Проводник

Он открыл глаза. Решение было принято ещё до того, как он его осознал. Где-то глубоко, на уровне инстинкта, на уровне той самой мутации, о которой говорила Альма.

— Хорошо, — сказал он. — Куда едем?

Альма улыбнулась. Улыбка была лёгкой, почти детской, удивительно тёплой.

— Пока никуда. Просто закройте глаза.

— Что?

— Закройте. Так будет легче. Доверьтесь мне.

Он колебался секунду. Сердце колотилось где-то в горле. Разум кричал: «Остановись! Это ловушка! Это безумие!» Но тело уже решило за него. Тело хотело правды. Тело устало от пустоты.

Он закрыл глаза.

И мир исчез.

Не было звука. Не было ощущения движения. Только на мгновение показалось, что он летит — падает — растворяется, разбирается на атомы и собирается заново. А потом под ногами возникла опора, и он открыл глаза.

Он стоял в огромном зале. Вокруг не было стен — вместо них переливалось что-то, напоминающее витражи готического собора. Стекло и свет. Цвета сменяли друг друга: сапфировый — изумрудным, изумрудный — алым, алый — золотым. Звёзды плыли вокруг, и сквозь прозрачный пол была видна Земля — голубая, в белых разводах облаков. Такая же, как в видении. И такая же беззащитная. Висящая в пустоте, как ёлочный шар на невидимой нитке.

Альма стояла рядом. Теперь она не выглядела как человек. Её тело светилось изнутри — мягким, золотистым светом. Оболочка из живого кристалла. Оживший витраж. Невероятно красиво. И абсолютно чуждо.

— Добро пожаловать на «Лазурит», Игорь Пиров, — сказала она.

Он стоял и смотрел на планету под ногами. На звёзды, которые плыли сквозь стены. На женщину-витраж, которая привела его сюда.

Игорь выдохнул — медленно, с чувством, как после долгого бега, — и сделал первый шаг по прозрачному полу. Под ногами плыли звёзды. Впереди стояла Альма. А позади осталась Москва. Люблино. «Солярис» с оторванным подлокотником. Серая, пустая, безопасная жизнь.

Он шагнул вперёд — навстречу правде. Какой бы страшной она ни была.

Глава 2. Лазурит

Везде был свет.

Он просачивался отовсюду — не яркий, не слепящий, а мягкий, как утреннее солнце, пропущенное через толщу воды. Игорь стоял на прозрачном полу и смотрел вниз, на Землю, которая медленно вращалась под его ногами. Облака плыли над страной — огромные, белые, похожие на стада каких-то небесных животных. Где-то там, под ними, осталась Москва. Люблино. Его «Солярис» с оторванным подлокотником. Картонная ёлочка на зеркале.

— Ну и духота у вас тут, — сказал он, просто чтобы что-то сказать. Чтобы услышать собственный голос и убедиться, что он ещё существует.

Альма, стоявшая рядом, моргнула. Буквально — её глаза на мгновение погасли и зажглись снова. Это было жутковато и завораживающе одновременно.

— Мы не чувствуем температуры в вашем понимании, — ответила она. — Но, если хочешь, я могу отрегулировать.

— Да нет, не надо. Это я так. Нервничаю.

— Заметно.

Она пошла вперёд, и Игорь двинулся следом. Его шаги по прозрачному полу отдавались странным, протяжным эхом. «Лазурит» был огромен. Чувствовалось, что корабль не просто большой — он безразмерный. Его внутреннее пространство существовало по каким-то иным законам, не подчиняясь скучной земной геометрии.

Зал, в котором они оказались, напоминал готический собор, только построенный не людьми и не для людей. Вместо каменных сводов над головой переливались витражи из живого света. Цвета менялись в медленном, завораживающем ритме: сапфировый сменялся изумрудным, изумрудный — алым, алый — золотым. Игорь подумал, что, если смотреть на это слишком долго, можно войти в транс. Как гипноз. Как мантра.

И везде, куда ни глянь, были звёзды. Не нарисованные — настоящие. Они проплывали сквозь стены, как рыбы в аквариуме. Нет, не как рыбы. Как планктон в океане — бесчисленные светящиеся точки, плывущие в бесконечном чёрном пространстве. Игорь протянул руку к ближайшей звезде — она прошла сквозь его ладонь, оставив ощущение лёгкого покалывания.

— Корабль построен из Плетения, — сказала Альма, не оборачиваясь. — Он не совсем материален в вашем понимании. Это, скорее, сгусток реальности, которому придали форму. Как если бы вы взяли кусок пространства-времени и свернули его в узел.

— Ага, — кивнул Игорь. — Сгусток. Ну да. Я так и подумал. Сгусток реальности. У меня в бардачке такой же лежит.

— Ты не понимаешь ни слова.

— Ни единого. Но звучит красиво. Продолжай.

Альма остановилась. Повернулась к нему. Сейчас, в истинной форме, она выглядела так, что дух захватывало. Фигура, сотканная из света и стекла, с человеческими очертаниями, но абсолютно нечеловеческой сутью. По её телу пробегали золотые нити — как нервная система, только внешняя. Как будто кто-то создал витраж, а потом вдохнул в него жизнь. Игорь смотрел на неё и чувствовал странную смесь восхищения и ужаса. Так, наверное, смотрели древние люди на молнию — понимая, что это что-то божественное, и одновременно боясь, что она ударит в них.

— Ты боишься, — констатировала она.

— Нет. Я в ужасе. Это разные вещи. Бояться — это когда собака на улице лает. Неприятно, но не смертельно. А когда ты стоишь на прозрачном полу над планетой в компании светящейся женщины, которая только-что сидела у тебя в такси и спрашивала «до центра», — это ужас. Это, как если бы твой холодильник вдруг заговорил и сказал, что он твой отец.

— Это нормально.

— Рад, что ты считаешь это нормальным. Мне от этого значительно легче. Прямо камень с души.

Она снова пошла вперёд. Игорь выдохнул и последовал за ней. Надо было отдать должное его выдержке — другой человек на его месте, возможно, уже бился бы в истерике или свернулся калачиком на этом прозрачном полу, закрыв голову руками. Но у Игоря был многолетний опыт подавления эмоций. Спасибо амнезии. Спасибо всему, что превратило его в ходячий панцирь, внутри которого что-то болело, но снаружи было не видно.

— Ты видишь дверь? — спросила Альма.

— Какую дверь? Тут вообще есть двери?

— Вон ту. — Она указала на участок стены, который ничем не отличался от остальных. — Подойди и коснись.

Игорь подошёл. Присмотрелся. Никакой двери там не было — только переливающийся витраж, играющий оттенками синего и зелёного. Он протянул руку и приложил ладонь к поверхности. Стекло было тёплым и чуть вибрировало, как будто внутри него работал какой-то механизм.

Стена исчезла.

— Твою ж!.. — он отшатнулся, чуть не упав. Сердце ухнуло в пятки и тут же вернулось обратно, колотясь где-то в горле. — Предупреждать надо!

— Я предупредила. Я сказала «дверь».

— Дверь — это такая деревянная штука с ручкой! Она открывается, а не исчезает!

— Здесь нет деревянных штук с ручками. Здесь всё — Плетение.

За «дверью» открылся коридор — длинный, изогнутый, уходящий в бесконечность. Игорь заглянул в него и почувствовал лёгкое головокружение. Коридор изгибался так, как не должен изгибаться ни один коридор в нормальном мире. Игорь отвёл взгляд. Лучше не смотреть. Меньше знаешь — крепче нервы.

По стенам пробегали волны света. Волны расходились откуда-то из глубины, медленные, завораживающие. Вжух — и стена становилась синей. Вжух — и она уже зелёная.

— Здесь всё работает через намерение, — пояснила Альма. — Корабль реагирует на твои мысли. Не на сознательные команды — их он может не понять, — а на глубинные импульсы. Если ты хочешь куда-то попасть — пространство само приведёт тебя.

— А если я захочу в туалет?

— Пространство приведёт тебя в туалет.

— А если…

— Не проверяй, — прервала она. В её голосе мелькнуло что-то похожее на смешок — сухой, едва уловимый. — Мои предшественники уже проверяли всё, что можно. Уверяю, результаты были… неоднозначными. Один из них три дня не мог найти выход. Оказалось, он подсознательно хотел остаться.

— У вас и юмор есть?

— У нас есть всё. Кроме времени. Идём.

Она двинулась по коридору. Игорь потопал следом, стараясь не отставать и не слишком глазеть по сторонам. Последнее получалось плохо.

Они шли минут десять — или ему казалось, что десять. Может, час. Может, три минуты. Время на «Лазурите» текло странно. Иногда Игорю чудилось, что он движется слишком быстро, иногда — что застыл на месте, как муха в янтаре. Пространство вокруг менялось: коридор расширялся в залы, залы сужались в переходы, переходы разворачивались в анфилады. Ни одной прямой линии. Ни одного острого угла. Всё текло, пульсировало, дышало.

Они миновали зал, в котором парили какие-то полупрозрачные сферы — десятки, сотни, они висели в воздухе, как мыльные пузыри, и внутри каждой что-то двигалось. Игорь присмотрелся к ближайшей: там, внутри, разворачивалась целая сцена — крошечные фигурки что-то делали, куда-то шли, жестикулировали. Как в кукольном театре. Или как в чужом воспоминании.

— Что это? — спросил он.

— Архивные проекции. Обрывки записей. Они всплывают, когда кто-то рядом думает о прошлом. Корабль пытается помочь.

— Я не думал о прошлом.

— Думал. Ты постоянно о нём думаешь.

Игорь не нашёлся что ответить. Потому что она была права. Он всегда думал о прошлом — даже когда старался не думать. Даже когда убеждал себя, что прошлого нет. Оно было. Оно сидело в нём, как осколок, который хирурги не смогли извлечь, — не убивает, но ноет к перемене погоды.

— Ты говорила, что другие люди сходили с ума от контакта, — сказал Игорь, когда они снова двинулись. — Почему я ещё в порядке? Ну, относительно. Я ведь не сплю, разговариваю сам с собой и вижу лица в зеркалах.

— Это не безумие. Это адаптация. Твой мозг уже начал перестраиваться, просто ты не замечаешь.

— Весьма обнадёживает.

— Ты носитель мутации GRF-7Q. Твой мозг вырабатывает особый белок, который блокирует перегрузку нейронных связей при взаимодействии с Плетением. Для нас ты — буфер. Переводчик. Как… — она замялась, подбирая аналогию. — Как заземление в электрической цепи. Без тебя цепь сгорает.

— И много таких, как я?

— Ты один. На восемь миллиардов.

Игорь помолчал. Потом усмехнулся — криво, одними губами:

— Всегда знал, что я особенный. Мама говорила.

— Твоя мать умерла, когда тебе было шесть месяцев.

Он споткнулся на ровном месте. Остановился. Пол под ногами был по-прежнему прозрачным, и где-то там, внизу, проплывали облака.

— Откуда ты знаешь? — спросил он тихо.

— Я изучила твоё досье, — Альма обернулась. Её лицо, сотканное из света, было трудно читать, но Игорю показалось, что в нём мелькнуло сочувствие. Или жалость. Или и то, и другое. — То, что смогла найти в ваших информационных сетях. И то, что не смогла — тоже. У тебя много пробелов в биографии, Игорь Пиров. Очень много. Как будто кто-то прошёлся ластиком по целым годам.

— Это я и без тебя знаю. Каждый день живу с этим.

— Но я могу помочь их заполнить.

— Каким образом? У тебя есть машина времени? Или волшебная таблетка?

— Архив. — Она кивнула в сторону очередного прохода. — Мы пришли.

Архив выглядел не так, как ожидал Игорь. Никаких стеллажей, никаких папок, никаких светящихся голограмм, которые показывают по телевизору в программах про будущее. Просто круглый зал с бассейном в центре. Вода — если это была вода — совсем чёрной и абсолютно неподвижной. Как зеркало из обсидиана.

Игорь подошёл ближе. Поверхность была идеально гладкой. Он наклонился и увидел своё отражение — смутное, искажённое. Человек в отражении выглядел усталым. Не просто усталым — изношенным.

— Это не вода, — сказала Альма, останавливаясь у края. — Это Плетение в жидкой форме. Самая концентрированная субстанция на корабле. Если обычный человек коснётся её, он потеряет себя за секунду. Растворится. Станет частью Плетения. Без возврата.

— А я?

— А ты можешь смотреть.

Она подошла к краю бассейна и провела рукой над поверхностью, не касаясь. Чёрная гладь пошла рябью — круги разбежались от центра, как от брошенного камня. А потом в глубине что-то зажглось. Не свет — скорее, присутствие. Образы начали всплывать из черноты, как фотографии в проявителе.

— Это не твои воспоминания, — предупредила Альма. — Это информационное поле Земли. Все данные, которые когда-либо были записаны, сохранены, переданы. Каждый телефонный звонок. Каждый чек из супермаркета. Каждый файл. Я настроила фильтр на твоё имя. То, что мы увидим, — это всё, что о тебе знает мир. Или знал когда-то.

— Звучит жутковато.

— Так и есть. Ты уверен, что хочешь это видеть?

— Показывай.

Она отступила на шаг. Игорь остался один у края бассейна. В чёрной воде возникали и гасли картинки — быстрее, чем он мог уловить. Лица. Документы. Кадры военной хроники. Потом изображение замедлилось, и он увидел себя. Молодого. В камуфляже. С автоматом. Глаза — ещё не пустые. Глаза человека, который ещё не знает, что с ним сделают.

— Это Чечня, — прошептал он. — 2005-й.

Его голос прозвучал глухо, как сквозь подушку. Он чувствовал, как внутри что-то сжимается — пружина, которую он сам закрутил много лет назад. Пружина сейчас разжималась, и это было больно.

Изображение сменилось. Теперь он увидел отряд — шесть человек, включая его самого. Они шли через горное ущелье. Лица были напряжёнными, но не испуганными. Профессиональные лица. Лица людей, которые знают, на что идут. Командир — высокий мужчина со шрамом через правую бровь — показывал что-то рукой. Жест был уверенным, чётким. Такой жест не нуждается в переводе: «Туда. Осторожно. Быстро».

Игорь вздрогнул. Его ладони вспотели.

— Этот человек, — сказал он. — Я видел его сегодня.

— Где?

— В зеркале заднего вида. Нет, не в зеркале. В отражении. Мне показалось, что он сидит в машине. Но его не было. Я обернулся — никого. Только пассажирка с сумками.

Альма подошла ближе. Её свет стал ярче — или это Игорю показалось.

— Это Марк Решетов. Твой бывший командир. Согласно документам, ты служил под его началом в отряде специального назначения «Барьер».

— «Барьер»? — Игорь нахмурился, пытаясь ухватить ускользающую мысль. — Никогда не слышал. Ни от кого.

— Неудивительно. Это подразделение официально не существовало. Его нет ни в одном реестре. Но я нашла кое-что ещё. — Она провела рукой, и изображение сменилось. Теперь на поверхности бассейна появилась белая комната. Лампа дневного света под потолком — длинная, жужжащая, безжалостная. Человек в погонах сидит напротив. Игорь — молодой, измученный, с провалами вместо глаз — сидит на стуле. На нём больничная пижама в голубую полоску. Руки сложены на коленях.

— Это после возвращения, — прошептал Игорь. Он чувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Я помню эту комнату. Совсем немного. Я там был… меня допрашивали?

— Не совсем. — Альма замялась. Свет вокруг неё потускнел. — Это протокол допроса, да. Но не тебя. Это ты допрашивал.

— Что?

Она развела руками. Изображение замерло на полуслове — человек в погонах открыл рот, но звука не было.

— Согласно этим записям, тебя нашли в горах через два года после того, как отряд «Барьер» перестал выходить на связь. Ты был единственным выжившим. Ты провёл два года неизвестно где, неизвестно с кем, неизвестно как. Но ты ничего не помнил. Вообще ничего. Ни своего имени, ни звания, ни того, что было в горах. Врачи диагностировали диссоциативную амнезию, но… — она запнулась.

— Но? Что «но»? Говори.

— В протоколах есть пометка. — Альма провела рукой, и на поверхности бассейна проступили строки текста — казённого, сухого, как и всё, что пишут военные. — «Объект демонстрирует аномальную активность мозга. Реакция на препараты нулевая. Контакт с артефактом подтверждён. Рекомендовано продолжить наблюдение в рамках проекта „Нейрон“». Это последняя запись. Дальше — тишина. Два года полной тишины. А потом ты появляешься в Москве, получаешь гражданские документы и начинаешь работать таксистом. Как будто ничего не было.

Игорь смотрел в чёрную воду. Там, в глубине, всё ещё кружились обрывки изображений — белая комната, человек со шрамом, документы с грифом «Секретно». Его жизнь. Разложенная по полочкам. Проанализированная. И абсолютно чужая.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс он, — что кто-то специально стёр мне память? Не травма, не контузия, а кто-то взял и… выключил рубильник?

— Я не знаю.

— А что ты знаешь?

Альма молчала. Её молчание было тяжелее любых слов. Игорь повернулся к ней. В его глазах больше не было страха. Только холодная, трезвая злость.

— Ты что-то скрываешь, — сказал он. — Я вижу. Ты рассказываешь про архив, про данные, про космос, про Плетение, но сама не договариваешь. Что ты знаешь, Альма? Что ты знаешь про меня, чего не говоришь?

— Я…

— Правду. Сейчас. Без этих твоих инопланетных штучек.

Она выдержала его взгляд. Свет вокруг неё потускнел ещё сильнее, стал почти серым.

— Проект «Нейрон» был попыткой создать Проводника искусственно, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Твой геном не уникален, Игорь. Ты не родился с мутацией. Тебе её внедрили. Когда ты был ребёнком. В рамках эксперимента.

В зале повисла тишина. Даже свет, казалось, потускнел. Даже звёзды за стенами перестали двигаться. Игорь чувствовал, как внутри что-то обрывается — какая-то нить, которая связывала его с самим собой.

— Что? — его голос был едва слышен. Почти шёпот. Почти молитва.

— В 1980-х годах, в вашем летоисчислении, ваши спецслужбы получили доступ к обломкам нашего разведывательного зонда. Они не поняли технологии, но смогли выделить образец Плетения. И начали эксперименты. Сначала на животных. Потом на людях. «Нейрон» был одним из таких проектов. Ты был одним из испытуемых. Тебе было четыре года.

— Четыре года, — повторил Игорь.

— Ты был идеальным кандидатом. Молодой организм. Пластичный мозг. Отсутствие семьи, которая могла бы задавать вопросы.

— Я ничего не помню.

— Потому что эксперимент провалился. Или нет — мы не знаем. Выжил только ты. Из всех испытуемых. А потом тебя… спрятали. Стерли память. Сделали гражданским. Почему — я не знаю. Возможно, чтобы защитить. Возможно, чтобы забыть, как о неудаче.

Игорь смотрел на неё. Внутри что-то рвалось — какая-то заслонка, которую он сам себе поставил много лет назад. «Не хочу знать. Не хочу помнить. Это подарок. Второй шанс».

Ложь. Всё это была ложь. Не было никакого подарка. Не было второго шанса. Был проект. Был эксперимент. Была белая комната и человек в погонах, который что-то записывал, пока четырёхлетний мальчик корчился на кушетке. А потом — Чечня. «Барьер». Марк. Ещё одна белая комната. И снова эксперименты.

— Почему ты сразу не сказала? — спросил он. Голос был глухим, как из могилы.

— Я боялась, что ты откажешься.

— Правильно боялась.

Он отступил от бассейна. Сжал кулаки — побелели костяшки. Чёрная вода в бассейне пошла рябью, сильнее, чем раньше. Альма заметила это. Заметил и Игорь.

— Твои эмоции влияют на Плетение, — сказала она. — Это невозможно для обычного человека. Ты меняешь реальность прямо сейчас, Игорь. Просто тем, что чувствуешь.

— Я не обычный человек! — рявкнул он. Эхо заметалось по залу, отражаясь от витражей. — Я, блин, подопытный кролик! Я проект, эксперимент, я даже не знаю, кто я! Всю жизнь думал, что у меня амнезия, а у меня, оказывается, её сделали. Сделали из меня… что? Оружие? Инструмент? Мост, как ты говоришь? Какой я, к чёрту, мост? Я — сломанная игрушка!

— Игорь…

— Нет. Хватит. — Он выставил руку вперёд, останавливая её. Жест был таким же, как у того человека на видео — у Марка. Чётким. Военным. — Ты хочешь, чтобы я помог? Чтобы я стал твоим проводником, твоим буфером, твоим спасителем человечества? А кто спасёт меня? Кто вернёт мне мою жизнь? Мои воспоминания? Меня?

Альма шагнула к нему. Её свет стал мягче, теплее.

— Я могу попытаться. Архив здесь не всесилен, но, если твои воспоминания где-то записаны, мы найдём их. Я обещаю. Я обещала тебе — и я повторяю.

— А если нет? Если их стёрли навсегда? Если там, — он постучал себя по виску, — пустота? Чёрная дыра?

— Тогда…

— Тогда я пустая оболочка, — перебил он. — И твой мост — это мост из ниоткуда в никуда. Какой от меня толк? Какой толк от инструмента, который даже не знает, как он работает?

Она не ответила. Да и что тут было отвечать? Правда была слишком очевидной, слишком тяжёлой. Игорь отвернулся. Подошёл к стене — живой, переливающейся, — и прислонился лбом к прохладной поверхности. Стекло было приятно холодным. Как компресс на горящий лоб. Звёзды плыли сквозь него, не замечая человека, который стоял, прижавшись к ним, и пытался не развалиться на куски.

— Я хочу обратно, — сказал он глухо, не оборачиваясь.

— Что?

— Верни меня. На Ставропольскую. В машину. Я не буду в этом участвовать. Я не гожусь для этого.

— Игорь, ты не понимаешь. Через три года…

— Через три года я, может, сам сдохну. От цирроза или под колёсами автобуса. Это моё дело. — Он повернулся. Глаза были сухими, но красными. — Моя планета? Какая она моя? Я здесь никто. Я даже самому себе не принадлежу. Я — продукт. Изделие. Серийный номер.

— Ты нужен людям. Живым людям. Которые ничего не знают и живут своей обычной жизнью.

— Людям? — он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Людям, которые сделали из меня подопытную крысу? Которые стерли мне память и выбросили на помойку? Которые использовали меня, как батарейку? Этим людям? Да пусть горят!!!

Альма смотрела на него. В её глазах — неестественных, светящихся — что-то погасло. Надежда? Вера? Искра, которая горела там с самого начала их встречи, вдруг потухла.

— Я не могу заставить тебя, — сказала она тихо. — Это правда. Ты свободен в своём выборе. Так устроена наша раса — мы не принуждаем. Это противоречит нашей природе.

— Тогда верни меня.

— Но я хочу, чтобы ты знал: я тоже кое-что теряю. Мой отец… он знал о проекте «Нейрон». Знал и молчал. Все эти годы. Я не понимаю почему. Но я хочу разобраться. Вместе с тобой.

— Разбирайся сама. У меня нет времени на чужие тайны. У меня и своих загадок хватает. — Он посмотрел на неё и добавил, уже мягче, почти извиняющимся тоном: — Прости. Я не тот, кого ты искала. Ты ошиблась адресом.

Альма кивнула — медленно, как во сне. Подняла руку. Пространство вокруг Игоря начало сгущаться, закручиваться в воронку.

— Закрой глаза.

Игорь закрыл. Знакомое ощущение — падение, полёт, растворение. Как будто тебя разобрали на атомы и отправили по факсу. А потом под ногами возник асфальт — твёрдый, настоящий, залитый дождём, — и в нос ударил запах бензина, мокрой листвы, подгоревшей яичницы и ночного города. Он открыл глаза.

Он стоял на улице Ставропольской, у того самого дома, откуда час назад (вечность назад) забрал странную пассажирку. Его «Солярис» был припаркован у обочины. В салоне горел свет — он забыл выключить. Жёлтый прямоугольник на мокром асфальте. Картонная ёлочка всё так же болталась на зеркале.

Игорь подошёл к машине, сел за руль. Закрыл дверь. Положил руки на руль — знакомая, потёртая оплётка. Вдохнул запах «Ёлочки». Посмотрел на приборную панель. На сломанный подлокотник.

Всё было, как всегда. И ничего не было, как всегда.

Он завёл мотор и поехал домой. Дождь продолжал барабанить по крыше. Дворники скрипели. Радио молчало — он не стал его включать. Ему нужна была тишина.

Ночь Игорь не спал.

Он лежал на продавленном диване в своей однушке, смотрел в потолок и слушал, как капает кран на кухне. Кап-кап-кап. Ритмично. Как метроном. Как пульс. Как шаги человека, который ходит по коридору туда-сюда и не может найти выход.

Обои на потолке пожелтели и отходили по углам — дом был старый, ещё советской постройки. Игорь знал каждую трещину, каждое пятно. Он провёл здесь десять лет. Десять лет смотрел в этот потолок и ни разу не подумал: «А кто я такой?» Вернее, думал — но отгонял мысли.

Проект «Нейрон». Внедрённая мутация. Белая комната. Марк Решетов — командир, о котором он ничего не помнил, но чьё лицо преследовало его в отражениях. И Альма. Девушка-витраж, которая обещала помочь, но утаила правду. Которая сама, собственными словами, разрушила его картину мира.