Спасти папу

Дома нас встречает мама и чай с бубликами. Я же скороговоркой рассказываю ей, что сейчас мы пока ещё с петлицами, а вот через неделю уже эпизоды с погонами сниматься будут, поэтому мне надо будет придумать, как показать вручную второпях пришитые погоны. Катька слушает, глядя на меня большими круглыми глазами, хотя форма на мне её не смущает уже.

— Дочь, ты ж ефрейтором уходила, откуда звание? — интересуется мама.

— Товарищ капитан сказал, — объясняю я ей, — что в сорок третьем санинструктор ефрейтором быть не мог.

— Правильно в общем, — задумчиво кивает она. — Идите чай пить, если не голодные.

— Меня на полигоне покормили, — отвечаю ей, — а Катю стоит. Пока будет есть, послушает мой рассказ и не будет сердиться.

Я шучу, и мама, и подруга мои отлично понимают, что я именно шучу, но Катька сразу же делает строгое лицо, как будто сердится. Мама смеётся весело, уходя на кухню.В то, что после полигона я сыта, она верит.

Там могут убить

О типах ранений, контузий и травм я читаю каждую свободную минуту. Это опыт прошедшей войны, очень важный, именно поэтому я и стараюсь запомнить как можно лучше, потому что в фильме мои действия и объяснения уверенными должны быть. Зачем это необходимо, я не понимаю, потому что на съёмках ничего такого вроде бы не требуется.

— Военное дело сегодня, — напоминает мне Катя. — Буквально сейчас.

Я тяжело вздыхаю и иду переодеваться. Так как занимаемся мы в зале, то форма у меня полевая летняя — петлицы, но штаны, ведь юбка положена в повседневной, а где на фронте носили повседневную форму младшие сержанты медицинской службы, я себе даже не представляю. Так что пока мне нужно школьную форму аккуратно сложить и не помять, да ещё влезть в свою полевую. Ну и сумку перевесить, конечно. Мало ли когда понадобится, вот как на физической культуре совсем недавно.

Переодевшись, отдаю школьную форму Кате, уже меня такой видевшей, и тяжело вздыхаю. Она с пониманием кивает, потому что в нашей школе да в такой форме на военном деле… Учитывая, что медицинская часть у меня сдана, то сейчас будет или шагистика, или чего интереснее, типа, доползи до колышка. Я просто представляю себе, что это не игра, а так как меня уже по уставу погоняли, то, пожалуй, готова. Мне нечего стесняться, ведь я санинструктор, всегда готовая прийти на помощь.

И вот с таким настроением я делаю шаг из туалета, где занималась переодеванием, в раздевалке просто не хотелось. Слышу звонок и ускоряю шаг, пытаясь вспомнить, куда мне нужно. До сих пор мы в кабинете занимались, девичьем, а вот где у мальчишек «военное дело», я и не представляю. Но тут я вижу Машу Антонову, сделавшую вполне понятный мне жест.

— Товарищ старший сержант! — начинаю я доклад, приблизившись строевым шагом. — Младший сержант Савельева для занятий явилась.

— Вольно, — кивает она, — пойдём, будем наводить удивление на боевых товарищей.

— И на товарища старшину, — смеюсь я в ответ. — Но у нас же классы разные?

— Двадцать третьего парад, — коротко объясняет она, и тут я задумываюсь.

Парады были прежде только в мужских школах, но с сентября прошлого года школы объединили, и мы снова все вместе. Это может значить, что девочек к параду тоже привлекут… Или, по крайней мере, нас. Впрочем, теперь понятно, чем мы сегодня будем заниматься. Тут вопросов быть не может, потому что к параду надо долго готовиться.

— Так, — увидев нас, вздыхает товарищ старшина. — Полку сержантов прибыло. А давайте посмотрим… Младший сержант, постройте ваш класс.

Вот тут может быть серьёзная проблема — командовать я не умею. Зато я видела, как это делала Маша, слышала её объяснения. У меня есть приказ: построить молодое пополнение, скажем, санбата, в котором выбило всех, — я читала, так бывало. Нет ни знаний, ни умения, но им идти в бой. Буквально завтра идти, и я должна сделать всё возможное, чтобы они выжили. Вот так я себя настраиваю, хоть и сама не видела, что такое бой.

— Седьмой, становись! — громко, как могу уверенно, копируя Машу, командую я, не позволяя себе думать, что не получится.

— Ясно, — кивает товарищ старшина. — Старший сержант Антонова, берите младшего товарища, и гонять так, чтобы треугольникам соответствовала.

— Есть! — отвечает ему Маша. — Младший сержант Савельева, ко мне!

И вот теперь она мне разницу показывает, причём мне очень заметна эта разница, которая только талантом не объясняется. Мне так кажется, по крайней мере. Поэтому я учусь ходить строем и отдавать команды. Через полчаса на меня наши мальчишки уже с жалостью смотрят — их так не гоняют. А тут на меня с двух сторон командиры наседают, отчего под конец урока уже хочется расплакаться и забыть навсегда про всё кино.

— Очень большая ты молодец, — улыбается Маша, разрешив мне расслабиться и присесть на скамейку. — И терпения достаточно.

— И не расплакалась, — замечает Алексей. — Хотя явно хотела.

— Да, сильная у нас санинструктор, значит, всё получится, — кивает командир.

— Спасибо, — только и хватает моих сил поблагодарить.

Для нашего класса, конечно, большое удивление тот факт, что я в кино снимаюсь, но вот ожидаемой зависти нет. Ребята девчатам рассказывают, как меня гоняли командиры, поэтому реакция больше сочувствие напоминает. Это меня очень даже радует, потому что и так тяжело очень оказывается сниматься, а если ещё и завидовать начнут, то совсем грустно будет.

— А сейчас нам товарищ Савельева расскажет, почему подвиг «Молодой гвардии» может считаться равным подвигу бойцов Красной Армии на фронте? — обращается ко мне наша учительница, выдёргивая из размышлений.

И я поднимаюсь, чтобы спокойно и уверенно рассказывать о подвиге юных подпольщиков. И несмотря на то, что таких отрядов было немало, товарищ Фадеев написал только о них. И об этом я тоже скажу: вся страна, и взрослые, и дети, встали на борьбу с проклятыми фашистами, с теми, кто желал, чтобы нас просто не было. Никого на свете не было, поэтому никто не мог сидеть сложа руки. И вот когда я от подвига молодогвардейцев перехожу к другим, я понимаю, что имела в виду в своей недавней речи старший сержант Антонова.

— Да, Дарья, влияние наших сержантов заметно, — останавливает меня учительница, улыбнувшись. — Очень чётко, но при этом эмоционально. Садись, пожалуйста.

Несмотря на мои опасения, учителя не начинают ко мне строже относиться, правда, тот факт, что учиться надо отлично, никаких сомнений у меня не вызывает. У меня впереди медицинский техникум и служба, к которой я шла с детства. А на съёмочной площадке я могу хоть на чуть прикоснуться к папе. И хоть он далеко от Ленинграда, на Волховском фронте, но мне кажется, что я прикасаюсь к нему, живому.

Я знаю, если бы в похоронке не было написано «погиб», мама искала бы папу, хотя она и так искала его. Но ничего не вышло, а я… Я надеюсь на то, что если меня увидит вся страна, получится найти хотя бы тех, кто видел, как он погиб. Потому что, читая всё больше литературы, я начинаю в этом сомневаться. При контузиях амнезия возможна, но… Мама действительно искала… И архив подтвердил, что он погиб, и…

Всё чаще я возвращаюсь мыслями к папе, на съёмках думая о нём. Как будто возможно шагнуть в далёкий год или хотя бы сейчас проследить его путь. Как будто я могу что-то сделать, чего не смогла мама…

***

Она смотрит мне прямо в глаза. Машина мама, отчего-то пришедшая сегодня на съёмочную площадку, очень внимательно мне в глаза смотрит, и мне как-то не по себе от её взгляда становится. Мы сидим в небольшой комнате, а она только вздыхает. Только что закончились съёмки эпизода, в котором у меня роли не было, но я на площадке просто думала о том, что где-то рядом папа, в том году, о котором снимали сейчас.

— Ты понимаешь, что там могут убить? — вдруг спрашивает меня она. — Ты можешь не суметь достичь того, чего желаешь.

— На фронте всех убить могли, — не понимая сути вопроса,я тем не менее отвечаю по ходу съёмок.

— Героические дети, — вздыхает Машина мама. — Если тебе, скажем, приснится фронт, и ты будешь на нём, как здесь, в фильме, что скажешь тогда?

— Ну вот если приснится, тогда я папу спасу! — твёрдо отвечаю ей. — Потому что он должен жить, а я… Если он будет жить, тогда всё иначе случится!

— Ну, положим, не случится, — она качает головой, как будто знает что-то, но потом кивает. — Хорошо.

Отчего и зачем она решила со мной поговорить, я так и не поняла. Завтра у нас съёмки на полигоне, но не на обычном, а пехотном, потому что наш не позволяет делать панорамных съёмок. Панорама нужна будет, чтобы показать сверху и сбоку и чтобы не мешал город, потому что это часть комбинированных съёмок. Режиссёр долго объяснял, но я сегодня плохо понимаю почему-то.

— Батарея, айда уроки готовить! — зовёт нас Маша, пока меняют декорации.

Это очень хорошая мысль. Мы, в принципе, всё вместе стараемся делать, ведь наша образцовая в фильме батарея стала и в жизни такой. Отличники мы все, что очень хорошо, потому что московские товарищи на это внимание обращают. Маша действительно настоящий командир, опытный, и тут дело не только в её таланте. И она, и Алексей будто знают и умеют намного больше нас. Есть ощущение такое, как будто они временами много старше нас.

Мы в студии вместе готовим уроки, при этом, если что-то непонятно, разбираемся тоже все вместе, библиотека на «Ленфильме» огромная просто, что очень даже помогает. А я всё думаю о странном разговоре, поэтому немного рассеяна. Заканчивается съёмочный день, мы разъезжаемся по домам. А я представляю себе, что оказалась в сорок четвёртом, чтобы спасти папу. Машина мама права: там могут убить, даже очень могут, и тогда я не смогу выполнить свою задачу. Значит, надо действовать так, чтобы не убили?

Любому понятно, что подобное, конечно, невозможно. Совершенно любому, и много думать о том не следует, но всё-таки моя мечта о папе такая… Самая-самая, можно сказать. Ведь появись он сейчас, мама такой счастливой была бы. Сидя в трамвае, я мечтаю о несбыточном. Мне не так страшно было бы оказаться в далёком году, наверное. Но всё же пора брать себя в руки и не мечтать уже о папе. Остался он в сорок четвёртом, вот что…

Домой я уже поздно вечером приезжаю, но мама будет только утром, у неё суточное дежурство, так что я сама готовлю ужин и усаживаюсь с книжкой за столом. Я сегодня читаю мемуары одной фронтовой медсестры о том, как было сложно с контуженными и намного легче с ранеными. Я и не подозревала, что разница настолько огромная была. Контуженные дёргались. бывало, и подвергали опасности санинструктора.

Очень много информации в этих воспоминаниях, хотя медсестра не под Ленинградом воевала, а под Сталинградом, но всё равно мне интересно читать, потому что она написала их как повесть, ничуть не стесняясь естественных вещей, о которых я и не подумала. Хотя о помойном ведре вспомнила, ведь в туалет на батарее куда-то ходили?

Вздохнув, решаю отправляться спать. Завтра у нас девятнадцатое число, а двадцатого уже и мамин день рождения. Надо придумать ей подарок, да и сделать своими руками. Хотя для неё лучшим подарком будет совершенно невозможный, о котором и думать не следует. Вот несмотря на то, что на фронте было очень страшно, ради того, чтобы жил папа и почаще улыбалась мама, я очень на многое пойду. Прилетел бы волшебник какой и предложил, я бы тогда…

Сигнал будильника вырывает меня из сна, в котором было много перевязок и экзамены даже, только не школьные, а какие-то другие. Как будто я курсы какие закончила или что-то в этом роде. Сумбурный такой сон, невозможный просто. Решив не раздумывать слишком долго, после гимнастики и душа одеваюсь, отметив только, что мама ещё не приехала. Оставляю для неё завтрак и записку, а сама отправляюсь в школу. Нас сегодня на полигон везут, так что дома я буду очень даже поздно.

— Привет, Кать! — радостно здороваюсь я с подругой. — Готова?

— Я-то готова, — хихикает она. — А вот ты нет.

— Чего это я не готова? — удивляюсь в ответ, но она просто молча показывает мне на большой чёрный автомобиль киностудии. На нём написано, поэтому она и узнаёт. — Хочешь сказать, что прямо с уроков заберут? — удивляюсь я, потому что речи о том не было.

— Увидим, — смеётся Катя, направляя меня к школьным дверям. — Пошли.

Далеко, впрочем, уйти не удаётся. Стоит мне войти в холл школы, направляясь к гардеробу, как взгляд мой цепляется за командиров. Маша и Алексей в зимней своей форме стоят прямо у лестницы, спокойно разговаривая с директором, по-моему. И вот тут командир видит меня.

— Младший сержант Савельева! — её голос перекрывает обычный школьный шум. — Бегом переодеваться в сорок третий и сюда.

— А уроки? — не понимаю я.

— Вы освобождены сегодня, — вздыхает директор нашей школы, чьё имя-отчество я за полгода так и не запомнила. — «Ленфильм» очень просил.

— Ясно, — киваю я, бегом отправляясь на выход под хихиканье всё ещё раньше понявшей Катюши.

Переодеваюсь я молниеносно, успев сменить гимнастёрку. Почему меня послали именно домой, я понимаю: по снегу буду ползать, поэтому стоит одеться по военной моде тех времён. То есть кальсоны, ватные штаны, гимнастёрка и полушубок с погонами, а не с петлицами. Кальсоны очень правильно придуманы, иначе ватные штаны всё на свете натрут, и я ходить не смогу.

Одевшись, выскакиваю наружу, ещё раз очень сильно удивив соседку, да и милиционера. Но остановить он меня не успевает — я быстро ныряю в автомобиль киностудии, где уже и командиры сидят. Сейчас будут мне объяснять, что нам сегодня предстоит, хотя я и так сказать могу — ползать мне сегодня, ползать и ползать… Буду показывать, как можно помощь оказывать в условиях артобстрела.

— Держи, — протягивает мне какие-то бумаги Алексей. — Будем пробовать сегодня один эпизод, товарищи посмотрят, насколько он будет смотреться.

— Ясно, — киваю я, рассматривая документ, выглядящий настоящим. — Решили сделать сцену с патрулём? — понимаю я.

На самом деле, изменение сценария во время съёмок случается, я спрашивала, но редко, а у нас…

Волховский

Поле, кусты и падающий впереди силуэт. Я выпрыгиваю из траншеи, метнувшись в ту сторону, но вставшие стеной взрывы заставляют вжаться в землю. Откуда-то доносится стрельба, приглушённые крики, но я всё ползу туда, где увидела упавшего человека. Почему нет команды остановить съёмку? Обычно же всегда… Строчка пробегает по грязному снегу, заставляя оторопело замереть. Боевыми стреляют? Или это просто…

Что это «просто» может быть, я додумать не успеваю, проползая ещё, пока не натыкаюсь на лежащего солдата. Вот только это не фильм. Он действительно ранен — видна кровь, и поэтому рука моя ныряет в медицинскую сумку, чтобы перевязать. Что и как в ней расположено, я знаю, ведь пользовалась мамиными знаниями, укладывая медикаменты.

— Потерпи, солдатик, — приговариваю я, оголив ему живот и обнаруживая, в чём дело.

— Сестрёнка… — хрипит он.

Понятное дело, хрипит, больно ему. Перевязав, как на картинке показано было, ухватываю за полушубок и тащу, тащу, тащу… Мне уже понятно, что вокруг совсем не полигон — взрывы, свист пуль, но я не даю себе заплакать, хоть и очень хочется. Кажется, моё желание оказаться на фронте, чтобы папу спасти, стало правдой. Тогда надо выяснить, где я нахожусь и число сегодняшнее, а пока тащить. Кажется, от шока все мои эмоции застыли, будто атрофировались. Есть ещё надежда на то, что позади меня камера и командиры, но…

— Вьюнов! — доносится до меня команда. — Помоги сестрёнке!

— Есть, — слышится совсем близко, и рядом оказываются крепкие руки, а в следующее мгновение, кажется, совсем без перехода, я ссыпаюсь в траншею.

— Испугалась? — слышу чей-то голос, а сама ничего не могу сказать.

Вокруг совершенно точно не пятьдесят седьмой год — бойцы кто при погонах, кто с петлицами. Моего раненого уносят куда-то, звучат команды, а я всё пытаюсь в себя прийти. Хоть и мечтала я о подобном, но сейчас чувствую себя совершенно растерявшейся. А вокруг бой идёт на спад, и какой-то солдат рядом суёт в руку кусочек хлеба, за что я его благодарю.

— Представьтесь! — прямо рядом возникает ещё кто-то, и какая-то внутренняя сила вздёргивает меня на ноги.

— Младший сержант медицинской службы Савельева, товарищ… — тут глаза находят его петлицы, — лейтенант!

— Из какого санбата? Я вас раньше не видел, — строго говорит этот самый лейтенант.

— Из… из… из… — я пытаюсь вспомнить хоть один, но тут меня как волной накрывает понимание, и по лицу текут слёзы. Я чувствую их, но как ни стараюсь, не могу плач остановить. Меня солдат обнимает в этот момент.

— Она Петрова вытащила под обстрелом, — мягко говорит обнявший меня солдат. — Испугалась, да ещё, видать, нет больше её санбата. А у нас всех повыбило…

— Юная какая, совсем ребёнок, — вздыхает кто-то, кого я не вижу,и лейтенант тут будто извиняться начинает.

— Да я что… Я же не со зла, — намного мягче произносит он. — У нас нет никого, а если проверка?

— У тебя документы есть, сестрёнка? — негромко и как-то очень ласково говорит тот, кто обнимает меня. Он выглядит пожилым, седым даже, но ведёт себя очень по-доброму, и я, кивнув, лезу в карман гимнастёрки за бумагами, протянув их все скопом лейтенанту.

— Савельева… Ого! — чему-то удивляется товарищ лейтенант, а затем всё ясно становится. — С пополнением она пришла, а тут у неё санбат полностью, но всё равно кинулась…

— Значит, лет шестнадцать ей, а в документах наверняка восемнадцать, — слышу я ещё один голос, и перед нами офицер при погонах предстаёт.

— Товарищ капитан! — принимается докладывать лейтенант, но офицер его останавливает.

— Савельева за мной, остальные отдыхать, — коротко приказывает он. — Пойдём, дочка, документы правильно оформим.

От этого теплого «дочка» я, кажется, только сильнее плачу, но послушно иду, куда сказали. Судя по тому, что есть и погоны, и петлицы, то год сейчас сорок третий, и где-то до весны. Мне нужно дожить до января, найти и спасти папу. Любой ценой его спасти! Пусть даже… Даже если… Я всё равно его спасу! Потому что если он жив останется, то у мамы, может, много детей будет.

Так мы доходим до блиндажа. Товарищ капитан зовёт меня внутрь, а там кровать обнаруживается, рядом стол и лавки. Видно, что надолго устроились, а на стене карта. Вот по ней я сразу вижу, что фронт Волховский, но вот где именно мы, пока не понимаю. Надо будет спросить, потому что папу же найти хоть к сорок четвёртому надо.

— Присаживайся, — отложив автомат, садится за стол товарищ капитан, доставая откуда-то книгу большую. — Значит так, Савельева. Лет тебе максимум шестнадцать, как ты именно на наш фронт попала, мне в целом понятно. Но лучше бы на Ленинградский просилась.

Я молчу, а он записывает меня в большую тетрадь такую, затем уже начав что-то писать в тех бумагах, что я ему дала. Я же даже не читала, что там командиры понаписали, а стоило бы. При этом всё окружающее мне кажется сном. Ну не может же это быть на самом деле! Поэтому я себя так и чувствую.

— Сейчас с кем-то из бойцов сходишь в медсанбат, — продолжает мне объяснять товарищ капитан. — Они тебя к себе впишут как санинструктора нашей роты, получишь от них всё, я акт составил. И обратно, ясно?

— Ясно, — киваю я, пытаясь понять, что происходит.

— Всё… Тихонов! — вдруг кричит он так, что я едва со скамейки не падаю от неожиданности.

— Я! — появляется именно тот солдат, что меня обнимал. Только теперь я вижу, что он старшина, не разглядела сразу петлицы, и вскакиваю.

— Сестричку в санбат проводи, — просит его товарищ капитан. — Пригляди, чтобы не обидели. Скажешь, что санбат на её глазах, чтоб дали ей чего. Ну и пусть выдадут положенное.

— Есть! — отвечает старшина Тихонов, а потом улыбается мне ласково. — Пойдём, героическая девушка, пойдём.

Я понимаю: нужно брать себя в руки и правильно отвечать. Сон это или нет, но если заподозрят во мне кого не нужно, мне будет очень нехорошо. А заподозрить вполне могут, так что послушно иду за старшиной, которому командир роты, наверное, и выдал все бумаги. Ничего не понимаю, но всё ещё чувствую себя как будто во сне. А старшина ведёт меня по ходу сообщения, затем поворачивает куда-то, и ещё раз, затем только скомандовав осторожно подняться.

Санбат вроде бы за линией окопов должен быть, два километра, а то и больше, но дойти до него не проблема, наверное. Проблема понять, как я здесь оказалась, ведь кино же снимали!

***

Командиром медсанбата оказывается женщина маминого возраста в звании капитана. Глаза у неё болотного цвета, очень уставшие, а волос я не вижу — они под головной убор спрятаны. Она внимательно читает мои документы, слушая при этом старшину, и кивает. Ну и время от времени мне вопросы по медицине задаёт, на которые я, конечно же, отвечаю.

— Заметен опыт, — произносит она наконец, не отрываясь от бумаг. — Такого в учебнике не прочитаешь. Я бы тебя тут оставила, но в ротах действительно нет людей. Вот что, побудешь пока прикомандированной, — решает она. — А как только придёт пополнение, я тебя сюда заберу. Может, и выживешь.

Я понимаю, она считает, что возможностей пережить войну у меня немного, но не пугаюсь. Уже пришла в себя, по маминому примеру отодвинув все эмоции на потом. Потом поплачу, потому что сейчас просто некогда. Я получаю то, что мне нужно для нормальной жизни в окопах, затем меня опять отзывают на инструктаж, но там уже и девушка лет двадцати обнаруживается.

— Вот, Оля, — вздыхает командир. — Это у нас санинструктор четвёртой роты по имени Даша.

— Ребёнок же совсем, Варвара Степановна, — восклицает та, что Олей названа. — Как она-то?

— Уже вытаскивала, — произносит Варвара Степановна. — Так что справляется, да и одна она в роте осталась. Знания у неё есть, и не книжные, понимаешь?

— Это единственная уцелевшая от санбата? — понимает Ольга. — Тогда ясно, чего она такая потерянная. Будем вместе организовывать передовой пункт.

Что это такое, я знаю — передовой пункт приёма ранбольных — я доставляю туда раненых, там сортировка, и дальше отправляют в санбат, или не отправляют. Припомнив, что в книге написано было, начинаю на память рассказывать о том, как обеспечить его так, чтобы медсёстры и раненые выжили, потому что до санбата два километра по болотистой почве. Сейчас середина марта сорок третьего года, и мне очень нужно выжить, чтобы папу спасти.

Вернусь ли я обратно, не знаю, но главное, чтобы папа выжил, потому что иначе всё зря будет и мама совсем одна останется. Поэтому нужно стараться. А вот слушают меня очень внимательно, что и понятно, я же рассказываю то, что сейчас мало кому известно, ведь это суммарный опыт Великой Отечественной войны.

— Ого… — негромко Ольга произносит. — Звучит как руководство к действию. Услышала где?

— Мама рассказала, — не подумав, брякаю я, но тут же объясняю: — Она в ленинградской скорой помощи работает.

— Да, у ленинградцев вполне может быть такой опыт, — кивает командир. — Предлагает она правильные вещи, поэтому действуйте именно так.

— Есть! — отвечаем мы хором и уже готовы идти обратно.

— Вот и молодцы, — улыбается товарищ старшина. — Дядькой Василием можешь меня называть, дочка.

— Спасибо, — улыбаюсь я, старательно задавив желание расплакаться.

Если бы я родилась позже… Но моё детство прошло после войны. Я помню сорок седьмой, когда было тяжело и нормы хлеба снизились, я помню, как страна поднималась на ноги, как мой город отстраивался, и потому внутренне оказалась готовой к такому повороту. По крайней мере, мне так кажется. Ну а если не смогу вернуться и всё окажется не сном, тогда… тогда конечно… Зато мама будет улыбаться, потому что папа с ней. Ради папы я на всё согласна.

По дороге из нашего медсанбата вижу организацию эвакуации раненых, понимая, что с этим и мне иметь дело придётся. В одной книге я читала о челночной транспортировке, надо будет это предложить, когда бои чуть поутихнут. Насколько я помню, должны бы скоро. Снег уже потихоньку в грязь переходит, а это значит — скоро форму одежды менять надо будет.

— Я предлагаю передовой санитарный пункт устроить метров за сто до траншей, — обращаюсь я к Ольге. — Попросить сделать отнорок, чтобы и щель была на случай, если обстрел.

— И тогда будет не так опасно, — кивает она. — А ну как прорвутся?

— Не прорвутся, — совершенно уверенно качаю я головой. — Дядя Василий, как думаете, можно будет так сделать, чтобы ранбольным ничего не грозило?

— Хорошее дело, — кивает он, взглянув в ход сообщения. — Выясним планы командования и сделаем.

Тут он прав — если наступление, тогда будет непросто и в целом бессмысленно. Но если я правильно помню историю, следующее большое наступление будет не сейчас. Наверное, поэтому в целом стоит. Но свои знания выдавать нельзя, потому что шпионством пахнуть может, а в это время подозревали всех и во всём. Поэтому буду ждать решения старших товарищей.