Проводник

Врачи говорили — посттравматическая амнезия. Психика заблокировала травмирующие воспоминания. Спасибо, очень информативно. Игорь представлял себе эту блокировку как бетонную стену замка где-то в глубине мозга. За стеной — темнота. Иногда из темноты доносились звуки. Иногда — обрывки картинок. Но ворота была заперты. А ключ — выброшен.

Он тряхнул головой, прогоняя остатки видения, и нажал «Принять» на телефоне. Новый заказ. Улица Верхние Поля, 22. Подача через семь минут.

Работа. Ритуал. Спасение.

Пассажиркой оказалась женщина лет пятидесяти с двумя клетчатыми сумками. Она стояла у подъезда, втянув голову в плечи, и вид у неё был такой, будто она собиралась штурмовать Эверест, а не съездить в Марьино. Из сумок торчали стебли укропа и горлышко бутылки подсолнечного масла — классический натюрморт московской пенсионерки. На плечах — плащ болотного цвета, застёгнутый не на те пуговицы. На голове — берет, сбившийся набок.

— В Марьино, пожалуйста, — сказала она, усаживаясь и устраивая сумки на коленях. — Батайский проезд. Вы знаете, где это?

— Найду.

Она кивнула и тут же достала телефон. Кнопочный. Старый. Такие уже не продавали в магазинах — только на барахолках или в комиссионках. Игорь видел отражение её лица в зеркале: морщины вокруг глаз, морщины вокруг губ — карта прожитых лет, испещрённая трещинками и складками, как русло пересохшей реки. Женщина набрала номер и заговорила — быстро, эмоционально, размахивая свободной рукой:

— Алло! Лен, это я. Да, еду. Нет, не с тем. С другим. Слушай, тут такое дело — зять опять напился. Вчера пришёл в одиннадцать, еле на ногах стоял. А утром — ни в одном глазу. Представляешь? Говорит, не пил. А от него ж разит за версту! И Вовка опять двойку принёс по математике. Я ему говорю: «Вовка, ты ж способный мальчик, ну что ж ты?» А он мне: «Бабушка, математика — это скучно». Скучно ему! А жить на что? На математику? Ну вот. А у соседки сверху опять потоп. Третий раз за месяц. Она там, по-моему, специально ванну переполняет. У неё, кажется, не все дома…

Игорь слушал вполуха. Голос женщины сливался с шумом дождя, с бормотанием радио, с гулом мотора. Белый шум. Успокаивающий. Он вёл машину почти на автопилоте, поглядывая то на дорогу, то на серое небо, то на прохожих, которые спешили по тротуарам, накрывшись зонтами и капюшонами.

Улицы Люблино были мокрыми и серыми. Серый асфальт, серые дома, серое небо. Даже люди казались серыми — в своих тёмных куртках, с серыми лицами, с серыми мыслями.

Дождь усилился. Дворники метались по стеклу, размазывая воду, — вжух-вжух, вжух-вжух, — как метроном, отбивающий ритм города. Мир за окном стал размытым, нечётким. Как воспоминание, которое пытаешься удержать, но оно тает, оставляя только мокрые следы.

На светофоре у метро «Братиславская» Игорь бросил взгляд в зеркало заднего вида — проверить пассажирку. Женщина всё ещё говорила по телефону. Но что-то было не так.

В зеркале, прямо за её плечом, отражалось лицо.

Мужское. Смутно знакомое. Тяжёлый взгляд. Тонкий шрам через правую бровь — белая полоска на загорелой коже. Лицо человека, который много видел и мало говорил. Военное лицо. Игорь знал такие лица. Или знал когда-то.

Он резко обернулся.

Заднее сиденье было пустым. Ну, почти — только женщина с сумками. Никакого мужчины. Никакого шрама. Только сумки, укроп, подсолнечное масло и бесконечный телефонный разговор.

— Что-то не так? — спросила пассажирка, прикрыв трубку рукой. Лицо у неё было встревоженное, даже испуганное.

— Нет, — ответил Игорь ровно. — Просто показалось. Извините.

Она посмотрела на него подозрительно — может, подумала, что таксист пьян или под наркотиками, — но ничего не сказала и вернулась к разговору.

Игорь отвернулся. Загорелся зелёный. Машина поехала дальше. Сердце колотилось где-то в горле.

Показалось. Конечно, показалось. Ты же спишь по четыре часа. Что ты хочешь? Что ты вообще хочешь от своей жизни, Пиров?

Но внутри уже поселилось знакомое холодное ощущение. Так, бывало, всегда перед тем, как случалось что-то плохое. Или что-то странное. Игорь не верил в предчувствия — он верил в интуицию, а это немного другое. Интуиция — это когда твой мозг замечает детали раньше, чем ты сам. Он анализирует, сопоставляет, делает выводы — и выдаёт результат в виде смутного ощущения тревоги.

Какие детали он заметил сейчас?

Никаких. В том-то и дело. Абсолютно никаких.

Он высадил женщину у подъезда — старой панельной пятиэтажки со скамейкой у подъезда, на которой, несмотря на дождь, сидели три старухи, — помог вытащить сумки. Укроп рассыпался по сиденью, оставив зелёные иголки на обивке. Игорь машинально смел их рукой. Женщина сунула ему сто рублей мятыми купюрами:

— Возьмите. За беспокойство.

— Не надо, я же ничего такого…

— Берите-берите. Вы бледный какой-то. Отдохните.

Игорь взял деньги. Женщина поспешила к подъезду, а он вернулся за руль. Посмотрел на мятые купюры. Сто рублей. Смешные деньги. Но почему-то именно сейчас они показались ему важными. Как будто эта женщина, сама того не зная, дала ему не чаевые, а что-то другое. Благословение, может быть. Или предупреждение.

Телефон молчал. Заказов не было. В кои-то веки — перерыв. Редкая удача. Минута тишины в бесконечном шуме города.

Игорь откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Дождь барабанил по крыше — мерно, убаюкивающе. Хороший звук. Успокаивающий. Можно было представить, что ты не в Люблино, а где-нибудь в лесу, в палатке. И рядом нет ни души. И не надо никуда ехать, никого везти, ничего решать.

Он попытался представить лес. Сосны. Запах хвои. Тишину. Но вместо сосен перед внутренним взором встала белая комната. Лампа дневного света. Человек в погонах напротив. И голос — сухой, бесцветный: «Объект демонстрирует аномальную активность. Рекомендую…»

Игорь открыл глаза. Сердце снова колотилось. Откуда это? Что за комната? Что за человек? Он не помнил. Но тело помнило. Тело реагировало раньше мозга — холодный пот, учащённый пульс, дрожь в пальцах. Так бывает, когда вспоминаешь что-то очень плохое. Что-то, что лучше не вспоминать.

— Да что ж такое, — выдохнул он и потёр лицо ладонями.

Кожа была садной. Он не брился уже три дня, и щетина колола пальцы. Надо бы побриться. Надо бы поесть. Надо бы поспать. Но всё это — потом. Сейчас — работа.

Телефон пиликнул. Новый заказ. Улица Головачёва, 14. До метро «Люблино». Игорь глянул на часы — 19:42. Вечерний час пик. Пробки, суета, мокрый асфальт.

— Ну, поехали, — сказал он вслух.

Машина тронулась. Дождь продолжал барабанить по крыше. Вжух-Вжух — дворники. Вжух-Вжух — мысли. Игорь ехал по вечерней Москве, и город казался ему огромным аквариумом, в котором люди — рыбы. Они плыли по своим делам, сталкивались, расходились, забывали друг друга через секунду после встречи. И он — такая же рыба. Только почему-то одна. Всегда одна.

На улице Головачёва его ждал парень лет двадцати пяти. Худой, в кожаной куртке поверх худи, с наушниками в ушах. Провода свисали, путались — он то и дело поправлял их, дёргая головой, как птица. Увидев машину, парень вынул один наушник и наклонился к окну:

— Такси? На Люблино?

— Садитесь.

Он плюхнулся на заднее сиденье, буркнул «До метро», и тут же уткнулся в телефон. Экран осветил его лицо снизу, делая его похожим на маску — резкие тени, провалы глаз, неестественно белые зубы. Игорь посмотрел на него в зеркало и почему-то подумал о черепе. О том, что под кожей у всех нас — череп. Белая кость... Пустые глазницы... Весёлые мысли для вечерней смены...

Типичный пассажир. Игорь таких любил — молчаливые, незаметные. Едешь себе, слушаешь радио. Никто не лезет в душу. Никто не спрашивает: «А вы женаты? А дети есть? А почему таксистом работаете?» Люди вообще любят задавать вопросы, на которые не хотят слышать ответы.

Они проехали два квартала, когда парень вдруг вынул наушник и подал голос:

— Слышь, командир. А ты в это веришь?

— Во что «в это»? — Игорь перестроился в левый ряд, пропуская автобус.

— Ну, в инопланетян. Там по ящику передавали — учёные какие-то сигналы из космоса поймали. Говорят, типа, не одни мы во вселенной. Прикинь? Сигналы. Прямо из центра Галактики.

Парень говорил с той особенной интонацией, с какой говорят о вещах, в которые не верят, но очень хотят верить.

Игорь пожал плечами:

— Я и в пробках не один. Что с того?

Парень хмыкнул. Улыбка у него была хорошая — открытая, мальчишеская.

— Ну, пробки — это одно. А тут целая цивилизация. Прикинь, прилетят такие, зелёные человечки. С тарелками. С лазерами. Что будем делать?

— Тариф для них поднимем, — сказал Игорь. — Двойной. За вредность. И за багаж. У них, наверное, багажа много.

Парень заржал — искренне, заливисто. Игорь усмехнулся краешком рта. Шутка была старой, но пассажиры её любили. Каждый раз, когда кто-то заводил разговор про космос, он отшучивался. Потому что всерьёз думать об этом было… некомфортно. Слишком много вопросов. Слишком много неизвестности. А с неизвестностью у Игоря были особые счёты. Он и со своей-то жизнью разобраться не мог — куда ему до инопланетян.

У метро он высадил парня. Тот сунул в карман наушники, хлопнул дверцей и скрылся в толпе — такой же, как все. Одна рыба среди миллионов. Игорь посмотрел ему вслед и вдруг поймал себя на мысли, что завидует. Завидует этой лёгкости, этой способности верить в зелёных человечков, этой дурацкой, бессмысленной радости. Когда-то и он был таким. Наверное. Этого он тоже не помнил.

Телефон снова пиликнул. И ещё раз. И ещё.

Вечер превратился в калейдоскоп: лица, адреса, светофоры, повороты. Дождь то усиливался, то стихал. По радио крутили старые песни — «Кино», «Наутилус», что-то из девяностых. Игорь работал на автомате — руки крутили руль, ноги жали педали, а мысли текли куда-то в сторону, в тёмные закоулки памяти, куда он обычно боялся заходить.

Вот он стоит в каком-то кабинете. Белые стены. Лампа дневного света — длинная, мертвенно-бледная, — жужжит раздражающе. Напротив — человек в погонах. Полковник? Генерал? Игорь не разобрал звания. Человек что-то говорит. Губы шевелятся, но слов не слышно. А потом — яркая вспышка. Боль — резкая, пронзительная, отдающаяся в каждой клетке тела. И тишина.

— Ваша остановка, — сказал женский голос.

Он вздрогнул. В зеркале заднего вида отражалась девушка — пассажирка, которую он вёз последние пятнадцать минут и о которой почти забыл. Рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, веснушки на носу, студенческий рюкзак, с которым она возилась, пытаясь найти кошелёк. Она сидела, наклонившись вперёд, и смотрела на Игоря с лёгким беспокойством.

— А? Да, конечно. Извините.

Он припарковался у тротуара. Девушка расплатилась — бумажными, — и выскочила под дождь, накрыв голову капюшоном. Тоненькая фигурка быстро растворилась в серой пелене. Игорь проводил её взглядом и вдруг понял, что не помнит, откуда её вёз. Вообще. Ни адреса, ни маршрута. Пустота. Белое пятно. Как будто кто-то взял ластик и стёр эти пятнадцать минут из его жизни.

Вот так и живём. От заказа до заказа. От пробела до пробела.

Телефон снова пиликнул. Заказ с улицы Ставропольской, 8. Подача через четыре минуты. Игорь глянул на часы — 23:10. Он работал уже почти пятнадцать часов. Спина ныла. Глаза слипались. Но останавливаться не хотелось. Дома было пусто. Дома было тихо. Дома его ждала только старая подушка и телевизор, который он не смотрел.

Последний на сегодня. А потом домой, в съёмную однушку на окраине Люблино. Холодный душ, бутерброд с колбасой, телевизор фоном. И спать. Завтра всё повторится. И послезавтра. И через год. Конвейер.

Он развернулся и поехал на Ставропольскую. Дождь снова усилился. Дворники не справлялись. «Солярис» полз сквозь водяную завесу, как сквозь чужой, враждебный мир. Игорь прищурился, вглядываясь в дорогу, и тут…

Песок. Солнце. И человек со шрамом, стоящий над ним и протягивающий руку. Лицо у него — как у того, из зеркала. Тяжёлое. Военное. Он говорит: «Вставай, Пиров. Ты ещё не закончил».

— Да хватит уже! — рявкнул Игорь в пустоту.

Эхо заметалось по салону. Он ударил ладонью по рулю — сильно, до боли. Машина вильнула. Сзади кто-то посигналил. Игорь выровнял руль и заставил себя дышать. Медленно. Спокойно.

Не думать. Не думать. Не думать.

Работа. Ритуал. Спасение.

Улица Ставропольская, 8, оказалась старым жилым домом с облезлым фасадом. Такие дома строили в шестидесятых — серые панельные коробки, в которых, казалось, даже время течёт иначе. У подъезда горел одинокий фонарь — жёлтый, мигающий, как маяк в море. В его свете дождь казался рваной занавеской, которую кто-то трепал из стороны в сторону невидимыми руками. Свет мигал с неравномерными интервалами: вспышка — пауза — вспышка — долгая пауза — вспышка. Как азбука Морзе. Как будто фонарь пытался что-то сообщить, но никто не мог его расшифровать.

Игорь остановил машину и стал ждать.

Типичная ситуация. Пассажир вызвал такси и не выходит. Просто не готов. Собирается. Докрашивает губы. Допивает чай. Живёт в другом временном измерении, где минута — это не шестьдесят секунд, а сколько захочется.

Он проверил адрес в телефоне — всё верно. Нажал кнопку «На месте». Подождал ещё минуту. Две. Три. Дождь барабанил по крыше. Дворники скрипели. Фонарь мигал.

— Ну же, — пробормотал он. — Я тут не на курорте. И не в космосе. Хотя…

Он осёкся. Откуда взялось это «в космосе»? Почему именно это слово? Он не знал. Просто вырвалось.

Наконец дверь подъезда открылась. Из темноты вышла девушка.

Игорь замер.

Она была… странная. Не то чтобы красивая — хотя красивая, конечно, даже слишком, какой-то неестественной, инопланетной красотой, — а именно странная. Пепельные волосы, бледные, почти белые, спадали на плечи ровными прядями — ни одна прядь не выбивалась, ни одна не была мокрой, хотя дождь лил как из ведра. Светлое пальто не по погоде — тонкое, явно не рассчитанное на московскую осень. И походка — плавная, текучая, будто она не шла, а перетекала из одной точки пространства в другую, как вода перетекает из чашки в чашку.

Но главное — лицо. Когда фонарь мигнул, Игорю показалось, что по её коже пробежала рябь. Как помехи на старом телевизоре. Как цифровой глюк. Как будто её внешность была не совсем настоящей — картинкой, которая на долю секунды дала сбой.

Он моргнул. Рябь исчезла.

Девушка подошла к машине, открыла заднюю дверь и села. Движения были плавными, почти замедленными. В салоне сразу стало холоднее — или это показалось? Игорь почувствовал, как по спине побежали мурашки, и одёрнул рукав.

— Добрый вечер, — сказала она.

Голос был тихим, но чётким. И каким-то… непривычным. Словно она произносила слова чуть медленнее, чем нужно, проверяя каждое на вкус, как пробуют незнакомую еду. Акцента не было. Но было что-то другое — какая-то отстранённость, будто голос доносился не изнутри машины, а откуда-то издалека.

— Здравствуйте, — кивнул Игорь, разглядывая её в зеркале. — Куда едем?

— В центр.

— В центр — это куда конкретно? Улица, дом? Центр большой.

Девушка помолчала. Потом сказала — тихо, но отчётливо:

— Туда, где нас никто не услышит.

Игорь медленно повернулся. Посмотрел на пассажирку. Теперь он видел её не в зеркале, а прямо — и от этого стало ещё более не по себе. Лицо было абсолютно симметричным — слишком симметричным, чтобы быть настоящим. Так не бывает у людей. У людей всегда одна бровь чуть выше, один глаз чуть уже, одна ноздря чуть шире. А тут — идеал. Математическая формула красоты.

— В смысле? — спросил он.

— В прямом.

Она смотрела на него. Глаза — серые, спокойные, но в глубине зрачков что-то двигалось. Буквально. Как будто там плавали светящиеся точки.

Игорь тряхнул головой. Нервы. Просто нервы. Просто усталость. Просто дождь, мигающий фонарь и слишком долгая смена.

— Слушайте, я таксист, а не психолог. Если у вас проблемы, могу отвезти в отделение. Или в травмпункт. Или в психушку, в конце концов. Там хорошие врачи, я слышал.

— Вы Игорь Пиров, — перебила она.

Это не был вопрос. Это была констатация факта. Как «вода мокрая» или «небо серое».

— Допустим, — сказал он осторожно. — А вы, простите…

— Меня зовут Альма.

— Альма? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривоватой. — Что за имя? Вы иностранка? Из Прибалтики? Из Скандинавии?

— Можно сказать и так.

— Откуда?

— Издалека. Очень издалека.

В салоне повисла пауза. Дворники скрипели по стеклу. Дождь барабанил по крыше. Фонарь за окном мигал — вспышка, пауза, вспышка. Всё было как обычно — и в то же время абсолютно неправильно. Игорь чувствовал это кожей. Чувствовал, что воздух вокруг девушки уплотнился, зарядился.

— Откуда вы меня знаете? — спросил он.

— Я вас долго искала. Очень долго. Перебрала тысячи кандидатов. Миллионы. Вы — единственный.

— Зачем?

— Вы нужны мне, Игорь. Вы нужны всем.

Она подалась вперёд. Свет от уличного фонаря упал на её лицо — и Игорь снова увидел это. Лёгкую, почти незаметную рябь. Как будто кожа на мгновение стала прозрачной и под ней проступило что-то другое. Что-то, состоящее из света и стекла. Что-то, чему не было названия в человеческом языке.

Он отшатнулся, больно ударившись локтем о подлокотник. Боль была настоящей. Это отрезвляло.

— Что вы…

— Я не причиню вам вреда, — сказала Альма. В её голосе впервые прорезалось что-то человеческое. Просьба? Мольба? Страх? — Пожалуйста. Просто выслушайте. У нас очень мало времени.

— У кого — у нас?

— У всех. — Она посмотрела вверх, сквозь крышу машины, в тёмное дождливое небо. Там, за облаками, не было звёзд. Только серый полог, подсвеченный огнями города. — Через три года ваша планета погибнет. Я знаю, как её спасти. Но мне нужен проводник. Человек, способный выдержать то, что я покажу. Вы — единственный. Один на восемь миллиардов. Один.

Игорь смотрел на неё. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Розыгрыш. Скрытая камера. Сумасшедшая. Нет — просто сумасшедшая. Наркотики? Не похоже — зрачки в норме, речь связная. Может, ему самому пора к врачу? Может, видения из прошлого — это симптомы чего-то серьёзного? Опухоль мозга? Шизофрения? И сейчас он говорит не с девушкой, а с пустым сиденьем?

Он бросил взгляд в зеркало заднего вида. Альма всё ещё была там. И она ждала ответа. Терпеливо. Как ждут те, кто знает, что время — условность.

— Знаете, что, — сказал Игорь медленно. — У меня была тяжёлая смена. Пятнадцать часов за рулём. И я, кажется, переутомился. Давайте сделаем так: вы выходите, я делаю вид, что ничего не было, а вы идёте домой и ложитесь спать. Договорились?

— Вы не верите.

— Я не верю, ага. Очень точная формулировка. Вы прямо в яблочко попали.

— Тогда посмотрите.

Она подняла руку. И воздух в салоне… ожил.

Это было похоже на мираж в пустыне — только наоборот. Пространство между её пальцами уплотнилось, замерцало, потекло золотыми нитями. Игорь смотрел, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как холод растекается по телу — от затылка к плечам, от плеч к кончикам пальцев. Нити сплетались в узоры, узоры складывались в образы. Он увидел Землю — голубую, с белыми разводами облаков, такую хрупкую, такую беззащитную. Увидел, как от Солнца отделяется язык пламени — чудовищный, всепоглощающий, огненная плеть, протянувшаяся сквозь пустоту. Увидел, как он летит сквозь чёрное ничто и касается атмосферы. А потом — вспышка. И тишина. И ничего.

Видение исчезло. Альма опустила руку. В салоне снова пахло «Ёлочкой». Дождь всё так же стучал по крыше. Дворники всё так же скрипели. Мир был прежним. И в то же время — абсолютно новым.

Игорь сидел неподвижно. Руки, лежавшие на руле, побелели от напряжения. Лицо в зеркале было чужим — серым, с расширенными зрачками и плотно сжатыми губами.

— Это… — голос сел. Он сглотнул и попробовал снова. Во рту было сухо, как в пустыне из видения. — Что это было?

— Правда. Один из вероятностных коридоров. То, что случится, если ничего не изменить. Если вы не поможете.

— А вы…

— Я не человек. Моя раса называется Эйло'Ра. Мы те, кого вы называете инопланетянами. Наш корабль сейчас на орбите, прямо над этим городом. Я здесь, чтобы найти вас. Я искала вас очень, очень долго.

Она говорила спокойно, но Игорь чувствовал — за этим спокойствием скрывается что-то ещё. Напряжение. Страх, даже. Она боялась? Но чего? Его? Или того, что он скажет «нет»?

— Почему я? — спросил он глухо. Слова давались с трудом, как после долгого молчания. — Почему именно я?

— У вас редкая генетическая мутация. Одна на двести миллионов. Ваш мозг может выдержать контакт с Плетением — нашей технологией. Для остальных людей это смерть или безумие. Полное растворение личности. Вы — единственный мост. Единственная надежда.

Игорь смотрел на неё. В голове было пусто. Нет, не пусто — там был шум. Как будто сотня голосов пыталась перекричать друг друга, и каждый твердил своё.

Это бред. Этого не может быть.

А видение? Ты же видел. Ты чувствовал этот жар. Ты почти ощутил его кожей.

Галлюцинация. Недосып. Отравление. У тебя просто едет крыша, Пиров, и всё.

А лицо в зеркале? А шрам через бровь? Ты же знаешь, что с тобой что-то не так. Всегда знал. С самого начала.

— Допустим, — сказал он вслух. Голос был чужим, сиплым. — Допустим, я вам верю. Что вы хотите?

— Поедемте со мной. Я покажу вам корабль. Покажу доказательства. А потом вы примете решение.

— Какое решение?

— Помочь или не помочь. Это ваш выбор, Игорь. Только ваш. Я не могу заставить вас. И не хочу. Никто не может.

Она смотрела на него — пристально, не мигая. И в этом взгляде было что-то, от чего у Игоря перехватило дыхание. Не влюблённость, нет. И не угроза. Скорее — отчаянная надежда. Так смотрит человек, который держится за последнюю соломинку и боится, что она сломается. Так смотрит утопающий на проплывающую мимо лодку.

Он отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки. На руль — старый, потёртый, с трещинами на оплётке. На приборную панель — пыльную, с неработающим датчиком топлива. На сломанный подлокотник. На картонную ёлочку, которая крутилась на зеркале. На всё то, что составляло его мир. Его серый, убогий, безопасный мир.

Мир, который только что дал трещину.

— Если я соглашусь, — сказал он тихо, почти шёпотом, — что будет дальше?

— Я покажу вам то, что скрыто. То, что знают правительства, но не говорят. То, что происходит на орбите прямо сейчас, пока мы тут сидим.

— А если откажусь?

Альма помолчала. Казалось, она взвешивала слова на каких-то невидимых весах.

— Тогда я уйду. И вы забудете этот разговор. Я сотру вашу память о встрече, чтобы защитить вас. От тех, кто придёт следом. Вы продолжите жить своей жизнью. Такси, пробки, пассажиры. А через три года…

Она не закончила. Да и не нужно было. Картинка всё ещё стояла у Игоря перед глазами — язык пламени, касающийся атмосферы. Вспышка. Тишина.

— Вы можете стирать память? — спросил он, и голос предательски дрогнул.

— Я могу многое. Но предпочитаю не использовать это без необходимости. Это… болезненно.

— А вы… вы уже стирали мне память? Раньше?

Вопрос вырвался сам собой. Он не планировал его задавать. Но теперь, когда слова прозвучали, Игорь понял: это самое важное. То, что мучило его все эти годы. Дыра в прошлом. Обрывки воспоминаний. Человек со шрамом. Белая комната. Лампа дневного света.

Альма нахмурилась.

— Я видела вас впервые час назад, когда нашла ваши данные в информационных сетях. Клянусь.

— Но кто-то другой? Из ваших? Может быть… — он осёкся, боясь продолжать. Но продолжил. — Может, меня уже стирали?

Она медлила с ответом. Пауза затянулась. И эта заминка сказала Игорю больше, чем любые слова.

— Я не знаю, — произнесла она наконец. — Но, если это так, я помогу вам узнать правду. Обещаю. Даю слово.

Игорь закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись образы: песок, солнце, крик. Белая комната. Человек в погонах. И новое — лицо Альмы. Её глаза. Её голос, обещающий ответы. Ответы, которые он искал всю жизнь и которых боялся больше всего на свете.