Спасти папу

— Пойдём-ка, — зовёт меня с собой дядя Василий, который товарищ старшина. — Надо тебя покормить, а то пошлют в атаку, а у тебя в брюхе кишки тишину нарушают.

— Спасибо, — улыбаюсь я его шутке.

И вот, получив кашу с маленькими кусочками мяса неизвестно из кого, я начинаю осознавать, что всё вокруг взаправду. Ну что же, я хотела оказаться в этом времени? Вот моё желание исполнилось. Теперь разговор с Машиной мамой мне видится совсем в другом свете, как будто она знала и желала меня отговорить. А я… но я же не знала… Хотя нет, чушь какая, откуда её мама могла такое знать, да и мечту мою…

Не знаю я, что произошло, но мама всегда учила меня не сопротивляться фактам. А факты у нас такие: вокруг сорок третий год, и я ещё даже не родилась, хотя мама мной уже беременна, наверное. Кроме того, я на папином фронте, а так как часть его я знаю, то нужно выяснить, я-то в какой. Ну не зря же я столько книг прочитала? Значит, приходит время свои знания на практике проверять. Как-то так я думаю.

Доев и поблагодарив, я перебираю содержимое санитарной сумки. Новые бинты в не очень привычном виде мне выдали, значит, надо их на место уложить. Шина у меня деревянная есть, и порошки подписанные тоже. Только нужно учитывать, что стрептоцид здесь встречаться может, а вот бензилпенициллина ещё нет. Значит, использовать его можно, если не будет совершенно никакого выхода. Только в крайнем случае.

— Ого, как у тебя аккуратно всё, — удивляется товарищ старшина. — У других часто просто навалено.

— Я должна наощупь находить нужное, — объясняю ему. — Каждая секунда — это жизнь.

На самом деле, у умных санинструкторов не навалено. У каждого предмета есть своё место, и от того, насколько сохраняется порядок в сумке, зависит жизнь человека. Так мама говорила, когда объясняла, почему в ящике для медикаментов всё так устроено, а не иначе. Вот я и в сумке делаю такой же, мне привычный, порядок.

Санинструктор

Плохо я историю знаю. Очень плохо, о чём мне говорит начавшаяся артподготовка. Орудия бьют так, что окопы дрожат и земля с них осыпается. Девятнадцатое сегодня марта, я уже и поплакала, и успокоилась, ведь наши родители прошли это, а у меня две причины есть, и самая главная — папа. До начала января он точно был живым, так что я его сейчас не ищу. У меня, похоже, сейчас будет чем заняться — очень уж сильно палят.

Каску мне выдали, и ещё дядька Василий сказал, что очень плохо без каски быть, поэтому я сейчас смотрю из-под обреза на то, как взлетает земля, со снегом перемешанная. Трясутся траншеи, а солдаты уже ждут, и замполит тоже… Он хорошо, очень правильно говорил, и бойцы уже готовы. Вот проходит час, затем другой, а затем вскакивает командир:

— Вперёд! В атаку! Бей фашистов! — и добавляет много таких слов, что я краснею даже.

— Ура! — солдаты слева и справа от меня бросаются вперёд, а мне пока нельзя.

Строго-настрого запретили мне вместе со всеми выскакивать, поэтому я жду, пока первая волна врубится в бой, а затем принимаюсь ползти — нужно среди убитых на нейтральной бывшей полосе найти раненых, на ходу отсортировать тех, кто может подождать, и тех, кого надо срочно. Я одна совсем на всю роту, поэтому умирать права не имею. А чтобы не помереть, надо ползать.

Мёртвый… мёртвый… мёртвый… хочется заплакать, и ещё страшно — пули свищут, но некогда. Вот ещё мёртвый, а вот этот живой. Хороший мой, живи только! Рука ныряет в сумку, я принимаюсь перевязывать, изо всех сил стараюсь, потому что он иначе кровью изойдёт. И жгут ещё, потому что бинты сами не справятся. А затем ухватываю за одежду и тащу.

Тяжело, очень даже, но очень нужно. Я должна его спасти, обязана просто. И тяну изо всех сил, а затем и Оля появляется, мне помогая. И передав ранбольного, быстро рассказываю о характере ранения и когда жгут наложен. А сама бросаюсь обратно на поле. Я будущий врач, меня мама учила именно не теряться,и потому не буду я пугаться, пока работа. «Потом поплачем», — так мама говорит.

Сколько проходит времени, я и не знаю, только голод помогает как-то ориентироваться, но хлеб у меня есть. Он не очень мне привычен тем, что не кислый, а горький скорее, но помогает, особенно если корочку отломить и сосать. И вот я ползаю, кажется, до темноты, а затем меня дядька Василий находит. Я лежу на снегу, не в силах заставить себя ползти дальше, а он меня на руки берёт, как маленькую прямо.

— Ну-ка, братцы, подвиньтесь, — спокойно произносит он, в бывшую вражью траншею спрыгивая. — Сестрёнка наша устала очень, ребят спасая.

А мне в его руках уютно так, что я просто задрёмываю. И от доброты старшины ещё очень на душе тепло становится. Я ведь маму не скоро увижу, только после войны, но и сказать даже не смогу, что мама она мне. Всё-таки хочется верить, что окажется всё это сном и я проснусь в маминых руках. Вот только я сегодня столько мёртвых видела впервые в жизни, что уже понимаю: не сон вокруг, совсем не сон.

— Поешь, девуля, пока не зарядили снова, — очень ласково произносит товарищ старшина, прямо как папа, которого у меня никогда не было.

— Да, сейчас, — киваю я, потянувшись к котелку, что принесли солдаты.

Каша пшённая, кажется, но вкуса я её почти не чувствую — очень устала, просто сил нет. Сейчас поем, немного отдохну и опять готова буду, потому что бои будут ещё долго. Войне ещё два года… Два года крови и пота, ведь много фашистов на свете. А потом и салют победы будет. Я сильная, я точно справлюсь, ведь нет у меня выхода. А мама с папой тогда себе много детей родят, и они обязательно счастливы будут. Может быть, мне позволят хоть иногда их видеть…

Кажется я засыпаю во время еды, но мне ничего не снится. А вот затем опять начинается бой. Просто без перехода вырывает меня из сна снова начавшаяся стрельба,и я снова ползу, как будто в ящерку превратившись. Единственная мысль в голове — спасти. Оказать помощь, ведь я будущий врач. Я точно это знаю. И даже если не суждено мне вернуться в родной пятьдесят седьмой, я стану врачом.

— Дай-кось, помогу, — оказавшийся рядом солдат помогает мне тащить раненого.

— Спа-спасибо! — задохнувшись на мгновение, благодарю его я.

Вот уже и Оля рядом, хотя ей не положено, но ничего тут не поделаешь — не могу я одна на всю роту разорваться. И она это тоже понимает, помогая мне. А солдаты все тяжёлые такие, отчего я из сил выбиваюсь, но всё равно выволакиваю раненых. Так надо, я просто обязана.

День и ночь смешиваются, я едва могу урвать время на сон. И поесть ещё очень надо, потому что необходимо в одно и то же время питаться. Хоть корочку хлеба, хоть сухарик, и вот теперь я понимаю, как была права мама — живот не болит. А снов всё нет, совсем. Устаю я очень сильно, но и меняюсь внутренне. Не думаю о том, что будет в будущем, мне сейчас важно другое. И опять сигнал к атаке.

Упавшего капитана я вижу неожиданно для себя, буквально прыгнув в ту сторону. Если он убит — надо замполита найти, потому что рота без командира окажется, а это очень плохо. Изо всех сил спешу, где-то даже на ноги вставая и пригибаясь. Вот, наконец, добегаю, упав рядом. Без сознания, но жив. Сквозное ранение ног — остановить кровь, по возможности очистить рану, зафиксировать и тащить изо всех сил. Не совсем сквозное, на самом деле, ну и без сознания он, а не должен быть.

— Ребята, прикроем сестрёнку! — слышу я голос дядьки Василия.

— Ура-а-а-а! Бей гадов! — кричат наши солдаты, а я тащу товарища капитана, изо всех сил тащу.

С трудом доволакиваю до передового санпункта, на котором нет никого. Но тут я могу уже промыть раны, сыпануть туда, воровато оглянувшись, немного стрептоцида, а затем забинтовать. Подождать он может, конечно. Я пишу на бинтах прямо и время наложения жгута, и тот факт, что он без сознания. А затем бросаюсь обратно, туда, где бой идёт. Я там нужна.

Товарища капитана забирают из передового пункта, в чём я через полчаса убеждаюсь, когда притаскиваю очередного ранбольного. Кивнув самой себе, пополняю бинты, потому что такими темпами заканчиваются они быстро очень, несмотря на экономию. Ещё перекусываю быстро в тишине и покое, а затем, конечно, бросаюсь обратно.

Я совсем не слежу за временем, да и за календарём, поэтому, когда вдруг становится тише, я просто падаю, где стояла, и засыпаю.

***

Новостей у меня две. Я нашла папу… Ну как нашла, он в нашу роту переведёниз-за потерь. Уходя в санбат, увидела, но поняла не сразу, потому что устала очень сильно. Авот вторая новость передо мной стоит в количестве трёх девчонок. Они, конечно, старше меня, ведь о своём возрасте я никому никогда не скажу, но выглядят чуть ли не младше. И я вздыхаю.

— Других нет, — спокойно произносит Варвара Степановна, правильно поняв мой вздох. — Олю ранило на передовом пункте, ей месяца три восстанавливаться, не меньше.

— А знания как? — интересуюсь я в ответ, хотя тот факт, что все трое ефрейторы, очень многое мне теперь говорит.

— Ну какие знания! Санитарная, и то не в полном объёме! — она, конечно, возмущена, девушки от её голоса сжимаются и жалобно глядят. — Так что это теперь твоя задача. На вот.

— Служу Советскому Союзу! — отвечаю я, разглядев протянутые мне треугольники. Понятно, на самом деле, отчего на ступеньку подняли. — Ну у нас вроде поспокойнее…

— Есть приказ перейти к обороне, — сообщает мне Варвара Степановна. — Пока распутица — так и будет, так что у тебя месяца два. И смотри! Чтоб хотя бы до декабря дожили!

— Есть! — этот приказ другого ответа не предполагает. — Пойдёмте, девушки, — вздыхаю я. — Учиться будем.

Вот теперь у меня будет возможность покомандовать. Только мне не строем их ходить учить, мне нужно научить девчат медицине, а ещё выживать на фронте. Варвара Степановна очень чётко выразилась — они теперь в моей ответственности. Моя это работа отныне, так что будем мастерить подстанцию на коленке, как мама говорит.

До передовой линии нас на полуторке со снарядами подбрасывают, при этом девушки молчаливы, а я форму в порядок привожу. Они видят, что я юная очень, но фронт говорит своё слово, потому и ощущаются они теперь младше меня по возрасту. Чуть больше двух недель прошло, а я уже изменилась. Совсем незаметно для меня, но изменилась. И вот с такими мыслями мы добираемся до опустевшего передового санпункта.

— Присаживайтесь, — вздыхаю я, оглядевшись. Достаю тетрадь учёта и открываю её с конца. Здесь запишу, потому как бумага —вещь на фронте редкая. — Представляемся, пару слов о себе. Возраст честный, а не по документам, я никому не скажу, — я говорю коротко, почти не улыбаюсь — усталость сказывается.

— Ефрейтор Романенко, — представляется сероглазая светловолосая девушка в форме не по росту. — Настя… Я… Меня…

— Шестнадцать хоть есть? — интересуюсь я, понимая всё по тому, как она мнётся. Сама такая.

— Вчера… — шёпотом признается Настя. — А мама…

И я обнимаю её, не нужно тут слов, понятно всё. Осталась одна, ушла на фронт, чтобы отомстить. А тут две недели ничему не научивших её курсов — и на фронт. Насколько я знаю, эта практика была довольно быстро прекращена, но вот такие девчата на фронте всё на своём опыте познавали. Так в воспоминаниях написано, я не придумываю.

— Ну, а ты? — я к девушке с тёмной косой обращаюсь. Вот только заметна седина в её косе, значит, хлебнула уже.

— Валя Кузьмина, — поднимает она на меня упрямый взгляд. — Семнадцать мне. А Кате едва пятнадцать, но сказала, что восемнадцать. Никто и не проверял.

— Ясно, — киваю я, хотя именно о таких случаях не слышала даже. Но они могли просто не выжить, а всех погибших… В общем, понятно. — Тогда, девушки, будем учиться. Сейчас я расскажу вам об устройстве передового пункта, а потом пойдём знакомиться в роту.

Девчата, поняв, что я не собираюсь их прогонять, улыбаться начинают. Катя и Валя у нас сёстры, значит, будут работать в паре, а Настя со мной, так что будут у нас две пары, и дело пойдёт лучше. В одиночку Катя, например, никого не выдернет — худенькая она очень. Не думаю, что из Ленинграда, хотя всё возможно, но немца уже точно видела, потому что в глазах её ненависть живёт.

Вздохнув, начинаю с основ: как определить ранение, какая повязка для чего предназначена. Мы начинаем учёбу. Часа три я им рассказываю теорию десмургии так, как сама читала. Можно сказать, экзамен сдаю шести очень внимательным глазам. Ну а затем перехожу к правилам передвижения — в траншее, на переднем крае, при эвакуации.

— Глупость буду лечить травами! — сообщаю я им.

— Это как? — Катя пытается представить, но фантазии не хватает.

—