Проводник

Он думал о том, что мог бы сделать. Мог бы согласиться. Мог бы стать героем. Проводником. Мостом между человечеством и инопланетной расой. Звучало как сюжет дорогого блокбастера — такого, где главный герой в финале стоит на фоне заката и смотрит в будущее. Но он не был героем. Он был таксистом с оторванным подлокотником и дырой в голове. И единственное, что он хотел прямо сейчас, — забыть всё, что узнал. Чтобы снова стать пустым. Пустым и спокойным.

Под утро он забылся тревожным сном — коротким, как выстрел. Ему снился песок. Много песка. Он был везде — во рту, в глазах, за шиворотом. И человек со шрамом, который протягивал ему руку. Только теперь Игорь знал, как его зовут.

— Вставай, Пиров, — говорил Марк во сне. Голос был знакомым, почти родным. — Ты ещё не закончил. Ты даже не начал.

Он проснулся в холодном поту. За окном светало — серый, невыразительный рассвет московской осени.

Следующие два дня прошли как в тумане.

Игорь работал. Принимал заказы. Возил пассажиров. Слушал радио. Шутил про тариф для инопланетян — теперь эта шутка казалась ему не смешной, а какой-то жутковатой. Он делал вид, что ничего не случилось. Что не было «Лазурита». Что не было Альмы. Что не было проекта «Нейрон». Что он — всё тот же Игорь Пиров, тридцатисемилетний таксист из Люблино, без прошлого, без будущего, без проблем.

Но внутри что-то изменилось. Он ловил себя на том, что всматривается в лица прохожих — не мелькнёт ли где знакомый шрам через бровь? Вглядывался в небо — не появится ли в облаках рябь, выдающая присутствие «Лазурита»? Не сверкнёт ли золотая нить Плетения? Прислушивался к себе — не возникнет ли снова то странное ощущение, которое он испытал на корабле?

Ничего. Тишина. Только серое небо, мокрый асфальт и бесконечные пробки.

Глава 2. 5 . Старый друг

На третий день позвонил Артемий. Телефон завибрировал на торпеде, и Игорь вздрогнул — любой неожиданный звук теперь казался сигналом тревоги.

— Живой? — раздался в трубке хриплый бас.

— Вроде.

— А чего голос как у покойника? Как будто ты только что из могилы вылез и ещё не привык к свежему воздуху. Ты когда в гараж заезжал последний раз? У тебя там машина скоро развалится, я тебе как специалист говорю. Она ж гремит на всю Люблино, как телега с пустыми вёдрами.

— Да я…

— Так, всё. — Артемий не терпел возражений — это была одна из его определяющих черт. — Вечером чтобы был у меня. Посмотрим подвеску, а то угробишь тачку. И пиво возьми. Ты — пиво, я — шашлык. Идёт?

Игорь хотел отказаться. Хотел сказать, что не в настроении. Что ему нужно побыть одному. Что его жизнь только что перевернулась, и ему не до шашлыков. Но внезапно понял, что именно этого ему и не хватало. Обычного человеческого общения. С кем-то, кто не светится изнутри и не читает мысли. С кем-то, для кого самая большая проблема — это стучащая подвеска и перегоревшая лампочка.

— Идёт, — сказал он.

— Ну вот и ладушки. В семь. Не опаздывай. У меня шашлык убегает.

Автосервис Артемия располагался в промзоне за Люблинским рынком — три железных бокса, обнесённых ржавым забором, на котором кто-то когда-то написал «Спартак — чемпион». Буквы выцвели, но всё ещё читались. Вывеска «У Артёма» висела на одном гвозде и раскачивалась на ветру, издавая жалобный скрип. Внутри пахло машинным маслом, бензином и жжёной резиной — запахи, которые Игорь любил. Они были настоящими. Земными. Мужскими.

Артемий встретил его у ворот, вытирая руки о промасленную тряпку. Он был в своей неизменной байкерской косухе, накинутой поверх заляпанной футболки, несмотря на то что погода стояла тёплая, — Артемий вообще не признавал сезонной одежды, он носил косуху и в жару, и в холод, как будто она была частью его тела. Борода лопатой, седеющая на подбородке. Руки по локоть в мазуте. Увидев друга, он расплылся в улыбке и хлопнул его по плечу так, что Игорь пошатнулся и едва не выронил пакет с пивом.

— Ну, здорово, пропащий! Где шлялся? Я уж думал, тебя инопланетяне украли.

Игорь дёрнулся, но сдержался. Сдержался усилием воли, которое отозвалось болью в сжатых челюстях.

— Почти, — сказал он.

— Чего? — Артемий прищурился. Глаза у него были маленькие, но острые, как у лесного зверя. Он чуял фальшь за версту.

— Шучу. Держи пиво.

Артемий заглянул в пакет, одобрительно хмыкнул — «Ого, нормальное взял, а не ту бурду, что в прошлый раз», — и повёл гостя в глубь бокса. Там, между подъёмником и горой покрышек разных размеров и степеней изношенности, был организован «уголок отдыха»: старый кожаный диван с торчащими пружинами, видавший виды журнальный столик, заваленный автомобильными журналами трёхлетней давности, и мангал, собранный из половинки железной бочки. На мангале шкворчали шампуры.

— Садись, — Артемий махнул рукой. — Шашлык уже почти готов. Свинина. Сам мариновал. Лука побольше положил, как ты любишь.

— Ты же говорил, что не умеешь готовить.

— Врал. Много чего умею. Просто лень. Лень — это вообще моё основное состояние. Я в нём нахожусь, как рыба в воде. — Он ухмыльнулся в бороду.

Они уселись на диван. Артемий открыл две бутылки одну протянул Игорю. Чокнулись. Пиво было холодным, горьковатым — то, что надо. Первый глоток прошёл как благословение.

— Ну, рассказывай, — сказал Артемий, отхлёбывая. — Что за хандра? Я ж тебя десять лет знаю. У тебя на лице написано: «У меня проблемы». И не отпирайся, я всё равно не отстану. Буду сидеть тут и ждать, пока не расскажешь.

Игорь сделал глоток. Посмотрел на угли в мангале —которые бросали оранжевые блики на стены.

— Ты когда-нибудь задумывался, — начал он медленно, подбирая слова, — что твоя жизнь — это не совсем твоя жизнь?

— В смысле?

— Ну, что кто-то за тебя всё решил. Сделал тебя таким, какой ты есть. А ты просто живёшь и не знаешь. Как голем, которому написали на лбу «правда», и он думает, что это его собственное имя.

Артемий почесал бороду. Потом почесал затылок.

— Слушай, я эти разговоры обычно веду после третьей бутылки. Философские. Про смысл жизни и всё такое. Но если хочешь — прямо сейчас, да? — то скажу: мне плевать. Моя жизнь — моя. Кто бы меня ни сделал, я — это я. И живу как хочу. Делаю, что делаю. Чиню машины, пью пиво, курю «Беломор» по праздникам. Вот это — моё. А кто там меня запрограммировал — хоть марсиане, хоть масоны — мне без разницы.

— А если бы ты узнал, что тебе, допустим, стёрли память? И всё, что ты о себе знаешь, — фальшивка? Вся твоя биография — липа?

Артемий на секунду задумался. Потом поднёс бутылку к губам, сделал большой глоток и сказал:

— Тогда я бы нашёл того, кто это сделал, и набил бы ему морду. Серьёзно. Без шуток. Нашёл бы — и набил. А потом пошёл бы дальше. Потому что жизнь-то продолжается. Чего сидеть и рефлексировать? Надо действовать. Действие — это моё лекарство от всех болезней.

— И ты будешь действовать?

— Всегда. Ты что, меня не знаешь?

Игорь усмехнулся. Артемий был именно таким — прямолинейным, простым, как рукоятка гаечного ключа. За это Игорь его и ценил. Никаких сомнений. Никаких сложностей. Чёрное — белое, своё — чужое. Хорошо, когда в жизни есть такие люди.

— Ладно, хватит о грустном. — Артемий поднялся, кряхтя (колени у него болели к дождю, старая байкерская травма). — Давай шашлык есть и машину твою смотреть. А то философ из тебя так себе. Ты как тот пассажир, который пытался мне про Ницше рассказывать, пока я ему глушитель менял.

— И что ты ему сказал?

— Сказал, что Ницше умер, а глушитель ещё поживёт.

Они ели. Смеялись. Артемий травил байки про клиентов, размахивая шампуром как дирижёрской палочкой. Рассказал, как однажды к нему приехал мужик на «Бентли» с требованием поставить карбюратор от «Жигулей», потому что «родной жрёт много, а я человек экономный». И как мужик всерьёз обиделся, когда Артемий отказался. «Он говорил: ты ж мастер, ты всё можешь! А я ему: я мастер, а не волшебник. Чудеса — в другой конторе, через дорогу».

Игорь рассказывал про пассажиров — пьяную женщину, которая пыталась заплатить ему банкой солёных огурцов («Берите, берите, это белгородские, лучшие в области»), и студента, забывшего в машине живого хомяка в пластиковом контейнере. Хомяк потом два дня жил у Игоря в квартире, пока хозяин не нашёлся.

— И как ты его кормил?

— Сыром. Он, кажется, был счастлив.

— Хомяк или студент?

— Хомяк. Студент был в истерике.

Обычный вечер. Обычные разговоры. Обычная жизнь. Тёплый свет лампы под потолком. Потрескивание углей в мангале. Запах жареного мяса и пива.

Игорь почти забылся. Почти поверил, что всё случившееся — сон. Бред. Галлюцинация после недосыпа. Ну, не могло же быть на самом деле такого — инопланетяне, корабль, Плетение, проект «Нейрон». Это всё книжки, фильмы, фантазии сумасшедших. Это не может быть реальностью. Не может — и всё.

Около десяти вечера Игорь засобирался домой. Артемий проводил его до ворот, держа в одной руке бутылку, а в другой фонарик.

— Ты это, — сказал он на прощание, и голос его стал серьёзным, без обычной дурашливости. — Если что — звони. Днём, ночью, в любое время. Я серьёзно. Машина у тебя, конечно, дрянь, но ты мужик хороший. Не пропадай. Не уходи в себя.

— Постараюсь.

— И выспись, а то выглядишь как зомби. Как будто ты уже три дня не спишь.

— Так и есть.

— Ну, тогда тем более. Давай, до связи.

Игорь махнул рукой и сел в «Солярис». Завёл мотор. Поехал. В зеркале заднего вида ещё долго маячила фигура Артемия у ворот — который махал рукой и что-то кричал вслед.

Улицы Люблино были пустынны. Дождь перестал, но асфальт ещё блестел в свете фонарей. Игорь ехал по Краснодонской, думая о том, что завтра снова на смену. Завтра снова пассажиры, пробки, светофоры. Завтра снова конвейер. И это было… почти утешением.

А потом он заметил машину сзади.

Чёрный джип с тонированными стёклами. Тот самый, что сигналил ему в пробке три дня назад. Тот самый, с огромным блестящим капотом, похожий на катафалк. Он висел на хвосте уже третий квартал.

Игорь напрягся. Сбросил скорость — джип тоже сбросил. Прибавил — джип прибавил, не отставая ни на метр. Фары светили прямо в зеркало заднего вида, слепя глаза. На светофоре Игорь свернул во дворы, надеясь оторваться, — джип свернул следом, как приклеенный.

— Да что за…

Он вывернул на улицу Головачёва и резко затормозил у тротуара. Джип встал сзади, перегородив выезд. Мотор затих. Фары погасли. Тишина. Только дождь снова закапал — сначала редко, потом всё чаще.

Из джипа вышли двое.

Первый — высокий, в длинном чёрном пальто, которое развевалось на ветру, хотя ветра не было. Лицо аскетичное, бледное, с неестественно заострёнными чертами — как будто его рисовал художник, который слишком любил острые углы. Глаза тёмные, глубоко посаженные. Когда он двигался, казалось, что воздух вокруг него уплотняется, как перед грозой.

Второй — пониже, коренастый. Обычная внешность. Серая куртка, джинсы. Ничем не примечателен. Таких сотни, тысячи — лица, которые скользят мимо и забываются через секунду. Но было в нём что-то, от чего у Игоря похолодело внутри. Что-то в том, как он стоял — слишком спокойно, слишком уверенно. Так стоят люди, которым нечего терять.

Высокий подошёл к «Солярису» и постучал костяшками пальцев по стеклу. Тук-тук-тук. Вежливо. Почти деликатно. Игорь опустил окно.

— Игорь Пиров? — голос был тихим, вкрадчивым. Без акцента. Без интонации.

— Допустим. А вы кто?

— Моё имя Кромт, — высокий слегка наклонил голову. Движение было плавным, почти церемониальным. — Я представляю расу, которую вы называете Аш-Кара. А это, — он кивнул на коренастого, — Трос. Мой помощник и… скажем так, философ.

Игорь посмотрел на Троса. Тот стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы серой куртки, и улыбался. Улыбка была неприятной — не злая, а какая-то всезнающая. Так улыбается человек, который знает финал твоей истории и не говорит, потому что финал ему нравится, а тебе — нет.

— Аш-Кара? — переспросил Игорь. — Ещё одни? У меня сегодня прямо вечер инопланетных знакомств.

— О, вы уже встречались с нашими оппонентами? — Кромт говорил спокойно, почти лениво. — Эйло'Ра. Принцесса Альма, полагаю? Она, должно быть, показала вам корабль. Рассказала о Плетении. О вашей уникальной мутации. О том, что вы — Проводник. Последняя надежда. Единственный мост.

— Откуда вы…

— Я многое знаю, Игорь. Читаю мысли, если угодно. Но не ваши — ваши пока закрыты. Вы хорошо защищены. Я читаю общий фон. Информационное поле. — Он обвёл рукой воздух, как будто показывая что-то невидимое. — И фон говорит, что вы отказались. Отказались и вернулись. Умно.

Игорь молчал. Молчание было его единственным оружием.

— И правильно сделали, — продолжал Кромт. — Эйло'Ра не говорят всей правды. Никогда. Это их природа. Они умалчивают. Недоговаривают. Показывают красивую картинку, а тёмную сторону прячут. Вы для них — инструмент. Буфер. Одноразовый предохранитель, который сгорит, как только выполнит свою функцию. Как спичка, которую зажгли и бросили.

— А вы, значит, другие?

— Мы — честные. — Кромт приложил руку к груди, изображая искренность. — Мы не обещаем спасения. Мы предлагаем реальность. Реальность такова: через три года ваша планета погибнет. Это факт. Не гипотеза, не вероятность — факт. Эйло'Ра хотят «спасти» людей, ассимилировав их в свой Хор. Коллективный разум. Выживание ценой личности. Мы же предлагаем иное — сохранить себя. Пережить катаклизм. Стать сильнее.

— За чей счёт?

— За свой собственный, разумеется. — Кромт едва заметно улыбнулся. — Мы не грабим. Мы… инвестируем. Помогаем тем, кто готов помочь себе сам.

Игорь усмехнулся:

— Звучит как реклама финансовой пирамиды. «Вложите сейчас — получите потом». Я слышал такое от одного пассажира, он пытался мне продать биодобавки.

Трос хохотнул — коротко, лающе. Кромт даже не улыбнулся. Его лицо осталось таким же неподвижным, как маска.

— Вы можете не верить. Это ваше право. Я пришёл не вербовать вас. Я пришёл предупредить. — Он наклонился ближе к окну. От него пахло чем-то странным — не духами, не одеколоном, а чем-то холодным. Так пахнет воздух из морозильной камеры. — Альма снова появится. Она будет давить. Показывать вам картинки гибнущей Земли. Играть на жалости. Давить на чувство вины. Она умеет это делать, поверьте. Но когда вы выполните свою роль, вы станете не нужны. Вас выбросят — в прямом смысле. Как выбросили уже однажды.

Игорь напрягся. Пальцы, сжимавшие руль, побелели.

— О чём вы?

— Проект «Нейрон». — Кромт выдержал паузу, наслаждаясь эффектом. — Вы думаете, Альма только что узнала о нём? Она знала с самого начала. Знала — и молчала, пока вы сами не вытянули из неё правду. А может, и не всю правду. Может, только ту часть, которую вам положено знать. Она манипулирует вами, Игорь. Как манипулировали все, кто вас окружал. Марк. Военные. Спецслужбы. Вы всегда были инструментом. И сейчас — не исключение.

В салоне стало холодно. Дождь за окном усилился, застучал по крыше громче. Игорь чувствовал, как холод расползается от затылка к плечам, от плеч к рукам.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил он тихо. — Зачем предупреждаете?

— Потому что я хочу дать вам выбор. Настоящий выбор. — Кромт выпрямился. — Когда придёт время, и вы поймёте, что я был прав, — приходите к нам. Мы не будем вас использовать. Мы будем с вами честны. От начала и до конца.

Он кивнул Тросу, и тот бросил на колени Игорю небольшой чёрный предмет — похожий на обычный USB-накопитель, только тяжелее. Металл был холодным и каким-то… неземным.

— Это ключ. Активируете его призывом— и мы вас найдём. Где бы вы ни были. — Кромт развернулся и пошёл к джипу. Его чёрное пальто развевалось, хотя ветра по-прежнему не было.

Трос задержался на секунду. Подошёл ближе, почти вплотную к окну. Его лицо оказалось на расстоянии вытянутой руки. Обычное лицо. Серые глаза. Морщины у рта. Но что-то в нём было не так. Что-то сломанное внутри.

— Слышь, таксист, — сказал он негромко, доверительно, почти по-дружески. — Ты когда-нибудь Бога видел?

— Чего? — опешил Игорь.

— Ну, в смысле — вот прям чтоб перед тобой. Лицом к лицу. Как я сейчас. Я вот раньше верил. По-настоящему верил. Рясу носил. Крест целовал. Думал — есть там кто-то. Смотрит. Ждёт. А потом понял: нету никого. Пусто. Чёрное ничто. И знаешь, что я тебе скажу? Это самое честное, что со мной случалось. Понять, что ты один. Совсем один. И никто тебе не поможет.

— Ты кто вообще?

— Я — никто. — Трос усмехнулся. — Просто человек, который перестал обманываться. Снял розовые очки. Советую и тебе. Пока не поздно. Пока тебя не использовали снова.

Он сел в джип. Машина взревела мотором, развернулась и скрылась за поворотом, оставив за собой только красные огни, которые ещё долго горели в темноте.

Игорь остался один. В руке — чёрный ключ. В голове — каша из обрывков фраз, лиц, намёков. Альма что-то скрывает. Кромт говорит честно… или делает вид, что честно. Трос — бывший священник? Никто? Что вообще происходит? Кому верить?

Дождь застучал сильнее. Капли забарабанили по крыше, сначала редко, потом всё чаще, сливаясь в сплошной шум. Игорь сунул ключ в карман, поднял стекло и уронил голову на руль.

Три дня. Прошло три дня с тех пор, как он был обычным таксистом. Теперь у него на хвосте — две инопланетные расы. Одна предлагает спасение через ложь. Другая — «честность» через цинизм. И обе считают его инструментом. А он сам? Кто он сам?

Он вспомнил слова Артемия: «Надо действовать».

Легко сказать. Очень легко сказать, когда твоя самая большая проблема — стучащая подвеска. А когда проблема — две враждующие инопланетные расы и дыра в голове размером с футбольное поле… Тут уже не до действий. Тут впору забиться в угол и не высовываться.

Телефон пиликнул. Новый заказ. Улица Верхние Поля, 35. До метро «Братиславская». Игорь посмотрел на экран. Потом на улицу, по которой уехал джип. Потом на небо — тёмное, дождливое, без единой звезды. Где-то там, за облаками, висел «Лазурит». И Альма, наверное, стояла у прозрачного пола и смотрела вниз. Ждала.

— Ну уж нет, — сказал он вслух. — Хватит с меня на сегодня. Заказов больше не принимаю.

Он нажал «Отклонить», выключил телефон и завёл мотор. Машина тронулась в ночь — под дождь, под слепой свет фонарей, под тихий шёпот шин по мокрому асфальту.

Он ехал домой, не зная, что за ним уже следят. Не зная, что Трос не просто так показался ему знакомым. Не зная, что завтра всё станет ещё хуже. Не зная, что Марк Решетов сидит в секретной лаборатории и читает его дело — бумажное, в жёлтой папке.

Но где-то на орбите, в зале с прозрачным полом, принцесса Альма смотрела на ту же планету и думала о том же человеке. Плетение вокруг неё мерцало тревожным, багровым светом.

— Я не договорила, — прошептала она в пустоту. — Я не сказала тебе главного. Я не сказала, что ты — не инструмент. Ты — ключ к тому, чтобы всё исправить. К тому, чтобы исцелить то, что было сломано миллионы лет назад.

И Плетение вокруг неё потемнело, предвещая бурю.

Глава 3. Барьер

Свет в лаборатории был мертвецки-белым.

Он лился из длинных ламп дневного освещения, вмонтированных в бетонный потолок, и отражался от кафельных стен. Ни теней, ни полутонов — только стерильная, больничная белизна, от которой начинали болеть глаза уже через десять минут. Марк Решетов часто думал, что этот свет — первая пытка, которую проходит каждый сотрудник «Барьера». Если выдержишь свет — выдержишь всё остальное. Если нет — уходишь в обычную армию, где есть окна и нормальные лампочки.

Он сидел здесь часами. Привык. Его кабинет располагался на минус четвёртом этаже бывшего НИИ «Нейрон» — заброшенного, если верить документам, ещё в девяностых, когда рухнул Советский Союз и вместе с ним рухнуло финансирование сотен секретных проектов. На самом деле исследовательский корпус никто не забрасывал. Его просто… спрятали. Законсервировали. А подвальные помещения переоборудовали в современную лабораторию, о которой не знали ни налоговая, ни Роскосмос, ни Господь Бог.

«Барьер». Межведомственная структура, которой официально не существовало. Не было в природе, в бюджете, в штатном расписании. Марк иногда шутил (чёрный юмор — профессиональная деформация всех, кто работает в секретных службах), что, если он умрёт на рабочем месте, его тело просто вынесут на помойку, потому что по документам его здесь нет. Шутка была так себе, но коллеги смеялись. Вернее, делали вид, что смеялись.

Сейчас Марк листал дело. Бумажное. Настоящее. Пожелтевшие страницы в картонной папке с грифом «Совершенно секретно» — тот самый гриф, от которого у нормальных людей потеют ладони, а у таких, как Марк, просто появляется лёгкая изжога. В эпоху цифровых архивов и облачных хранилищ он предпочитал бумагу — её нельзя взломать, нельзя перехватить через спутник, нельзя уничтожить одним нажатием клавиши. Чтобы уничтожить бумагу, нужно прийти сюда, в этот подвал, под этот мертвецкий свет. А сюда мог прийти только он. И ещё пара человек, которым он доверял. Может быть.

На первой странице — фотография. Молодой парень, почти мальчишка. Стрижка ёжиком — как у всех солдат, прошедших учебку. Скуластое лицо, которое ещё не утратило юношеской округлости, но уже приобрело жёсткость. Взгляд исподлобья — не угрюмый, а скорее оценивающий. В глазах — ни страха, ни бравады. Пустота. Та самая пустота, которую Марк заметил ещё тогда, в Чечне, когда впервые увидел этого человека. Пустота, которая не была отсутствием личности, а была… чертой личности.

Игорь Пиров. Двадцать два года. Рядовой.

Он перевернул страницу.

*«Объект 7-Q. Первичный осмотр. 14 марта 1988 года. Объект демонстрирует врождённую устойчивость к нейроинтерфейсам первого поколения. Реакция на препарат „Резонанс-4“ отрицательная — полное отсутствие ожидаемой симптоматики. Клеточный уровень: мутация GRF-7Q подтверждена тремя независимыми анализами. Рекомендовано включить в программу „Проводник“ на правах основного испытуемого». *

1988 год. Игорю тогда было… сколько? Четыре года? Марк пробежал глазами дальше. Детский дом в Саратове — серое здание, где маленький Игорь впервые узнал, что он «не как все». Потом спецприёмник — здание ещё серее. Потом испытательный полигон в закрытом городе, названия которого не было на картах, а были только цифры: объект 274-Б. В пятнадцать — первый контакт с обломками зонда Эйло'Ра, после которого мальчик неделю не мог говорить, а только рисовал странные узоры, похожие на схемы звёздного неба. В семнадцать — амнезия, искусственно индуцированная комбинацией препаратов и гипноза, чтобы стереть последствия неудачного эксперимента и дать объекту шанс на нормальную жизнь. (Нормальная жизнь — это когда ты не помнишь, что с тобой делали. Так им тогда казалось.) В девятнадцать — армия. Чечня.

Там они встретились. Марк и его рядовой. Командир и его главная тайна.

Марк откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Стул скрипнул — старый, советский, с продавленным сиденьем. Белый свет проникал сквозь веки, рисовал багровые узоры на сетчатке. Он не хотел вспоминать. Воспоминания были похожи на минное поле. Но бумажное дело вскрыло то, что он запечатал много лет назад.

*Чечня. Июнь 2005-го. *

Жара стояла такая, что бронежилет плавился на плечах. Буквально — пластиковые вставки становились мягкими, как масло на солнцепёке. Воздух дрожал над камнями, искажая очертания гор, и казалось, что весь мир — это мираж, который вот-вот растает, оставив после себя только выжженную пустыню. Марк тогда подумал — впервые за много лет — что Бог, наверное, создал Чечню в наказание за что-то. За какой-то древний, забытый грех. Или просто у Него было плохое настроение в тот день.

Отряд «Барьер» выдвинулся в Аргунское ущелье на рассвете. Шесть человек. Задача — разведка и захват полевого командира, позывной «Шах». По данным агентуры, он прятался в ауле на верхнем плато, как таракан в щели. Данные были надёжными — насколько вообще могут быть надёжными данные в контрпартизанской войне, где каждый второй информатор работает на три стороны.