Хроники несостоявшихся подвигов: Бюро Магических Ошибок

Профессор Элбин, нервно перебирая страницы своего полевого дневника, изливал поток сознания:

— …и судя по стратиграфии слоёв и фрагментам керамики с лунными серпами, это определённо поздне-имперский период, примерно за три века до Великого Раскола! Обелиск был вмурован в центральный алтарь, но не как объект поклонения, а скорее… как замок. Как пробка! И вокруг — ни одного магического артефакта в рабочем состоянии, только инертные обломки. Как будто всё волшебное было… высосано за долгие века!

Фанс, в бархатных перчатках, осторожно водил вокруг камня тонким кристаллическим жезлом. На его кончике вспыхивали и тут же гасли, будто задавленные, разноцветные искры.

— Пробка… — повторил он задумчиво. — В пробке есть смысл. Он запирает. Или поглощает то, что должно быть заперто. Но что? И главное — кто и зачем создал такой… антимагический суппозиторий?

— Суппо… что? — переспросил сэр Октахад, чьи доспехи в этой странной атмосфере почти не скрипели, что, казалось, даже смущало его самого. Он неловко перебирал щупальцами по корешкам фолиантов на полке. — Это как-то связано с супами? В моих странствиях я пробовал орочий суп из ферментированных кореньев, который тоже мог лишить чувств, но это, кажется, не то…

— Не то, — сухо отрезал Фанс, не отрывая взгляда от жезла. — Думайте, сэр рыцарь. Вы бороздили полмира. Никогда не встречали подобной… тишины? Не места, где нет магии, а места, где она умирает?

Сэр Октахад замер, его щупальца задумчиво обвили древний глобус в углу.

— Тишина… — пробормотал он. — Была тишина. Неприятная. В Склепах Зловещего Шёпота, на самой границе орочьих степей. Разрушенный храм, столь же старый, наверное. Ни птиц, ни насекомых. Даже ветер там затихал, будто боялся зашелестеть. Мои доспехи… — он постучал щупальцем по своему нагруднику, — …почти не звенели. Я думал, это от сырости. Но мои спутники-маги жаловались на головную боль и говорили, что их амулеты «спят».

Фанс и Элбин повернулись к нему с одинаковым выражением лица — смесью нетерпения и внезапной надежды.

— Описание храма? Символика? — выдохнул профессор.

— Камни… тёмные. Резьба стёрлась. Но помню огромную… чашу? Или воронку? Высеченную на полу. И всё было покрыто солевой коркой, будто море когда-то лизало эти камни, а потом отступило.

— Чаша… — Фанс отложил жезл и схватил с полки тяжёлый том в коже морского змея. — «Геомантические аномалии побережья Аргоста». Элбин, ваш обелиск найден в холмах в глуби материка. Сэр Октахад видел нечто подобное на границе со степями. Если это части одного целого… системы… то геометрически…

Он начал быстро чертить на пергаменте линии, соединяя точки. Элбин, забыв о нервозности, впился в карту, его мозг работал с скоростью, достойной его Академии.

— Третий пункт! Должен быть третий пункт для устойчивой триангуляции! Если это сеть подавления, она не могла состоять из двух узлов!

Их взгляды метались по полкам. «Храмы Забытого Прилива»… «Культы Древнего Молчания»… «Архитектура Допотопного Аргоста»…

— Вот! — Элбин вытащил тонкую, истёртую книжицу с водорослями на обложке. «Путевые заметки паломника к Берегу Безмолвия». Он лихорадочно листал страницы. «…и у подножия утёса, где кричат лишь чайки, стоит Храм Угасшего Эха. Говорят, внутри нет ни звука, и свечи горят не светом, а тьмою…»

— Берег Безмолвия, — Фанс ткнул пальцем в карту. — Южное побережье. Ровно там, где должен быть третий угол. Храм Угасшего Эха.

Они замерли в тишине, нарушаемой лишь тихим шипением серебряного изоляционного круга. Три точки. Обелиск в центре одного храма. Разрушенный храм на границе степей. И храм на южном побережье.

— Это не три отдельных артефакта, — тихо произнёс Фанс. — Это три части одной машины. Огромной, древней, тихой машины. И эта, — он указал на чёрный камень, — ключ, или топливо, или… сигнал бедствия.

— Но какая цель? — прошептал Элбин. — Что можно сделать с сетью, которая пожирает магию?

Сэр Октахад мрачно поскрипел.

— Можно сделать место, где магия бессильна. Где не сработает ни одно заклинание, ни один оберег. Идеальное место для тюрьмы. Или… для убийства чего-то, что не может умереть иначе.

В кабинете стало очень холодно. Холоднее, чем от одного лишь обелиска.

***

Дождь к вечеру стих, оставив после себя тяжёлые, свинцовые тучи и насыщенный запах влажной земли и древесины. Морвен вошла в дом через заднюю дверь, оставляя за собой грязные следы. Она была мокрая до нитки, волосы слиплись, а на лице застыло выражение усталой решимости.

Она направилась прямо к большой печи на кухне, где ещё тлели угли от дневной стряпни Боррина. Прислонившись спиной к теплому камню, она закрыла глаза, позволяя дрожи медленно покидать тело.

— Морвен? — тихий голос заставил её вздрогнуть.

Томлин стоял в дверном проёме, заламывая руки. В его глазах читалась та самая мучительная неловкость, которая преследовала его весь день.

— Ты… промокла. Я мог бы принести тебе сухое полотенце. Или… горячий чай.

— Спасибо, — ответила она, не открывая глаз. Голос её был ровным, беззвучным, как поверхность глубокого колодца. — Я обойдусь. Печь справится.

— Слушай, насчёт сегодня… — он сделал шаг вперёд, но запнулся, видя, как она почти незаметно напрягается. — Мне кажется, ты… что-то не так. Если я что-то сделал…

— Ты ничего не сделал, Томлин, — она перебила его, наконец открыв глаза. Взгляд её был прямым и пустым. — Ты был самим собой. Добрым, гостеприимным, увлечённым. Всё как всегда. Ничего нового.

Это прозвучало как приговор. И как оправдание одновременно. Томлин почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он готов был к упрёкам, к гневу, даже к слезам. Но не к этой ледяной, вежливой констатации фактов.

— Но… тебе от этого не легче, — пробормотал он. — Я же вижу.

— А должно быть легче? — она слегка склонила голову. — У тебя есть Бюро, клиенты, новый друг на кухне, интересная гостья… Всё идёт своим чередом. Какие могут быть проблемы?

Он хотел возразить, сказать, что единственная проблема — это её отдаление, что без её сарказма и её холодного, цепкого ума всё это «своего чередом» теряло смысл. Но слова застряли в горле комом неуверенности. Может, она права? Может, он действительно так погряз в этой «новой нормальности», что перестал видеть самое важное?

Их тягостное молчание было спасено — или нарушено — тяжёлыми шагами на лестнице.

В кухню, как буря, ворвался Фанс. За ним, семеня, следовал бледный профессор Элбин, а сзади, с достоинством, несмотря на спешку, плыл сэр Октахад. Лицо мага было напряжено, в глазах горел тот самый холодный огонь, который предвещал не чаепитие, а военный совет.

— Прерву вашу… беседу, — бросил он, взглядом окидывая их обоих и мгновенно считывая атмосферу. — Собрать всех. Сейчас. Боррина, Ардема, этого ящера… и вашу воздушную принцессу, если она не улетела окончательно. Дело не терпит отлагательств.

Тон не допускал возражений. Морвен, будто даже с облегчением, оттолкнулась от печи. Томлин кивнул и бросился будить Ардема и искать Аэриэль. Через несколько минут кухня, ещё пахнущая хлебом и дождём, превратилась в штаб.

Ардем, сонный и недовольный, улёгся у печи, прикрыв ящера хвостом. Боррин, вытирая руки об фартук, встал у стола, испытующе глядя на Фанса. Аэриэль материализовалась у самого потолка, её форма колыхалась, как полог из тумана. Морвен заняла позицию у окна, скрестив руки, — наблюдатель, а не участник.

Фанс положил на стол развёрнутую карту, утяжелив её углами чернильницы и чашкой.

— Кратко, — начал он, — то, что принёс профессор, — не просто артефакт. Это ключевой компонент древней системы. Системы подавления магии. Таких «храмов тишины», как мы выяснили, три. Один — в Угрюмых Холмах, где нашли обелиск. Второй — на границе орочьих степей. Третий — на южном побережье, у Берега Безмолвия.

— И что? — фыркнул Ардем. — Люди всегда что-то строили. Чаще — глупости.

— Эта «глупость», — парировал Фанс, — способна создать зону, где магия не работает. Вообще. Направленно и необратимо. Представьте площадь в несколько миль, где гаснут заклинания, рассыпаются обереги, а магические существа… — он бросил взгляд на Ардема, Аэриэль, на сэра Октахада, — …чувствуют себя так, как вы чувствовали сегодня утром. Только в тысячу раз хуже.

Тишина в кухне стала иной. Не неловкой, а гнетущей.

— Кто-то активирует эту сеть — и получит идеальную ловушку, — тихо сказала Морвен с своего места у окна. — Или оружие.

— Именно, — кивнул Фанс. — И наш обелиск — не просто артефакт. Он… маяк. Или детонатор. Профессор, ваше мнение.

Элбин вздрогнул, но заговорил твёрже, чем когда-либо:

— Судя по всему, он был изъят из системы. Его отсутствие… держит её в спящем режиме. Но его присутствие здесь, его… активность, если мы его разбудим, может послать сигнал. Может привлечь внимание тех, кто может знать о системе и захочет её использовать. Или… запустить процесс, местонахождение конечной цели которого мы не знаем.

— Значит, — подытожил Томлин, чувствуя, как привычный мир булочек и листовок рушится, — мы сидим рядом с самым опасным сувенире в мире, и за ним уже могут идти.

— Более чем, — мрачно произнёс Фанс. — Нам нужно опередить их. Найти оставшиеся два узла, понять принцип работы системы и… обезвредить её. Пока не стало поздно. Поездка на южное побережье — не прихоть. Это необходимость.