Редактор чужих судеб

Алексей Корнелюк

Редактор чужих судеб

Редактор чужих судеб

В квартире умершей Веры Самойловой пахло так, будто здесь не человек кончился, а целая библиотека решила тихо сгнить изнутри. Не трагически, не красиво, не как в фильмах, где на подоконнике стоит чашка с недопитым чаем и занавеска шевелится от последнего вздоха. Тут всё было проще и хуже: пыль, старые лекарства, кошачий корм без кошки, бумага, давно переставшая быть бумагой и начавшая быть кожей чужой жизни. Илья Ладогин стоял в прихожей, держал в одной руке чёрную папку для описи, в другой — пакет с бахилами, и думал, что смерть всегда устраивает после себя бардак, а люди почему-то продолжают называть это памятью.

Ключ ему выдала женщина из юридической конторы. Молодая, тугая, с лицом человека, который ещё верит в электронный документооборот и в то, что чужие наследства можно разложить по папкам. Она сказала: «Там аккуратно». Илья чуть не рассмеялся, но сдержался, потому что смеяться при таких женщинах было всё равно что курить в нотариате: вроде не преступление, но тебя сразу записывали в моральные бомжи. Аккуратно у покойников не бывает. Бывает только отложенный хаос. Чем дольше человек жил, тем наглее хаос. Вера Самойлова прожила восемьдесят один год и, судя по квартире, все эти годы складывала вокруг себя бумажные баррикады на случай, если за ней придут живые.

Прихожая была узкая, как горло у человека, который собирается сказать правду и передумал. Слева висело пальто. Не парадное, не старушечье, а тяжёлое тёмное пальто с мужским воротником, будто Вера Самойлова в последние годы одевалась не для улицы, а для внутренней эмиграции. На полке стояли три пары обуви: старые ботинки, мягкие тапки и лакированные туфли, в которых, наверное, её когда-то хоронили бы на людях, если бы не здравый смысл и не крематорий. На стене возле зеркала висела записка: «Не забыть позвонить М.» Буква была выведена резко, почти зло, как ножом по маслу. Илья посмотрел на неё и по привычке подумал: личное — в отдельную коробку, письма — в архив, бытовое — наследникам, мусор — на вывоз. Так он и жил последние семь лет: делил чужие смерти на категории.