Хроники несостоявшихся подвигов: Бюро Магических Ошибок

Настоящий Ардем фыркнул, от чего ящерка откатился кубарем. Но ворчание дракона уже не звучало так сердито. Он отвернулся, делая вид, что не заметил этого жеста, но хвост его слегка повиливал. Морвен, покачав головой, удалилась. Оба остались при своём мнении, но теперь их спор приобрёл оттенок скорее ритуала, чем настоящей вражды.

Вечер опустился на особняк, приглушив дневной хаос. Сэр Октахад, смазанный таинственным составом Фанса, мирно поскрипывал в углу гостиной. Леди Иви и маэстро Муррцио устроились на подоконнике, и кот, наконец, мурлыкал, а не пел. Боррин, распрощавшись до завтра, ушёл на постоялый двор, пообещав принести на пробу закваску «с душой гор». Даже Ардем и его новый «ученик» устроились у камина, и тихое посапывание ящера сливалось с мощным гулом дракона.

Томлин, уставший, но довольный, вытирал последнюю тарелку. Воздух всё ещё пах хлебом, но теперь к нему примешивался аромат вечерних трав и тишины.

— Ну вот, — сказал Томлин, обводя взглядом умиротворённую картину. — Похоже, мы со всем справились. Ну, почти со всем.

Его взгляд невольно скользнул к лестнице, наверху которой скрылась Аэриэль. Морвен, стоявшая у другого конца стола и перебирающая свиток с первыми подсчётами потенциального дохода от кроличьей фермы, поймала этот взгляд. Её лицо снова стало каменным.

— Да, — сухо ответила она. — Особняк полон. Бюро работает. Что ещё нужно для счастья?

Фанс, спускавшийся по лестнице с пустой чашкой из-под кофе, остановился, глядя на них.

— Поздравляю, — произнёс он без тени улыбки. — Мы официально превратили фамильный особняк в общежитие для магических недотёп. Надеюсь, прадед не видит этого с того света. Хотя ему, с его любовью к бочонкам эля, вероятно, даже бы понравилось.

Внезапно где-то наверху, со стороны библиотеки, донёсся лёгкий, как ветерок, смех Аэриэль и звон разбитого стекла. Все замерли.

— Это была ваза, — безразлично констатировал Фанс. — Времён дворфийского кризиса. Не магическая.

Томлин вздохнул с облегчением. Морвен же почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Я пойду проверю кроликов, — сказала она, откладывая свиток, и вышла через заднюю дверь, в прохладу ночного сада.

Томлин хотел было что-то сказать, но остановился. Воздух в комнате снова сгустился, но теперь это была не уютная вечерняя тишина, а тяжёлое, невысказанное напряжение. Бюро магических ошибок уснуло. Но его проблемы только готовились проснуться.

Глава 4

Утро в особняке наступило хмурое, с потугами осеннего дождя за окнами. Воздух вчерашнего вечера, густой от невысказанного, ещё не рассеялся. Он висел между Томлином и Морвен за завтраком, как невидимая скатерть, которую никто не решался стянуть.

Томлин пододвинул к Морвен тарелку с идеальным омлетом — пушистым, золотистым, тем самым, что у него всегда получался лучше всего.

— Как… кролики? — спросил он, стараясь звучать непринуждённо.

— Спят. Или жуют. Делают то, что положено делать кроликам, — ответила Морвен, не поднимая глаз от своего кофе. Её пальцы плотно обхватывали кружку, будто черпая из неё решимость. — Элдор обещал принести сено сегодня. Он, кажется, меньше боится превратить его во что-то непотребное.

Её тон был ровным, деловым.

Разговор окончательно завяз, когда в прихожей раздался стук. Частый, сухой и какой-то… испуганный. Словно стучали костяшками пальцев, которые вот-вот дрогнут.

— Кто-то на пороге, — вздохнул Фанс, появляясь на лестнице уже одетым, хотя в его взгляде ещё плавали обрывки сна о векселях и ржавых доспехах. — Надеюсь, это не очередной поклонник моего прадеда, требующий возврата долга, выданного под честное эльфийское слово.

Дверь открыл Томлин.

На пороге стоял гном. Но он был не похож на коренастую, уверенную в себе скалу, как Боррин. Этот напоминал скорее высохший тростник, готовый сломаться от порыва ветра. Огромные, круглые очки съехали на кончик носа, за ними метались беспокойные глаза. Его коричневое пальто было не просто поношенным — оно было истрёпано самой жизнью, испещрено таинственными пятнами и следами поспешных штопок.

— П-профессор Элбин Крепкий Переплёт, — выпалил он, не дожидаясь вопроса. Его голос скрипел, как несмазанная дверь. — Из Академии Нерегулируемых Артефактов. Мне… мне сказали, вы берётесь за… нетипичные случаи. У меня нетипичный. Очень.

Он шагнул внутрь, неловко сняв со спины потрёпанный полевой ранец. Он поставил его на пол так осторожно, словно внутри лежало спящее, но капризное дитя вулкана.

И в этот самый момент из гостиной донёсся болезненный стон.

Ардем выкатился из-за угла, прижимая лапы к вискам. Его изумрудные чешуйки поблёкли.

— Что это?! — его рык был полон недоумения и боли. — Что ты принёс, двуногий? У меня в голове…шум. И зубы сводит.

Морвен, вышедшая из кухни, резко остановилась. Она не слышала шума. Но она почувствовала — тишину. Густую, давящую, высасывающую звуки. Как будто пространство вокруг ранца стало глухим пятном в яркой ткани мира.

— Здесь… слишком тихо, — прошептала она, и её собственный голос прозвучал приглушённо, будто из-за толстого стекла.

Фанс нахмурился. Его сонливость испарилась, уступив место холодному, аналитическому интересу. Он приблизился к ранцу, не прикасаясь к нему, и провёл рукой в воздухе, бормоча простейшее заклинание свечения. На его кончиках пальцев вспыхнул мягкий свет… и тут же, будто его высосали, погас, не коснувшись замшелой ткани.

— Любопытно, — произнёс маг, и в его голосе зазвучала та самая нотка, которая обычно предвещала долгие часы в библиотеке и взрывы в лаборатории. — Поглощение. Полное и, кажется, ненасытное. Покажите, профессор. Что в вашем «нетипичном случае»?

Элбин, всё более бледнея, щёлкнул застёжками. Его пальцы дрожали. Из ранца он извлёк не длинный футляр из тёмного, почти чёрного дерева, с потёртыми углами и потускневшей фурнитурой.

Он поставил футляр на пол в центре прихожей и отпрянул.

Сердцебиение Ардема, тяжёлое и частое, стало вдруг единственным громким звуком. Все смотрели на невзрачную коробку.

Фанс кивнул Элбину. Тот, зажмурившись, нажал на защёлки.

Крышка откинулась беззвучно.

На бархатной подкладке, цвета старого вина, лежал камень.

Он был чуть меньше гномьего предплечья, и его чернота была совершенной. Его цвет скорее отсутствовал. Глубокая, матовая пропасть, вязкая и холодная. От него не исходило ни свечения, ни звука, только ощущение пустоты — активной, ждущей, голодной.

Ардем завыл — коротко и жалобно, зарыв морду в лапы. Морвен почувствовала, как ледяная волна прошла по её коже, заставив недавно обретённую плоть покрыться мурашками. Даже Томлин, чья душа была слепа к тонким материям, почувствовал внезапный, беспричинный озноб, будто из комнаты вытянули всё тепло.

Фанс же не моргнув смотрел на камень. В его глазах, обычно таких насмешливых, горел сейчас чистый, незамутнённый интеллектуальный голод, смешанный с глубочайшей настороженностью.

— Он… потребляет, — прошептал маг, больше для себя, чем для других. — Магию, звук, тепло… Что ещё? И главное — зачем? Что за чёрная дыра такая?

Тишина в прихожей была теперь иной — не вечерней и уставшей, как вчера. а натянутой, как тетива лука, который вот-вот сорвётся. Камень лежал в открытом футляре, и его присутствие ощущалось физически, как лёгкая тошнота или звон в ушах.

Ардем первым нарушил молчание, просипел сквозь сжатые зубы:

— Уберите это. В амбар. В подвал. В жерло вулкана. Мне всё равно.

— Спокойно, — сказал Фанс, но его собственный голос звучал непривычно напряжённо. Он наклонился, не касаясь камня, и захлопнул крышку футляра. Давление в воздухе сразу же ослабло, но не исчезло полностью, будто зловещий аромат, въевшийся в дерево. — Профессор, полагаю, нам нужно поговорить. Детально.

Элбин, всё ещё бледный, закивал с такой готовностью, будто его только что пригласили на аудиенцию к королю, а не в кабинет мага, живущего в общежитии для неудачников.

— Да-да, конечно! У меня всё записано! Координаты, замеры, контекстуальные находки…

Фанс взял футляр и направился к лестнице.

— Сэр Октахад, — бросил он через плечо, — ваше мнение о долговечности материалов может оказаться полезным. Не присоединитесь ли?

Доспехи осьминога с готовностью залязгали, и он поплыл вслед за магом, щупальца уже нервно перебирая воздух в предвкушении технической дискуссии.

— О, конечно! Проблемы коррозии благородных металлов в агрессивной среде — это моя страсть!

Их шаги затихли наверху. В прихожей остались Томлин, Морвен и всё ещё постанывающий у порога гостиной Ардем. И тут, словно призванная самой этой тяжёлой тишиной, с лестницы плавно спустилась Аэриэль.

Она выглядела, как материализовавшийся солнечный луч, — прозрачная, лёгкая, в её волосах из струящегося тумана играли невидимые струи воздуха.

— Что за странный холод? — спросила она, её голос был похож на шелест шёлка. — И это гудение… оно режет. Как тупое лезвие. Что вы принесли в дом, Томлин?

Она обратилась именно к нему, проплыв мимо Морвен, как мимо предмета мебели. Её прозрачная рука жестом очертила пространство вокруг футляра, который унёс Фанс.

Томлин, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее, пожал плечами.

— Артефакт какой-то… Чёрный камень. Профессор принёс. Он, кажется, магию портит. Ардему плохо.

— Магию портит? — Аэриэль рассмеялась, и её смех прозвенел, как разбитое стекло. — Нет, милый пекарь. Он её ест. Я чувствую, как он тянет потоки… Даже мои. Очень неприятно.

Морвен, всё это время молча стоявшая у стола и сжимавшая в кулаке свой свиток с подсчётами, резко разжала пальцы. Пергамент с шуршанием упал на пол.

— Если тебе неприятно, — сказала она ледяным тоном, не глядя ни на Аэриэль, ни на Томлина, — то представь, каково тем, кто живёт здесь постоянно, а не залетает на часок устроить сквозняк и разбить вазы.

Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и направилась к задней двери. Её шаги отстукивали чёткий, сердитый ритм по каменному полу.

— Я на ферме, кроликов кормлю. — И дверь захлопнулась за ней с таким звуком, будто хлопнула крышка гроба.

Томлин замер, разрываясь между необходимостью что-то объяснить Аэриэль и инстинктивным желанием броситься за Морвен. Он видел, как напряглась её спина перед уходом, чувствовал, что его ответ духу ветра был последней каплей. Но он и правда почти ничего не понимал в происходящем! Как он мог объяснить, если сам не соображал?

— Она всегда такая… колючая? — спросила Аэриэль с искренним, легкомысленным любопытством, наблюдая, как дверь перестала раскачиваться.

— Она… у неё много на душе, — сдавленно ответил Томлин, всё ещё глядя на закрытую дверь. Затем он вздохнул и повернулся к духу. — Тебе правда плохо от этого камня? Может, тебе стоит… не приближаться?

— О, я уже не приближаюсь, — Аэриэль сделала воздушный пируэт, отплывая подальше от лестницы, ведущей в кабинет Фанса. — Я просто чувствую его, как вы чувствуете запах гари. Он… тяжёлый. Противный. В моём мире таких вещей нет. В вашем, видимо, есть. Странный вы мир.

Она внезапно устремилась к высокому арочному окну, и её форма на мгновение растворилась в солнечном свете, пронзающем тучи.

— Пойду поиграю с облаками. Воздух там чище. — И, не попрощавшись, она выплыла сквозь стекло, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и ощущение пустоты, уже совсем не такой, как от странного камня, но от этого не менее гнетущее.

Томлин остался один в прихожей, если не считать посапывающего у камина Ардема. Он поднял с пола свиток Морвен, аккуратно свернул его и положил на стол. Работа. Сейчас нужно работать, разбираться с этой каменной бедой. А всё остальное… Всё остальное придётся разбирать позже. И от этой мысли на душе стало так же холодно и неприятно, как от прикосновения к тому чёрному деревянному футляру.

Томлин взял чашку остывшего кофе и устроился на широком подоконнике в кухне, спиной к холодному стеклу. За окном моросил осенний дождь, превращая сад и кроличьи вольеры в размытую акварель. Он смотрел туда, но видел не дождь, а спину Морвен, резко разворачивающуюся к двери. Слышал не стук капель, а ледяной металл в её голосе.

Что ей нужно? — крутилось у него в голове. Они спасли её отца, вернули её к жизни, у них теперь есть дом, дело, друзья… Разве этого мало? Аэриэль? Да она же просто… явление природы. Красивое, да, но мимолётное, как радуга после грозы. Разве Морвен не понимает, что для него она — единственная настоящая ось, вокруг которой всё вращается? Он пытался это показать — булочками, заботой, тем, что просто был рядом. Видимо, недостаточно пытался. Или не так.

Он вздохнул так глубоко, что чуть не расплескал кофе, и погрузился в ещё более мрачные размышления, перебирая в памяти вчерашний день в поисках той самой роковой ошибки.

Его спасли тяжёлые, уверенные шаги и грохот, словно на кухню свалилась небольшая скала. Томлин вздрогнул и обернулся.

Боррин, сбросив с плеч плащ, отряхивался, как медведь, разбрызгивая капли дождя во все стороны. На полу красовались два крепких ящика, откуда уже начал распространяться пряный, сложный аромат — имбирь, кориандр, что-то дымное.

— Вот, притащил, — хрипло сообщил дворф, потягиваясь так, что у него хрустнула спина. — Пряности с южного базара, мука из тех самых мельниц, что на родовом гербе Фанса, должно быть. И закваска. — Он огляделся. — А где остальные-то? Особняк тихий, будто в нём только призраки остались. Ну, кроме тебя.

Томлин махнул рукой в сторону лестницы, потом в сад.

— Фанс, профессор и сэр Октахад наверху, камень какой-то разбирают. Ардем в гостиной спит, отходит. Морвен… на ферме. Аэриэль… с облаками играет.

Боррин прищурил один глаз, изучая Томлина. Его взгляд, острый, несмотря на кажущуюся грубость, заметил и сжатые плечи, и отсутствующий взгляд, и ту самую тяжёлую тишину вокруг пекаря, которую не могли разогнать даже запахи специй.

— Камень, говоришь? — переспросил он, приступая к разгрузке ящиков. — Ну, с камнями Фанс разберётся, у него голова для этого приспособлена. А вот у тебя, парень, лицо длиннее, чем у моей лопаты для хлеба. Камень тебя так согнул, или что-то… э-э… полегче весом, но погорячее?

Томлин попытался взбодриться, выпрямиться, даже натянул что-то вроде улыбки.

— Да нет, чего ты. Всё нормально. Просто задумался.

— Задумался, — неотрывно глядя на него, повторил Боррин, доставая увесистый мешок муки. Он поставил его на стол с мягким стуком. — Задумался так, что даже про новую муку не спросил. Значит, дело серьёзное.

Томлин хотел было снова отмахнуться, но что-то в спокойной, основательной уверенности дворфа остановило его. С Боррином не нужно было играть в угадайки или бояться показаться глупым. Он был прост и прям, как его же тесто.

— Просто… не понимаю иногда, — сдался Томлин, глядя в свою чашку. — Что нужно людям. Ну, или полуэльфийкам.

Боррин громко фыркнул, доставая глиняную кружку с закваской.

— Хах! Да им всем, будь они людьми, эльфами или теми ещё кролиководами, нужно одно и то же. Точка опоры. — Он ткнул толстым пальцем в стол. — Чтобы знать, что есть что-то прочное, надёжное, на что можно опереться, когда ветер в голове или мир шатается. Для одних это долг, для других — дом, для третьих… ну, скажем, булочка, которая всегда получается одинаково вкусной. — Он посмотрел на Томлина. — Ты вот — точка опоры для многих здесь. Только сам, похоже, об этом не догадываешься.

Томлин молча переваривал его слова. Точка опоры? Он?

— Ладно, хватит киснуть, — Боррин оборвал его размышления деловым тоном. — От мыслей, как от дрожжей, тоже можно перекиснуть. Давай лучше дело делать. Поможешь мне тесто для нового хлеба поставить? Хлеб «Горная Твердыня», называется. Чтобы его только топором рубить можно было. Для дракона и его… ученика, что ли, подойдёт.

Идея была гениальна в своей простоте. Действие. Работа руками. Замес теста, которое не прощало ошибок и требовало всей твоей силы и внимания. Это был именно тот якорь, который был нужен Томлину сейчас.

— Да, — сказал он, решительно отставляя чашку и закатывая рукава. — Давай. Покажи мне свою «Твердыню».

И пока наверху шли тихие, напряжённые споры о природе магии, а в саду, под дождём, копилось молчаливое недовольство, на кухне запахло свежей мукой, тёплой закваской и простой, честной работой. Это был свой род магии — не менее могущественный и куда более понятный Томлину.

Дождь усиливался, превращаясь из мороси в настоящую осеннюю бурю. Холодные капли стекали за воротник кожаного жилета Морвен, но она почти не чувствовала холода. Внутри всё горело.

Она деловито, с почти механической точностью, поправляла загородку вольера, куда уже успели набиться несколько розовых, взъерошенных от сырости кроликов. Её пальцы, сильные и ловкие, сами знали, что делать. А голова была занята другим.

«Всё время с этим ветром проводит».

Она с силой вогнала колышек в размокшую землю. Он вошёл с глухим чавкающим звуком, будто вбивался не в грунт, а во что-то живое и негодующее.

«Я же была здесь. Всегда. С самого начала, с той проклятой печи в Муковрате. Я таскала его по свету, рисковала, дралась, превращалась в призрака и обратно... ради чего? Чтобы он смотрел на меня как на удобную тень? Надёжный плащ? А стоит появиться чему-то блестящему, воздушному, не от мира сего — и всё».

Она схватила охапку сена и швырнула её в кормушку. Кролики в испуге шарахнулись в сторону, но потом, учуяв еду, осторожно потянулись к ней.

«Аэриэль. Дух. Эфирная нимфа. Её даже потрогать нельзя как следует. Но она может кружить вокруг него, смеяться этим своим стеклянным смехом, трогать его рукой из тумана... И он улыбается. Так глупо, так растерянно улыбается. А на меня смотрит, как на стражника, который портит всем веселье».

Морвен выпрямилась, смахнула мокрые пряди волос со лба. Дождь хлестал её по лицу, смешиваясь с чем-то солёным и горячим, что она отчаянно не хотела признавать слезами. Гнев был лучше. Гнев грел. Гнев был честным.

«И ведь я же всё прекрасно понимаю! Понимаю, что он добрый, что он просто не видит дальше собственного носа, что он, как пёс, готов вилять хвостом любому, кто его приласкает. Но почему это так... обидно? Почему мне нужно это понимать? Почему я не могу просто быть той самой легкомысленной дурой, которая пришла и унесла его на своих воздушных струях? Потому что я — это я. Потому что я знаю цену потере и знаю, как выглядит настоящая верность. А она не блестит и не пахнет озоном. Она пахнет хлебом и дымом».

Она бросила взгляд на освещённое окно кухни. Там мелькали две фигуры — Томлин и Боррин. Они что-то месили, жестикулировали. Работали. Без неё.

«Вот и хорошо. Пусть возится с тестом. У него есть Боррин. А у меня...»

Она обвела взглядом свой маленький, промокший до нитки мирок: шуршащих кроликов, хлипкие загородки, грядки, размытые дождём.

«...у меня есть ферма. И это пока всё, что у меня есть. И это... нормально. Это надёжно. Это не улетит при первом порыве ветра».

Морвен глубоко вдохнула, вбирая в себя влажный, холодный воздух, пытаясь им потушить тлеющий внутри огонь обиды. Не вышло. Но она заставила себя поверить, что вышло. Она кивнула, будто утвердив этот факт, и снова наклонилась к загородке, вцепившись в работу так, как если бы от этого зависела её жизнь. Возможно, так оно и было.

А дождь лил и лил, смывая с земли следы её шагов, но не в силах смыть тяжёлый осадок с её сердца.

Тяжёлая капля, сорвавшаяся с края навеса, шлёпнулась Морвен прямо на макушку, заставив её вздрогнуть. Она выпрямилась, смахивая воду с лица, и увидела фигуру в засаленной мантии, робко стоявшую под большим зонтиком из… похоже, из сшитых вместе листьев лопуха, которые то и дело пытались свернуться обратно.

— Э… Морвен? — окликнул её Элдор. Его голос был тихим, почти застенчивым. — Я принёс сено, как обещал. И… мне показалось, вам может быть одиноко здесь под дождём. Или… холодно.

Он протянул ей второй, такой же нелепый лопуховый зонт. Морвен, машинально приняв его, смотрела на мага с немым удивлением. Зонт в её руке тут же сложился в трубочку и зашипел, как недовольный гусь.

— Одиноко? — она фыркнула, отбрасывая капризное растение в сторону. — Нет. Здесь есть кролики. Они отличные слушатели. Не перебивают.

Элдор осторожно пристроился рядом под навесом, отодвинув ящик с сеном.

— Да, они… очень внимательные, — согласился он, глядя, как розовый ушастый зверёк методично жуёт стебель. — Но отвечать, к сожалению, не умеют. А иногда… очень нужно услышать ответ. Или просто — чтобы кто-то услышал тебя.

Морвен бросила на него быстрый, оценивающий взгляд. В его глазах не было праздного любопытства или жалости. Было понимание. Такое же усталое и выгоревшее, как у неё самой.

— А зачем? — отрезала она, снова принимаясь поправлять прутья вольера. — Чтобы потом жалеть? Или давать глупые советы?

— Чтобы не сойти с ума, — просто сказал Элдор. Он не пытался настаивать, просто сидел, наблюдая за дождём. — Я, знаете ли, много лет пытался говорить со стенами, с книгами, с инструментами. Пока не понял: они не отвечают не потому, что не хотят. Они просто не могут. А люди… люди часто могут. Но боятся. Или не считают нужным.

Молчание повисло между ними, наполненное лишь шумом ливня и тихим хрустом кроличьих зубов. И вдруг, к своему собственному ужасу, Морвен почувствовала, как у неё сдавленно срываются слова, которые она так старательно держала внутри:

— Он… он просто забыл. Как будто я — старый плащ, который повесили в шкаф, потому что появилась новая, блестящая накидка. А я ведь… я ведь здесь. Всегда здесь была.

Голос её дрогнул на последних словах, и она яростно сглотнула комок в горле, ненавидя себя за эту слабость.

Элдор кивнул, будто она сообщила ему, что трава зелёная, а небо — серое.

— Я видел, как он смотрит на ту… воздушную гостью, — тихо сказал маг. — Это взгляд путника, который увидел вдалеке красивый, незнакомый огонёк. Он манит. Он обещает что-то новое. Но долго смотреть на огонёк издалека — холодно. И рано или поздно путник понимает: чтобы согреться, нужен не далёкий свет, а свой костёр. Который пахнет дымом, потраченными дровами и… — он обернулся к окну кухни, откуда доносился смех Томлина и гулкий голос Боррина, — …и тёплым хлебом.

Морвен закрыла глаза. Образ был слишком точен, слишком больно резал по живому.

— А если он так и не вернётся к костру? Если огонёк уведёт его за собой?

— Тогда это был не его костёр, — мягко, но твёрдо сказал Элдор. — И его потеря — не ваша вина. Но, простите за наглость, — он кивнул в сторону особняка, — по-моему, ваш пекарь — существо слишком… основательное, чтобы долго гоняться за миражами. Он может на время увлечься, заблудиться, но домой он всегда возвращается к тому, что имеет вес, вкус и запах. К чему можно прикоснуться.

Он помолчал, а потом добавил, глядя на своих кроликов:

— Я всю жизнь создаю то, что нельзя использовать по назначению. Кроликов вместо заборов, конфеты из пыли, дождь из перьев. Я — ходячая ошибка. И я научился одному: иногда то, что кажется браком, оказывается самым ценным. Мой розовый ушастый «брак» сейчас — ваша ферма. А ваша… обида, ваша боль — это просто обратная сторона того, что вы для кого-то важны. Перестаньте быть важной — и болеть перестанет. Но стоит ли оно того?

Морвен не ответила. Она смотрела на дождь, и внутри что-то медленно, с трудом, начинало перестраиваться. Гнев ещё не ушёл, обида — тоже. Но к ним добавилась странная, хрупкая мысль: может, она не просто «удобный плащ». Может, она и есть тот самый костёр. И костры не бегают за путниками — они ждут. И греют тех, кто всё-таки возвращается.

— Спасибо, Элдор, — тихо сказала она, не глядя на него. — За сено. И за… слова.

— Не за что, — маг поднялся, отряхиваясь. — Если что, я всегда рядом. Я, в отличие от кроликов, хоть и не такой милый, но отвечать умею. Иногда даже что-то дельное.

Он ушёл, оставив Морвен одну под стук дождя. Но одиночество теперь было другим — не таким острым, не таким беспросветным. Оно было просто тишиной перед тем, как принять решение.

В то время как внизу бушевали страсти и стихии, в кабинете Фанса царила другая буря — интеллектуальная. Камень лежал в центре стола на особом круге из серебряной пыли, изолирующем его влияние. Даже так, воздух в комнате казался разреженным, звуки — приглушёнными.