всё получится. Теперь же передо мной сидел парень с потухшим взглядом, в потрёпанной куртке и с тенью усталости на лице.

— Не знаю, что ты имеешь в виду под словом «таким, как я», — Катя выдернула меня из размышлений. — Передо мной сидит обычный парень.

— Спасибо, — я оторвался от стекла и сделал ещё один глоток кофе. — Так и?

— Ах, да, — она встрепенулась. — Мне любопытно стало, что у вас с отцом? Можешь рассказать, пока кофе пьём.

Я попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной:

— Длинная история. Вкратце: Олег Николаевич ворвался в мою жизнь резко, будто неизвестный родственник, — но слишком поздно. Нашёл меня уже на улице, рассказал, что он мой отец, который ушёл ещё до моего рождения, и забрал к себе. Ну а я по итогу убежал от него…

— Почему же? — мягко спросила Катя, не отрывая от меня взгляда.

Я вздохнул, поставил чашку на блюдце.

— Я об этом часто думаю: если бы мы встретились раньше… Если бы он не бросил меня и мать, смог уберечь — на крайний случай не дал попасть в приют, — всё сложилось бы по-другому. Моя жизнь могла бы пойти совсем иным путём. Обида, наверное, сыграла свою роль. «Где ты был раньше?» — мысленно спрашивал себя. Почему не появился, когда я ещё мог поверить, что кто-то обо мне позаботится?

Катя слушала молча, не перебивая. И когда я договорил, тихо произнесла:

— Ты злился на него за опоздание. Но на самом деле, наверное, злился на всех взрослых. На тех, кто должен был быть рядом, когда ты был маленьким и беззащитным.

— Да, — выдохнул я. — Именно так. Я не хотел принимать его помощь, потому что она пришла слишком поздно. Как подачка. Словно он решил искупить свою вину.

— Я не знаю, почему он ушёл из семьи, — произнесла Катя. — Но он же вернулся, как узнал о тебе, нашёл, попытался приютить. Разве это ничего не стоит?

Посмотрев в окно и не отрывая взгляда от своего отражения, произнёс:

— Наверное, стоит. Просто мне было сложно это принять. Принять, что кто-то может вот так вломиться в мою жизнь и сказать: «Я твой отец, давай жить по-новому».

Я сделал паузу, вспоминая. Голос невольно стал тише:

— Хоть мать и говорила мне, что у них всё было сложно. Отец постоянно в служебных командировках, дома практически не бывает, ругань, скандалы… А после они и расстались. Мать только потом узнала, что беременна мной, когда отец уже умчался в неизвестном направлении. Сказала, что ей не нужен такой папаша, что сама воспитает. — Я горько усмехнулся. Отвёл взгляд от своего отражения и уставился в чашку.

— Воспитала… — повторил я почти шёпотом. — В детдоме. Потому что сама не справилась. Болезнь, долги, потом — больница, а потом… её не стало. А я остался один. Совсем.

Катя молчала.

— Когда Олег Николаевич вдруг объявился, — продолжил я, — мне уже было плевать. Я привык быть один, привык рассчитывать только на себя. А тут — бац! — и отец. Человек, которого я никогда не знал, хочет всё исправить. Но как? Как исправить годы одиночества? Как вернуть то, чего никогда не было?

— Может, он и не хочет исправить, — тихо сказала Катя. — Может, он просто хочет быть рядом. Знаешь, я тоже долго не верила в бескорыстие. Пока не встретила одного человека. Он научил меня, что иногда помощь — это не долг и не обязанность. Это выбор. И он выбрал помочь тебе.

Я помолчал, потом криво усмехнулся:

— И что теперь? Ты хочешь сказать, что я должен вернуться к нему и сказать: «Прости, я был не прав»?

— Не обязательно, — она слегка улыбнулась. — Но, может, стоит хотя бы поговорить? Не как обиженный мальчишка, а как взрослый человек, который наконец готов услышать.

Я сделал глоток остывшего кофе. На этот раз он не показался мне горьким.

— Возможно, ты права, — я поднял глаза на Катю. — Возможно, пришло время поговорить.

Она улыбнулась.

— Вот и отлично. А пока — давай допивать кофе и пойдём.

— Куда? — я потупил глаза.

— Как куда? — она отпила из кружки. — К Олегу Николаевичу.

— Так сразу?

— Ну а что тянуть? Или тебе симпатизирует провести ещё одну ночь на улице?

Я помолчал, теребя край рукава. В голове крутились десятки возражений: «А если он уже не хочет меня видеть?», «А вдруг я только помешаю?», «Что я ему скажу — извини, я передумал?».

— Просто… — я запнулся. — Это не так просто. Он предлагал помощь, а я отказался. Ещё и нагрубил. И теперь вернуться, как ни в чём не бывало…

Катя поставила кружку на стол и внимательно посмотрела на меня:

— Ты думаешь, он ждёт, что ты придёшь с повинной головой и будешь каяться?

— Ну… да. А разве нет?

— Нет, Павел, — она покачала головой. — Он ждёт, что ты придёшь живой. Что ты наконец позволишь ему помочь. И поверь мне, он не считает, что ты ему чем-то обязан.

Я сжал кулаки под столом:

— Но я же отверг его. Прямо в лицо сказал.

— И что? — Катя пожала плечами. — Он взрослый человек. Он понимает, что за этими словами стояло не презрение, а обида. Боль. Страх.

Я поднял взгляд:

— Откуда ты всё это знаешь?

— Потому что я сама через это проходила, — она слегка улыбнулась. — Когда-то я тоже считала, что просить помощи — значит показывать слабость. А потом поняла: просить помощи — это смелость. Признаться, что тебе тяжело, и позволить кому-то быть рядом.

За окном пошёл снег, день уступал дорогу вечеру. Я смотрел на улицу и вдруг осознал, что уже давно не чувствовал себя настолько… услышанным.

— Допустим, — я выдохнул. — Допустим, я готов попробовать. Но как? Просто прийти и сказать: «Здравствуйте, Олег Николаевич, я передумал»?

— Можно и так, — Катя рассмеялась. — Но я бы предложила что-то более душевное. Например: «Олег Николаевич, я был не прав. И я очень благодарен вам за то, что вы не перестали обо мне думать».

Я невольно усмехнулся:

— Звучит… слишком искренне.

— А ты попробуй. Иногда простые слова работают лучше самых хитрых оправданий.

Я посидел ещё немного, давая мыслям улечься. Катя не торопила: она допивала свой кофе и неотрывно следила за танцем снежинок за окном — те кружились медленно, будто нехотя. По улице спешили редкие прохожие, машины проплывали мимо, растворяясь в непогоде. Вдоль тротуара один за другим загорались фонари, накрывая город тёплыми оранжевыми куполами света, где в каждом танцевали, белые хлопья.

На душе вдруг разливалась удивительная теплота. Не оттого, что я решился принять помощь — нет. А оттого, что впервые за время бродячей жизни я был не на улице, а в тепле. Пил кофе. И рядом сидел человек, который не гнал меня прочь, а был готов выслушать.

— Хорошо, я пойду, — разорвал я затянувшееся молчание.

Она оторвала взгляд от окна и улыбнулась:

— Пойдём, я провожу тебя.

Катя расплатилась за кофе, и мы вышли на улицу.

Морозный воздух тут же обжёг лицо, но теперь это не раздражало — наоборот, отрезвляло, помогало собраться с мыслями. Снег поскрипывал под ногами, кружился, оседал на волосы и плечи. Катя поправила капюшон и кивнула в сторону реки которую хорошо было видно отсюда.

— Прогуляемся вдоль берега?

— Почему бы и нет, — я кивнул.

Течения почти не было — казалось, его вообще нет. Но лёгкое подрагивание камыша у берега говорило об обратном. Я невольно посмотрел на Катю: она шла рядом и пристально разглядывала другой берег — покосившиеся домишки, груды глины и брёвен, оставшиеся от чахлых домов. Хлопья снега оседали на её бледном лице, задерживались на ресницах. Вдруг она повернула голову в мою сторону — я резко отвёл взгляд, чувствуя себя глупо.

— Знаешь… — она чуть запнулась, но продолжила, — я когда-то там жила.

— За рекой, что ли?

Она на мгновение задумалась:

— Да, у матери. — В её голосе прозвучала какая-то непривычная нотка — будто что-то давнее и тяжёлое всплыло из памяти.

Она замолчала, глядя на тот берег. И вдруг я увидел её не как уверенную, собранную девушку, а как маленькую девочку, которая росла среди этих отголосков прошлого.

— Это было давно, — продолжила она тише. — Мы жили в старом доме у самой воды. Зимой река почти замерзала, но не до конца. По утрам лёд трещал так, будто кто-то ходит рядом, а по ночам я слышала далёкие песни. Меня это пугало. — Катя с горечью усмехнулась. — Мама говорила, что это мавки, и наотрез запрещала приближаться к берегу, если вдруг услышу, что кто-то поёт.

Я слушал, не перебивая.

— Мать работала на кирпичном заводе, — Катя поправила капюшон, но взгляд не оторвала от противоположного берега. — Возвращалась поздно, усталая, с красными руками. А я сидела у окна и ждала её. И в один из дней набралась смелости, вышла к реке — опять услышала тот самый треск.

Она сделала паузу:

— Глупо, да? Но тогда это было важно. Я должна была доказать себе, что по тому льду не ходят незнакомцы или какие-то выдуманные существа — что это просто моё воображение.

Катя повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза:

— Я подошла к реке и услышала красивую песню — от неё невозможно было оторваться.

Она снова замолчала, шагая вдоль берега. Снег продолжал падать, укрывая следы, а ветер слегка покачивал камыш.

— И что было дальше? — спросил я едва слышно.

— Я вышла на лёд, — ответила она.

Она остановилась возле небольшого деревянного мостика:

— Пришли. Вон там дом моей матери. Пойду в гости, загляну.

Я хотел было спросить у неё, что произошло потом, после того как она вышла на лёд, но она неожиданно крепко обняла меня, прижимаясь всем телом. Я опешил, растерялся — не знал, как на это реагировать, и на мгновение даже забыл, как дышать.

— Знаешь… — тихо произнесла она, уперев лицо мне в грудь.

От неё веяло прохладной водой и лёгкой ноткой ила — или, может, этот запах доносился от реки неподалёку? Я не мог разобрать, всё смешалось в какой-то странный, завораживающий аромат.

— Ты не похож на других людей, — продолжила она едва слышно. — В тебе есть что-то иное…

Она приложила ухо туда, где по определению должно было биться моё сердце. Но в тот миг мне показалось, что оно решило не задерживаться на своём привычном месте — сорвалось и ускакало куда-то в пятки, заставив ноги слегка подрагивать. Ситуация была настолько непривычной и странной, что я словно выпал из реальности.

— Даже твоё сердце бьётся по другому, — прошептала она.

Внезапно резко отпрянула, широко улыбнулась — и, прежде чем я успел что-либо сообразить, быстро поцеловала меня в щёку. Затем, легко взбежав на мостик, помахала рукой и направилась на ту сторону.

Несколько секунд я стоял, ошарашенный, и смотрел ей вслед. Снег по-прежнему кружил в воздухе, лениво опускаясь на плечи, а ветер шевелил пряди волос, выбившиеся из-под её капюшона. В голове метались мысли: что это было? Почему так внезапно? Ощущение нереальности не отпускало — будто я только что пережил какой-то волшебный, почти сказочный миг, который теперь растаял, оставив после себя лишь лёгкое покалывание на щеке и странное тепло где-то внутри.

Глава 6

На улице уже стемнело. Я стоял перед подъездом Олега Николаевича и переваривал всё случившееся за день. Особенно меня беспокоила Катя — не она сама, а её внезапный поцелуй. Хоть и в щёку, робкий, я бы даже сказал, словно по-детсадовски… Но в тот момент в груди что-то загорелось — словно из-под давно затухшего пепелища сначала проступила струйка дыма, а за ней и вспыхнуло пламя.

Я помялся несколько минут, переступая с ноги на ногу. В голове снова и снова прокручивалась сцена у мостика: её объятия, быстрый поцелуй, машущая рука… Сердце невольно ускоряло ритм при каждом воспоминании.

Наконец я решился — сделал шаг и потянул дверь на себя. На удивление, домофон не работал, и дверь открылась с лёгкостью. Скрип петель прозвучал непривычно громко в вечерней тишине.

Впервые, наверное, с того момента, как сбежал на улицу, я захожу в подъезд — не для того, чтобы переночевать. Первый барьер сломан. Следующий — дверь Олега Николаевича.

Вот тут оказалось куда тяжелее. Я стою возле неё минут пятнадцать, не решаясь постучать или нажать на звонок. В голове крутятся десятки оправданий, чтобы развернуться и уйти: «Он занят», «Сейчас не время». Но я всё равно стою — ноги будто приросли к полу.

Редкие соседи проходили мимо, но не обращали на меня никакого внимания. Как на зло, именно сейчас мне хотелось, чтобы один из них рявкнул на меня, выпнул на улицу. Я бы пожал плечами и побрёл дальше, отмахнувшись: «Ну, я пытался. Обстоятельства сложились по-другому». Это было бы так просто — получить внешний повод уйти, снять с себя ответственность за выбор.

Вместо этого — тишина. Шуршание чьих-то шагов на верхнем этаже, отдалённый гул телевизора за стеной, голоса где-то в глубине квартиры напротив. И я — посреди этого привычного, но чужого мира, зажатый между прошлым и настоящим.

Рука сама потянулась к звонку, замерла в паре сантиметров от кнопки. Пальцы слегка дрожали. Я глубоко вдохнул, пытаясь унять волнение, и выдохнул — медленно, почти бесшумно. В груди всё сжалось, будто перед прыжком в ледяную воду.

«Ну же, — мысленно подбодрил я себя. — Ты пришёл сюда не просто так. Ты хотел поговорить».

Ещё пара секунд — и я наконец нажал на звонок. Короткий, резкий звук разорвал тишину подъезда. В животе будто завязался тугой узел. Теперь пути назад уже не было.

Но за дверью — тишина.

«На что я рассчитывал?» — пронеслось в голове. На что? Что он побежит открывать мне дверь, хоть и, наверное, не знает, что это именно я пришёл? Может, подкрался к глазку, увидел меня — и теперь, замерев, ждёт, пока уйду?

В голове всплыла картина: усатый дядька, капитан полиции на пятом десятке лет, на цыпочках подкрадывается к двери, приникает глазом к окуляру, хмурит брови… Я невольно усмехнулся — настолько нелепой оказалась эта мысленная зарисовка.

Решился ещё раз надавить на звонок. В квартире прочирикала протяжная трель, но опять — ничего. Ни шороха, ни шагов, ни вопроса «Кто там?»

Я напряженно выдохнул и уже собирался уходить — развернуться, спуститься по лестнице, раствориться в вечерних улицах, как вдруг вздрогнул от голоса ниже по лестнице:

— Ты что, парень, к Олегу?

Обернулся. На пролёт ниже стоял сосед — дед в старом спортивном костюме, с мусорным ведром в руке. Он прищурился, разглядывая меня.

— Ну… да, — неуверенно ответил я. — К нему.

— Так нету его, — махнул ведром дед. — На смене он, утром только будет.

— Как я мог забыть… Он же сегодня в участке был, — пробормотал я. — Мог сам логически догадаться. Что он на сутках.

— Так что сегодня его уже не жди, — продолжил дед и захлопнул за собой дверь, скрывшись в квартире.

Ну вот и повод свалить нарисовался. Но почему-то уходить вовсе не хотелось. Ноги будто налились свинцом.

Я присел прямо на коврик, уперевшись спиной в дверь. Прикрыл глаза, уперев подбородок в грудь. В тишине подъезда слышалось лишь моё дыхание да отдалённый гул города за стенами. И вдруг — на мгновение — я уловил аромат Катиных духов, которые всё ещё оставались на мне. Веяло запахом кувшинок и тины, будто она только что вышла из воды.

«Необычные духи», — подумалось мне. Лёгкие, с какой-то глубинной, почти речной прохладой. Они не были похожи ни на что из того, что я знал. И вместе с этим запахом в памяти всплыли её глаза, взгляд, полный чего-то невысказанного, тот внезапный поцелуй в щёку, её слова о мавках и трескучем льде…

Мысли путались, замедлялись, словно погружались в тёплую воду. Тело расслабилось, напряжение, копившееся весь день, понемногу отпускало. Я проваливался в полудрёму — не сон, а какое-то зыбкое состояние между реальностью и воспоминаниями.

Интересно, сколько я проспал… Эта мысль кольнула первой, перед тем как я открыл глаза и попытался понять, что именно меня разбудило. Вроде всё как обычно: в небольшом окне по лестнице ниже — всё ещё темно, в подъезде практически звенящая тишина, если бы не одно «но». Тихая, едва заметная песня.

Я замер, прислушиваясь. Голос пел откуда-то издалека — то ли с улицы, то ли из глубины дома, будто просачивался сквозь стены. Неразборчивые звуки, похожие на шёпот ветра в тростнике, сплетались с мелодией, напоминавшей журчание ручья. Постепенно они складывались в тихие, мелодичные слова полные надрыва: то голос почти срывался на плач, то пытался вернуть прежний чарующий тон — и всякий раз чуть-чуть не дотягивал. В нём звучала такая тоска, что сердце сжималось.

Ой, да не спи, родной, не грусти,

Я не в пути, я — в глубине воды.

Тайну мою ты разгадал,

Страх с восторгом в душе смешал…

Голос был нежным, убаюкивающим — словно материнский, что укачивает перед сном. Но в нём таилась загадочная сила: он обволакивал, затягивал, будто вязкое болото. Каждое слово отдавалось в груди лёгким покалыванием, а в висках начинала пульсировать мелодия. Я почувствовал, как веки тяжелеют, словно наливаются свинцом.

Ты — мой сон, мой путь во мгле,

Да не быть нам у той воды на земле.

Знает ум твой: я — не та,

Где любовь была — там пустота…

Мелодия то взмывала вверх, то снова падала, угасая в тихом, надломленном шёпоте. В ней было столько боли, что на мгновение мне показалось — я слышу не песню, а чей-то последний вздох. И всё же в ней таилась удивительная, пугающая притягательность.

Закрывай очи, не бойся, родной,

Не зову тебя в край водяной.

Буду рядом с тобой бродить,

Под водою, чтоб не видеть…

Лик мой мёртв, в очах — туман,

Тина — дом мой, берег рван.

Не ищи меня, милый мой,

Я живу тут под водой…

С каждым словом ощущение нереальности нарастало. Мир вокруг будто размывался, теряя чёткие очертания, а голос становился всё ближе — уже не издалека, а где-то рядом, за спиной, у самого уха. Он убаюкивал, уговаривал сдаться, отпустить контроль, раствориться в этой мягкой, вязкой тишине…

Бед за мною — не счесть, друг,

След мой бледный ведёт вокруг.

Засыпай, не думай, родной,

Чей же голос поёт ночной…

Если б мог ты не узнать меня,

Если б смог принять — любя…

Да видишь ты сквозь туман, сквозь стан,

Сквозь веков забытый обман…

В какой-то момент я осознал, что уже не просто слушаю — я чувствую эту песню. Она текла по венам вместо крови, билась в такт сердцу, шептала в самое ухо. И так легко было поддаться, так сладко было закрыть глаза…

Встречу я рассвет речной,

Да надежды нет никакой.

Ты живи, не вспоминай,

Уплываю — в край родной…

Ой, то не ветер над водой веет,

То мавка песню поёт, тоскует…

Спи, родной, во тьме ночной,

Я — туман, я — плеск волны… до весны…

Последние слова, словно прозвучав у самого уха, растаяли в воздухе, оставив после себя лишь гулкую тишину и странное ощущение пустоты. Я глубоко вздохнул. Сон всё-таки взял своё, но где-то глубоко внутри всё ещё звучала та мелодия — то похожая на плач, то на шёпот, то на мольбу, то на угрозу. По телу пробежала дрожь, а в сознании эхом отдавалось: «Я — туман, я — плеск волны… до весны…»

Глава 7

Глаза не хотели открываться. Первым до сознания донёсся шум: далёкие гудки машин, гул города, глухие шаги в подъезде.

Я нашёл силы и слегка приоткрыл глаза. За окошком светало. Я мог поклясться, что мне снилась прекрасная песня, — только слов вспомнить уже не мог.

Мимо, недовольно бурча, проходили местные жители — кто-то торопился на работу, кто-то выгуливать собаку. Только теперь я окончательно осознал, где нахожусь: обшарпанные стены подъезда, выцветшие объявления, запах сырости. Реальность обступила со всех сторон, вытесняя остатки сна.

И тут прозвучал голос — резкий, будто ведро ледяной воды, опрокинутое на голову. Я вздрогнул и окончательно очнулся, стряхнув последние обрывки сна.

— Паша? — вопросительно обратился ко мне Олег Николаевич.

Я резко встал на ноги, поспешно отряхивая одежду от налипшей за ночь грязи, и коротко улыбнулся, не зная, что сказать.

Он застыл на минуту — будто внутри него что-то щёлкнуло, замерло, а потом, словно заклинившие шестерёнки, вставшие в его голове, закрутились с новой силой. Широко улыбаясь, он в пару махов взбежал на ступеньки и принялся радостно хлопать меня по плечу. Я опешил — не ожидал такого приёма от слова «совсем».

Он раскинул руки, как медведь, и заграбастал меня в свои объятия — крепкие, почти удушающие, — а потом, чуть ослабив хватку, поставил на ноги и слегка встряхнул.

— Прости, прости, — он торопливо начал подбирать ключ. — Ты ко мне?

— Да, — коротко ответил я, взлохмаченный, пару раз чихнув от выбитой из меня пыли. — Я… ждал тут. Давно.

Он нашёл подходящий ключ, провернул в замке, толкнул дверь:

— Заходи, давай, разувайся.

Он поставил пакет с контейнерами в прихожей. Нырнул направо в комнату, через мгновение кинул мне под ноги тапочки — потрёпанные, с облезлыми носами:

— Прости, не помню, когда последний раз мыл полы.

Я скинул кроссовки, закрыл за собой дверь и проследовал за ним на кухню. Помещение оказалось небольшим, но уютным: старый стол у окна, пара стульев, на стене — календарь с видом моря, который явно висел тут уже не первый год. Пахло чем-то домашним — может, остатками ужина или просто теплом, которого мне так не хватало последнее время.

Он устало уселся на стул, потянулся, хрустнув спиной, и провёл рукой по лысоватой голове.

— Ты как? В гости или по делу? — спросил он, кидая на меня внимательный взгляд.

Я сел напротив, сжал пальцы в замок, чтобы унять дрожь.

— По делу, — выдохнул я. — Но сначала… спасибо, что впустил.

Он кивнул, встал, открыл дверцу холодильника, достал бутерброды, поставил передо мной тарелку, и жестом предложил мне.

— Рассказывай, — сказал просто. — Всё по порядку.

Я ел бутерброды, запивая горячим чаем, и рассказывал ему всё, что со мной произошло. Он то хохотал, то кивал, внимательно слушая, иногда переспрашивал — уточнял детали, будто складывал из них какую-то невидимую мозаику.

— Так ты всё это время просто боялся прийти? — наконец спросил Олег Николаевич, и поставив чашку на стол с лёгким стуком.

Я кивнул головой. В горле вдруг пересохло, и я сделал ещё глоток чая.

— Да брось ты, — он слегка хлопнул ладонью по столу. — Я же тебе всегда говорил: мой дом — твой дом. Ты что, забыл?

Я опустил взгляд на свои руки — они всё ещё слегка дрожали, хотя дрожь уже не была такой заметной.

— Забыл, — тихо признался я. — Или… не верил до конца. Всё казалось, что я только мешаю. Что ты занят, что у тебя свои дела, что… в общем, много чего казалось.

Олег Николаевич откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и посмотрел на меня так, будто впервые увидел по-настоящему.

— Паша, — произнёс он мягко. — Ты не мешаешь. Никогда не мешал. Я ведь не просто так это говорил. Ты мой сын, понимаешь? И если тебе нужна помощь, крыша над головой или просто кто-то, кто выслушает, — я здесь. Всегда.

В груди что-то сжалось. Я сглотнул, стараясь не выдать эмоций, но голос всё равно дрогнул:

— Спасибо, — прошептал я. — Просто… спасибо.

Он улыбнулся — тепло, по-доброму.

— Ну вот и славно, — сказал он, потянувшись к бутерброду. — А теперь давай по порядку. Расскажи ещё раз про Катю.