Спасти папу

Тут я согласна, но всё равно мне самой очень нужно быть самой-самой, чтобы все знали: хоть папа погиб, но я достойна его памяти! Хотя бы так… Однажды я стану хорошим врачом, выйду замуж, у меня будет сын, которого я назову папиным именем, чтобы был он таким же, как папа — честным, смелым и очень светлым, ведь его любит мама. Даже спустя много лет она всё равно любит только папу. Ну и меня, конечно, как же иначе?

Всё, пора собираться на подстанцию, потому что у меня некомплект в сумке, а это очень плохо, я знаю.

Сниматься в кино

Мы едем по Кировскому проспекту после вызова, я задумчивая, но и уставшая уже, и вот тут нас милиционер останавливает, что удивляет, конечно. По правилам, даже если нарушаем, не всегда остановят, разве что потом беседу проведут с шофёром, но дядя Виталий прижимается к обочине, отчего и мама просыпается.

— Извините, товарищи доктора, — начинает постовой милиционер, что меня удивляет ещё больше. — Не могли бы вы к «Ленфильму» подъехать, что-то случилось у них?

— Сейчас будем, — кивает мама, и автомобиль срывается с места.

До киностудии совсем недалеко, но я и не думаю о том, что это «та самая» киностудия. Что-то случилось — мы поможем, а думать и мечтать после буду. И вот автомобиль наш резко тормозит у дверей, в которых мгновенно появляется полный низенький мужчина без верхнего платья. Я выдёргиваю ящик, дядя Виталий раскрывает задние двери, готовя носилки. Иду за спешащей вперёд мамой.

— Виктор Саныч неудачно зацепился, — тараторит мужчина. — На него осветитель упал.

— Ясно, — кивает мама. — Даша, травма конечности, работаешь сама.

— Есть, товарищ доктор! — отвечаю ей, ничуть не засомневавшись. Мама всегда права.

— Юная какая медсестра, — удивляется кто-то, но я уже вижу пациента.

На ярко освещённой и изображающей, по-моему, Некрасовский сад площадке внутри здания лежит мужчина. Тощий, длинный, но не так чтобы сильно старый. На лице его страдание, держится за ногу… Везёт мне на ноги! Я вмиг оказываюсь рядом, быстро опрашиваю, где болит, замечаю и кровь, отчего работаю по уже привычной схеме.

— Отошли от света! — командую я, когда на меня тень падает, мешая разглядеть место перевязки. Работаю быстро, потому через совсем короткое время пациент готов. — Можно! — подаю я сигнал маме.

— Девочка… — пациент смотрит на меня не отрываясь. — А ты хочешь сниматься в кино?

— Бредит, что ли? — удивляюсь я. — Мама! Его по голове не били?

— Нет, Даша, только по ногам, — смеётся мама, подавая знак дяде Виталию.

Но меня всё равно очень просят назавтра приехать на «Ленфильм», и, переглянувшись с мамой, я соглашаюсь. Ну от меня не убудет, а сказать нет я всегда успею. Тем более кто же не хочет в кино-то сниматься? Кстати, кажется, наших героев я видела мельком, но не до того мне. Усевшись рядом с пациентом, я проверяю его, а затем машина начинает движение.

— Спасибо за то, что согласилась, — благодарит неизвестный мне киношник. — Я…

— А толку-то, — вздыхаю в ответ. — Нет у меня таланта, как у Антоновой и Степанова, значит, смеяться будут. А я врачом буду, мне нельзя.

— Не будут над тобой смеяться, — уверенно отвечает он. — А чтобы тебя убедить… Можешь придумать историю, что будет очень близка тебе?

— Чего её придумывать, — вздыхаю я, рассказывая вариант с таким же сном, что и у ребят было, только на Волховском фронте, чтобы спасти самого близкого на свете человека.

— Ого… — он задумывается. — Знаешь, приходи завтра. Думаю, у нас будет что тебе предложить и как убедить. Ты в какой школе учишься?

— В той же, что и товарищи сержанты, — смеюсь я.

— То есть наблюдаешь регулярно, — кивает он, а потом буквально выстреливает вопросом: — И не завидуешь?

— Чему там завидовать, — пожимаю я плечами, — им же прохода не дают, а мне учиться надо. Я хотела им предложить на батарею медсестру, но передумала.

Он улыбается как-то загадочно и ничего не говорит. На самом деле в то, что меня возьмут сниматься в кино, я не верю. Для этого нужен талант большой, а его у меня, я совершенно уверена, нет. Товарищи быстро это поймут и прогонят меня, а я поплачу немножко, конечно, чтобы ни видел никто, и буду дальше идти к своей мечте, только и всего. Да, так и будет.

Мы доставляем товарища в больницу. Я ещё замечаю, что голову ему проверить стоит, ибо кажется мне, что несерьёзно он предлагает, то есть посмеяться хочет, мама же меня успокаивает, обнимая. Она всё хорошо понимает и будто умеет мои мысли читать, но обещание я, можно сказать, дала, а слово своё держать нужно.

Я бы и забыла о нём, на самом деле, но на следующий день меня прямо у школы машина ждёт. Правда, я не знаю, что она именно меня ожидает, желая спокойно пройти мимо. Чёрный «ЗИС» с надписью «Киностудия» — какое я могу иметь к нему отношение?

— Товарищ Савельева, — слышу хорошо всем известный голос Антоновой из шестого класса, ну, которая знаменитая уже. — Прошу в автомобиль.

Обернувшись, я натыкаюсь на её строгий взгляд и понимаю: передо мной командир стоит. И её нельзя просто проигнорировать, поэтому я, всё ещё сильно удивлённая, пытаюсь объяснить знаменитым ребятам, что они меня с кем-то явно перепутали, на что Антонова только улыбается.

— Ты вчера приезжала к помощнику режиссёра, — напоминает она. — А сегодня он сбежал из больницы и всех поднял на ноги, каждую минуту спрашивая, не пришла ли ты.

— Точно так, — кивает улыбчивый шофёр на её слова. — Поэтому приказано доставить вас на киностудию, чтобы не сбежали. Хотя кто же бежит от кино?

— Вот она может, — серьёзно отвечает ему Степанов, который второй знаменитый. — Ещё как может, и я товарищей понимаю. Так что в машину, товарищ медсестра. — В его голосе прорезается сталь, и я, даже не вполне сообразив ещё, что происходит, выполняю приказание.

— Наверное, это всё же ошибка, — вздыхаю, усевшись на заднем диване.

— Нет никакой ошибки, — качает головой товарищ Антонова. — У нас впереди серии сорок третьего и сорок четвёртого. Сильные обстрелы, бомбёжки, а на батарее нет медсестры, и просто кого-то туда не возьмёшь. Возраст, понимаешь?

— Понимаю… — удивлённо отвечаю ей, хотя именно об этом я вчера в разговоре упомянула. — Но…

— Я тоже вначале отказаться хотела, — сообщает мне Маша Антонова. — Но Алёша был не против, вот так и вышло. Так что сейчас на тебя посмотрят, а ты сама ничего не теряешь. Ведь у тебя нет желания сниматься, несмотря ни на что?

— Нет, мне учиться надо, — качаю головой. — А вы талантливые очень, я во время и после фильма плакала, как никогда в жизни.

И вот тут они меня вдвоём вполне по-дружески обнимают, вот только отчего-то на душе сразу тепло становится. Как будто… Даже сравнения такого нет. Так только тётя Люба умеет, но у неё опыт огромный. Теперь мне понятно, почему этих двоих действительно командирами принимают, не возражая даже. Я бы тоже не против была, положа руку на сердце.

***

В костюмерной командует Маша. Её слушают сразу же, а у меня своего мнения на эту тему нет. Хотят меня сразу же переодеть, что в целом логично, раз уж фильм про войну будет. Шестиклассники в своей форме, ну и я… Мне протягивают летнюю, показывая, где переодеться можно, и спустя несколько минут я выхожу из раздевалки в форме сорок третьего, кажется, года, с погонами уже. Зелёное поле, красный кант… Медицинские они у меня, что радует, конечно, но и объясняет многое.

— Ефрейтор медицинской службы, — задумчиво произносит сержант Степанов. — А не мало?

— Санинструктор же, куда ей больше? — пожимает плечами Маша Антонова. — Пойдём, ефрейтор Савельева, разговаривать будем.

Эту фразу я не очень хорошо понимаю, но послушно иду,куда сказали. И приводят меня в павильон, причём у меня ощущение такое, как будто они тут главные, хотя это совершенно точно не так, киностудия же. Но им идут навстречу и совершенно не возражают.

— Виктор Саныч! — обращается Маша к давешнему пациенту, выделяющемуся загипсованной ногой. — Мы её сначала у себя попробуем, а потом делайте с ней,что хотите. Согласны?

— Согласен, согласен, — кивает, как я уже знаю, помощник режиссёра.

— Теперь ты, ефрейтор Савельева, — Алексей смотрит мне прямо в глаза, отчего я даже против воли вытягиваюсь в стойку «смирно». — Ты на фронте. Сейчас сорок четвёртый год. Ты видишь упавшего бойца и знаешь — это он, тот, кто тебе очень важен. Надо спасти его и не погибнуть самой, потому что кто же его до санбата дотащит. Вопросы есть?

— Нет вопросов, — я качаю головой, понимая, что он задумал.

— Виктор Саныч, звуки боя, свет и камеру, — просит помощника режиссёра Маша. — И врача на всякий случай.

— Скорая уже готова, — отвечает он.

И вот затем я получаю сумку санитарную, проверяю её, но внутри нет ничего, поэтому я туда свою засовываю и ложусь на землю. Становится очень шумно — взрывы, крики, какой-то вой. Я сначала пугаюсь, а затем успокаиваюсь — кино же. Но вот кто-то падает, и я послушно представляю, что это папа. Тот мой погибший папа, которого я могу спасти, иначе он истечёт кровью. И в этот момент мир будто выцветает, я и сама не понимаю, что делаю, но ползу изо всех сил, я спешу, ведь это очень важно и…

— Стоп! Снято! — резко, буквально выстрелом звучит команда, и все звуки исчезают, а я вдруг понимаю — не успела…

Но меня уже обнимают ребята, возвращая обратно, тормошат, отчего я беру себя в руки, не позволив себе расплакаться. Изо всех сил держусь, а меня обнимают две пары рук. Я смотрю в понимающие глаза своего командираи осознаю: мне теперь придётся переживать это. Выдержу ли я, вот в чём вопрос?

— Просто феноменально, товарищ ефрейтор! — ко мне подбегает режиссёр, сразу же заглядывая в глаза. — Врача, может?

— Я справлюсь, товарищ режиссёр, — отвечаю, окончательно взяв себя в руки.

— Мы её берём, — спокойно произносит Маша, принятая уже командиром. — Но стоит по мотивам нашего сделать ещё один — специально для неё. Даша расскажет свою мечту, а мы все будем писать сценарий. Правда, Лев Константинович? — спрашивает она кого-то.

— Молодец, сержант Маша, — хвалит её… мамочки! Это же известный детский писатель, его книги и у меня дома есть — да у всех они!

Я замираю ошарашенно, но у съёмочной группы уже возникает желание работать, поэтому они… Вызывают мою маму по линии скорой помощи. Я и не знала, что у них такие возможности есть. Но пока утрясаются формальности, меня ведут знакомить. Я буду играть санинструктора в третьей серии. Для этого мне форму выдают новую, но с петлицами, и я понимаю почему — в Ленинграде пока на погоны перешли…

— Кроме того, в этой форме можно ходить по улицам, ну и заниматься на «военном деле» тоже, — объясняет мне товарищ Степанов. — Товарищ режиссёр выдаст бумагу, которая от милиции защитит, если вдруг возникнут вопросы. Это понятно?

— Это понятно, товарищ сержант, — киваю я, принимая его в соответствии с погонами. Ну и ведёт он себя соответствующе, как будто право имеет, поэтому обращение у меня само собой получается.

Но на этом дело не заканчивается. Неожиданно для себя я оказываюсь в отдельной комнате, тут же и Маша сидит, а больше никого. И вот она меня расспрашивает о том, кого именно я представила упавшим. Мой рассказ заставляет её задуматься, а потом чему-то кивает.

— Проводить тебя через такое неправильно, — негромко сообщает она. — Ты не выдержишь просто. Поэтому я предлагаю так… Снимаешься с нами, а отдельный фильм будем обдумывать, когда основные съёмки закончатся. Тебе хватит, можешь мне поверить.

— Я верю, — улыбаюсь в ответ. — Видела, какие вы замученные и без всенародной любви.

— Вот и договорились, — кивает она. — Сейчас твоя мама подпишет,что положено, получишь комплект формы и будешь в ней как можно чаще двигаться, чтобы привычной была. Понятно?

— Понятно, — соглашаюсь я, ну а затем она меня уводит туда, где мама…

Мама сидит на диване, и стоит ей меня увидеть… В мгновение ока оказываюсь я рядом с ней, обняв, потому что она сейчас плакать будет. И вот так мы на несколько минут замираем, а мои командиры рассказывают товарищу режиссёру, что теперь будет. Несмотря на то, что форма мне более-менее впору, они уговариваются сначала подогнать её, но потом Алексей что-то вспоминает, и вот затем я вижу хитрую Машину улыбку.

Не знаю, что они задумали, но, думаю, узнаю, ведь с послезавтра начинаются съёмки. Ну как съёмки… Меня познакомят с другими актёрами, а их со мной, потом будем читать и критиковать сценарий все вместе, и только затем всё и начнётся. То есть на подстанцию успевать я не буду — или буду, но не каждый день. Жалко, на самом деле, но мама мне говорит, что так правильно.

Как её сумели так быстро убедить, я не знаю, но, наверное, так и должно быть. Кроме того, я ребят очень быстро командирами восприняла, как в сказке прямо. Это для меня не слишком обычно, поэтому дома с мамой я обязательно поговорю. Не очень мне кажется привычным моё же поведение, и насколько оно такое нормально, я не знаю.

Но вот положа руку на сердце, ощущения во время съёмки пробы мне очень помогли. Грусть куда-то смыло, появилась внутренняя решимость, как будто я надежду какую получила. А может, и получила, трудно же сказать. Так что теперь надо оправдать высокое доверие, ведь фильм у нас очень непрост.

Необычное кино

Завтра нас вывезут на полигон для лучшего слаживания, пока что меня гоняют строевым шагом и воспитывают рефлексы, ведь я не просто санинструктор, а должна понимать армейскую дисциплину ещё. Ну и актёры, меня так радушно принявшие, тоже привыкнуть ко мне должны. А сейчас я в своей форме сижу с мамой, попивая чай. Несмотря на начальное неудобство штанов, постепенно к ним привыкаю. Ползать в них действительно удобнее, нет ощущения, что юбка задирается выше ушей.

— А всё же, мама, почему ты согласилась? — спрашиваю, намазывая масло на кусочек чёрного хлеба.

— А потому, дочка, что это нужно тебе, — вздыхает она. — Кино сделает тебя сильнее, а кусочек славы подарит уверенность в себе.

— Не помешает ли это мне доктором стать? — интересуюсь я озабоченно.

— В чём-то даже поможет, — улыбается мама. — Ты поймёшь почему. А пока отправляйся отдыхать, у тебя завтра длинный день, несмотря на то, что воскресенье.

Да, завтра воскресенье. Шила в мешке не утаишь, но пока получается скрывать тот факт, что я снимаюсь в кино. На следующей неделе военное дело, и вот там уже совершенно точно не получится — будут меня гонять товарищи сержанты, пока не взопрею, Маша со свойственной ей ехидцей уже предупредила. Так что на следующей неделе все и узнают. А пока что мне нужно отдыхать. Завтра будет и бег промеж взрывов, хотя я даже не представляю, как это получится сделать… Но командиры говорят, что сюрприз будет, вот и буду бегать, куда деваться?

Отправляясь спать, я совсем не думаю о съёмках, потому что уроки надо будет успеть приготовить. Правда, они сделаны. Маша — настоящий командир, так что приготовлены уже уроки, но нужно же повторить ещё, а потом Кате рассказать, хотя она, по-моему, и так догадалась. На самом деле, можно было бы её вместо меня, но она никогда не согласится, потому что её папа против всякого кино. Смотреть — да, а «кривляться», как он говорит, — нет.

Звонит будильник, а меня ждёт форма. Пока с петлицами, у нас конец сорок второго, кажется, по сценарию — штаны обычные, штаны ватные, в которых жарко будет, но так надо. Гимнастёрка, полушубок и санитарная сумка. Она выглядит военной — из прошедшей войны, в смысле, не знаю, откуда командиры её достали, но всю комплекцию я тщательно проверила. Растолкла таблетки в порошки и надписала, и сами порошки, конечно. Ещё там же есть соль бензилпенициллина, которой в годы войны точно не было, но сейчас стоит иметь, просто на всякий случай. А в остальном сумка упакована по стандарту войны, мама проверила.

Одевшись, выхожу к завтраку, встречая мамину улыбку. Она действительно рада за меня, я вижу. Наверное, поэтому моё настроение стремительно вверх ползёт и грустить я перестаю. После завтрака я уже улыбчивая, припоминаю, о чём думала, когда проснулась.

— Мама, я убегаю, — сообщаю ей, обняв на прощание. — Пожалуйста, посмотри мне книги по ранениям и контузиям, если есть. Надо же мне знать, как правильно помощь оказывали.

— Приготовлю, дочка, беги скорей, — улыбается она, потому что с улицы уже и гудок нетерпеливый доносится.

Поцеловав её, быстро сбегаю по лестнице, по-моему, ошарашив Марину Витольдовну, она наша соседка сверху. Да и то — больше десяти лет, как война закончилась, а тут мимо проскакивает соседка в форме, ещё до погон которая была, да быстро так! Я же запрыгиваю в поджидающий уже меня автомобиль. В нём обнаруживаются и командиры, с которыми я радостно здороваюсь.

— На полигоне товарищей офицеров спросим в отношении званий, — озабоченно, как мне кажется, произносит Маша. — Кажется мне, что мы неправы.

— Да, — вздыхает Алексей. — И насчет введения погон надо уточнить. Потому что приказ приказом, а Ленинград— город-фронт, и кто знает, как тогда было.

Вот об этом я не подумала, кстати. На фотокарточке, где папа в том январе улыбается, он с петлицами, так что вполне возможно, новую форму до лета и не успели совсем, а я уже разбежалась. Но тем и лучше — с петлицами я милицию не заинтересую, как мне объяснили, заодно и научусь носить штаны эти… Не самые они удобные и всю красоту, по-моему, портят.

— Значит, я правильно одета, — улыбаюсь в ответ. — Соседку вот шокировала…

— Это бывает, — хмыкает Маша, о чём-то задумавшись. — Сейчас товарищей офицеров спросим, приведём форму в порядок и будем учиться. Кстати, у тебя со школой нормально?

— Нормально, — уверенно киваю я. — Пока ещё никто не знает.

Ребята весело смеются, вполне оценив юмор ситуации. Да, как только узнают, варианты могут возникнуть разные. Надеюсь, что зависти не будет, в нашем классе точно, а вот в других… Впрочем, мне всё равно только до конца года, три месяца, а там экзамены и училище, так что, думаю, не стоит опасаться ничего. Но учителя, конечно, требовательнее станут…

— Выгружаемся, — сообщает мне Маша, едва автомобиль останавливается. — И строимся.

— Есть, — говорю я, вылезая наружу. Правда, построится мне не удаётся — с машиной офицер обнаруживается, капитан, поэтому я «смирно» становлюсь, конечно.

— Так… ефрейтор, — задумчиво произносит он. — Она у тебя кто?

— Санинструктор батареи, пап, — спокойно отвечает ему Маша, успокаивая меня этим.

— Тогда младшим сержантом должна быть, а ты с Алёшей уже старшими, — назидательным тоном заявляет её папа. — Слепоглухонемых в штабе ПВО точно не было.

Некоторое время мы все заняты — приводим в порядок форму, а товарищ капитан объясняет мне, что звание у меня на фронте сержантское, потому что санинструкторы часто были вполне обученными медицинскими сёстрами, и, учитывая года, я уже не могу быть ефрейтором, даже несмотря на возраст. Задача в таком случае была бы просто не сознаваться в отношении возраста.

— А как бы отреагировали на взявшегося из воздуха санинструктора? — не понимаю я, потому что только так же можно не сознаваться.

— Ну, например, из другого санбата, — пожимает он плечами. — Помню, рассказывали, что на Волховском, бывало, и целые санбаты со всеми документами уничтоженными оказывались. Так что это не новость.

— Я-ясно, — тяну я, закончив с формой. Теперь я младший сержант и хочу видеть выражение лица товарища старшины в школе.

— А раз ясно — становись! — коротко приказывает Алексей, который мой комиссар уже.

Это в школе мы учащиеся, а вот здесь и на съёмочной площадке — батарея. Образцовая, между прочим. Правда, кажется мне, что мы теперь навсегда образцовая батарея, как бы смешно это ни звучало.

***

Взрывы то ближе, то дальше, земля временами вылетает прямо из-под ног, и я падаю на грязный снег. Надо ползти, хоть и страшно очень. Слышу стрельбу совсем рядом, совершенно пугаясь и вжимаясь в землю, но ползу, ползу изо всех сил. И хоть знаю я — это учение всё, тренировка, но страшно мне всё равно. На экране война не такая страшная, а реальная, наверное, во много раз ужаснее была.

И вот я доползаю до траншеи, расслабленно ссыпаясь в неё. С шелестом взлетает ракета, а я просто прихожу в себя, хотя нужно идти получать замечания. Но вот идти как раз сил нет. В траншею спрыгивает Маша, молча обняв меня, отчего сразу становится спокойнее на душе.

— Испугалась? — с понимающими интонациями спрашивает она.

— Испугалась, — вздыхаю я, потому что так оно и есть. — Хоть знаю, что тренировка всё, но…

— Да, — кивает она, протянув кусочек хлеба. — Возьми хлебушка, легче станет.

И действительно, от вкуса хлеба становится спокойнее. Кажется, я начинаю понимать, отчего мама, да и командиры, называют чёрный хлеб «ленинградским». Он действительно наш. Но вставать надо, потому что у ребят батарейная тренировка, а мне нужно уметь выдернуть наводчиков с их мест. Не то, чтобы в сценарии такое было, но это просто надо уметь, вот и пойду сейчас учиться со всеми.

— Так, товарищи, — это режиссёр выступает. Я вижу его, выбравшись из траншеи. Маша коротко командует, и перед ним строй выстраивается. Ну и я тоже, конечно. — Сегодня у нас десятое февраля. Завтра снимаем сцены сорок второго года, а вот затем нужен нам сорок третий. При этом всем быть в погонах.

— Вы всерьёз считаете, что нашим героям под бомбами и обстрелами больше заняться нечем было? — с иронией спрашивает его товарищ Степанов, наш комиссар.

— Я помню, что форму меняли как придётся, — вздыхает товарищ режиссёр. — Но тут политический момент, поэтому будем снимать так.

— Он прав, Алёша, — товарищ капитан вступает в разговор, тот, который Машин папа. — Приказ есть с января, ну а то, что в голодном городе были занятия поинтереснее, чем погоны менять, это оставим. Тут действительно политический момент.

Всё, что я понимаю: сейчас мы тренируемся, затем у нас эпизоды в петлицах, а потом будут в погонах, как раз незадолго до маминого дня рождения. Тут меня просто проинформировали, так что от меня никаких действий не требуется. Вопрос только, где именно будет съёмка, но это я точно потом выясню, а сейчас у нас тренировка и некоторые съёмки — ребята действительно стреляют. По «конусу». Это значит, что самолёт тянет аэростат в виде конуса или даже самолёта, а ребята на полном серьёзе его стараются сбить. Я и не знала, что кино — это так серьёзно.

Оказывается, что во время стрельбы ещё и снимать будут, поэтому следующие три часа у нас всех полны работой, а затем нас кормят и развозят по домам. Мне сегодня ещё нужно литературу прочитать и маму порасспрашивать. Есть у меня ощущение, что это очень нужно будет. Правильное чувство, на самом деле, потому что я же не только для съёмок — мне для работы будущей точно понадобится.

— Все отлично сегодня поработали, — хвалит нас всех Маша. — Со званиями мы определились, теперь ещё нужно хорошо подумать, что мы упустили.

— Товарищ командир, — ещё не выйдя из «образа», как это состояние актёры называют, обращаюсь я к ней. — А мы, выходит, постоянно на батарее сидим, как прибитые?

— Что ты имеешь в виду? — интересуется она.

— Воду принести, ведро помойное вынести, — начинаю я объяснять, потому что непонятно же, как дело обстояло. — Школа у нас напротив, больница тоже рядом, но патрули же, а мы в форме, да ещё и дети…

— То есть нужны документы, хоть как-то похожие на настоящие, и эпизод их проверки, — понимает она, — чтобы показать, почему шпионов и бандитов не было. Молодец, Дашка! Очень правильное предложение!

— А какие тогда могли быть документы? Если удостоверения, — я припоминаю услышанное, — тогда можно спросить зенитчиков, может быть, у них старые бланки остались и…

Я вижу, командиры наши задумались. А ведь мне просто мамины рассказы вспомнились о том, что патрули были, и много, особенно после прорыва блокады, потому что кто-то даже возвращался в город, привозя с собой и болезни, которых в Ленинграде не было. Скорая помощь тогда начала получать больше горючего и могла уже ездить на вызовы, а не только пешком ходить с саночками.

Автобус киностудии останавливается, мы прощаемся. Возле школы он останавливается, и я сразу же вижу Катю. Она стоит рядом со школой, поглядывая в сторону моего дома, поэтому на автобус не реагирует, а на выскочившую оттуда меня и совсем не успевает. Зато я налетаю на неё, принявшись обнимать. Рада я очень её видеть, и она вмиг улыбаться принимается.

— И когда ты хотела мне сказать? — интересуется Катя, а автобус уезжает в это время.

— За-а-автра, — признаюсь я, хихикнув. — Но ты уже всё узнала, поэтому идём ко мне в гости.

— Правильно, — кивает моя лучшая подруга.

И вот тут заметно, что занятия не прошли даром: подходя к дому, я, не задумываясь, приветствую милиционера, что Катю удивляет, а вот его как раз нет. Шедший куда-то милиционер всё отлично понимает, ведь фильм он тоже смотрел, а увидев меня с петлицами… В общем, не сюрприз для него получается. Катя же торопится за мной в стремлении забросать меня вопросами, ведь ей всё интересно, особенно как так вышло.