Дама в красном. Франция

Портье у двери вытянулся. Элоиза прошла мимо, даже не повернув головы в его сторону, только шлейф духов — горьких, тёплых — ударил в нос. Портье втянул воздух, будто пьёт.

— Автомобиль подан, мадам.

Элоиза кивнула. Она знает, что все смотрят и им это на руку. Пусть запомнят нас, пусть потом расскажут всему Парижу, как мы отбывали на станцию.

Шофёр открыл дверцу.

Элоиза и Хана сели. Мотор зарычал, и они растворились в потоке экипажей.

Мужчина с газетой так и остался стоять с потухшей сигарой. Портье выдохнул — медленно, с присвистом, будто нёс тяжёлое.

Обоих мужчин кольнула зависть. К шофёру. К мотору. К любому, кто будет рядом с ней следующие несколько часов.

Вокзал Сен-Лазар. День, который катится к закату.

Шум, толпа, паровозный пар. Носильщики в синей форме расталкивают публику. Дамы в шляпах, мужчины с газетами. Кто-то спешит, кто-то машет платком уходящему поезду.

Элоиза и Хана стоят у вагона первого класса. Носильщик поставил саквояж, получил монету и исчез.

— Билет, — говорит Хана.

Элоиза протягивает конверт. Хана берёт, не глядя.

— Хана.

— Да?

— Там, в Руане…

— Я знаю.

Хана поднимается на подножку. Оборачивается. Взгляд скользит по перрону — чисто, без слежки. И замирает. В толпе. Метрах в двадцати. Тот мужчина. С выставки. Всё тот же костюм. Всё та же шляпа. Он не двигается. Просто стоит и смотрит. Прямо на них.

— Элоиза, там он, — шепчет она. Впервые — без «мадам». Впервые — не ровным голосом. Впервые — страх.

Элоиза не оборачивается. Стоит, как вкопанная. Сердце колотится где-то в горле. Паника накрывает липкой, холодной волной.

— Он нас видит, — слышит она голос Ханы. — Он знает.

Мужчина не уходит. Смотрит. Улыбается? Или просто смотрит — не разобрать.

Хана хватается за поручень, её лицо — белое полотно.

— Зачем он здесь? — голос срывается на шёпот.

Элоиза молчит. Она не знает. Но внутри всё обрывается.

Через холодный, парализующий страх прорывается голос носильщика:

— У вас всё?

— Да.

Хана кивает. Заходит в вагон, дверь закрывается, поезд дёргается. Лязг металла. Вагон медленно плывёт мимо. Поезд набирает ход.

Элоиза остаётся на перроне. Смотрит на дверь, за которой скрылась Хана. Поправляет перчатку. Уже хочет уходить. Оборачивается и вздрагивает: мужчина бесшумно вырос прямо за её спиной, отрезая путь к выходу.

— Добрый день, мадам, — он приподнял шляпу и прошёл мимо.

Элоиза медленно идёт к выходу. Не оглядывается. Но спиной чувствует — он смотрит. Всё ещё смотрит.

Он остался на перроне. Застыл не двигаясь, пока её изумрудный шёлк не растворился в толпе.

Глава 4. Охотница.

Отель «Терминус» стоял напротив вокзала Сен-Лазар, и его окна выходили на пути, откуда только что ушёл поезд, увозящий Хану. Элоиза сняла номер на втором этаже — не люкс, не апартаменты, просто комнату с видом на крышу.

Здесь не было мрамора и лепнины. Обои в цветочек, продавленный диван, тяжёлые портьеры, пахнущие табаком и чужими судьбами. Но чисто. И тихо.

Она стояла у окна, курила. Смотрела на дым, который тянуло в форточку. За стеклом — суета. Кто-то приехал, кто-то уехал, носильщики таскали багаж.

Никто не смотрел наверх.

Она докурила, затушила о край подоконника. Отошла к столику, взяла бутылку коньяка, но передумала и поставила обратно. Случайно задела бокал — он со звоном покатился по полу, к счастью, не разбился. Подняла его, принялась греть стекло в ладонях.

«Доехала ли?» — подумала она. Поезд ушёл днём. Сейчас уже вечер. Хана должна быть на месте. Должна. Если только… Элоиза оборвала мысль. Нельзя думать о плохом. Не сейчас.

Она поставила бокал, подошла к окну снова. Вокзал внизу жил своей жизнью — приезжающие, уезжающие, прощающиеся. Никто не знал, что одна из них сейчас в пути. Никто не знал, что от неё зависит слишком многое.

«А что, если её уже взяли? — пронеслось в голове. — Что, если тот мужчина…»

Она отогнала страх. Хана умна. Хана осторожна. Хана не подведёт. Но сердце всё равно колотилось где-то в горле.

«Я одна, — поняла она вдруг. — На несколько дней. Может быть, на неделю. А если связь прервётся? Если она не сможет дать знать о себе?»

Элоиза закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.

«Справлюсь. Я должна».

Телеграмма пришла на следующее утро. Служащий отеля постучал ровно в девять, протянул конверт на серебряном подносе.

— Для мадам Бо-Напард.

Элоиза взяла, не глядя на него. Закрыла дверь. Вскрыла конверт ножом для писем — тонким, с костяной ручкой.

«Маркиз Гастон де Галиффе приглашает вас на вечер в честь своей племянницы, мадемуазель Сильви де Галиффе. Четверг, 20 часов. Особняк на улице Гренель. Имя мадам Бо-Напард будет сообщено охране. Просим подтвердить участие».

Подписи не было. Только герб. И приписка от руки — чужим, незнакомым почерком: «Жду с нетерпением».

Элоиза перечитала дважды. Потом поднесла бумагу к окну, посмотрела на свет. Ни водяных знаков, ни шифра. Обычное приглашение.

«Кто это написал? — подумала она. — Сам маркиз? Или тот, кто хочет, чтобы я там оказалась?»

Она положила письмо на стол, налила коньяк. На этот раз выпила.

— Ну что ж, — сказала она пустой комнате. — Посмотрим, кто кого.

«А что, если это ловушка?» — мелькнула мысль. Она тут же подавила её. Ловушка или нет — у неё нет выбора. Приём — единственный способ приблизиться к маркизу. А маркиз — ключ ко всему.

Она подошла к окну, посмотрела на крыши Парижа. Где-то там, далеко, в Руане, Хана уже начала свою игру. А здесь, в этой комнате, начиналась её.

Элоиза готовилась два дня.

Платье — бордовое, почти кровавое, с открытыми плечами и глубоким вырезом. Бархат переливался в свете свечей, ткань струилась, падала тяжёлыми складками к полу. Она знала: мужчины будут смотреть, женщины — обсуждать за спиной. Это и нужно.

Украшения — ожерелье с крупными рубинами, серьги с бриллиантами, тяжёлый старинный браслет на левой руке. Драгоценности не прятались — они кричали своей яркостью и роскошью.

Туфли — на высоком каблуке. Чёрные, лаковые.

Шляпка — маленькая, без полей, с вуалью. Вуаль поднята. Пусть видят лицо. Яркая косметика, её должны запомнить, о ней должны говорить, шептаться в углах, завидовать, распускать сплетни.

Что там с этой чертовой Ханой? Почему молчит?

Элоиза до боли сжала кулак. Хватит. Только не на приёме.

В четверг в семь вечера мотор ждал у подъезда. Шофёр — в тёмной ливрее, фуражка с козырьком, лицо ничего не выражает. Куплен. Надёжен. Или нет? Элоиза не думала об этом. Она придёт. Она победит. Или проиграет. Но не побежит.

Она села, назвала адрес. Мотор зарычал.

Дорога заняла четверть часа. Элоиза смотрела в окно — на огни, на прохожих, на парижские улицы. Никто не следил. Или она просто не замечала.

Особняк на улице Гренель — большой, старый, с коваными воротами и двором, вымощенным брусчаткой. У входа двое лакеев в ливреях. Один помог выйти, второй проверил приглашение.

— Мадам Бо-Напард? Прошу.

Она шагнула внутрь.

Вестибюль сиял. Люстры, зеркала, мраморный пол. Пахло цветами и дорогими духами. Гости — в смокингах, в платьях с открытыми плечами, в драгоценностях. Гул голосов, звон бокалов, смех.

Элоиза не спешила. Взяла бокал шампанского с подноса, сделала вид, что пьёт. Оглядела зал.

Племянница — мадемуазель Сильви — стояла у камина, окружённая молодыми офицерами. Белое платье, светлые волосы, жемчуг. Ей лет восемнадцать. Она улыбается, но глаза скучают.

Гастона де Галиффе не было видно. Элоиза знала, что он здесь. Она чувствовала его присутствие — тяжёлое, маслянистое, как запах прогорклого масла. Его все боялись. Его ненавидели. Но он был военным министром, и двери его дома открывались перед теми, кто хотел власти. Или боялся её потерять.

Элоиза двинулась вдоль стены, рассматривая гостей. Старики с орденами, дамы с высокими причёсками, несколько иностранных дипломатов — она узнала их по манерам, по тому, как они держат бокалы.

И вдруг толпа расступилась.

Маркиз Гастон де Галиффе.

Он был ниже, чем она ожидала. Коренастый, с тяжёлой челюстью и маленькими, заплывшими глазами. Седая щетина, мясистый нос, красные прожилки на щеках. Фрак сидел на нём мешком, орден Почётного легиона болтался на лацкане, как игрушка. Рядом с ним — жена. Высокая, худая, с лицом, напоминающим старую лошадь. Она смотрела в пространство, ни на кого конкретно, и улыбалась так, будто её заставляли.

Элоиза не отвела взгляд. Маркиз заметил её. Остановился. Посмотрел долго, с головы до ног, раздевая глазами. Она выдержала. Улыбнулась краешком губ.

— Мадам? — спросил он, подходя ближе. Голос скрипучий, как несмазанная дверь.

— Элоиза Бо-Напард, — представилась она. Ни титула, ни реверанса. Только взгляд.

— О, та самая, — он осклабился. — С мотором. Весь Париж о вас говорит.

— Надеюсь, только хорошее, — ответила она.

— Лучшее, мадам, — он повернулся к жене. — Адель, познакомься. Это мадам Бо-Напард. Та самая, с мотором. Адель — маркиза де Галиффе-Монморанси. Но вы, мадам, зовите её просто Адель. Ей так больше нравится.

Маркиза чуть нахмурилась, но промолчала. Элоиза заметила, как дёрнулись её пальцы на веере. Она сделала вид, что не заметила.

— Очень приятно, маркиза. Тогда зовите меня Элоиза.

— Взаимно, мадам, — ответила та.

Маркиз уже увлёк Элоизу дальше, не дожидаясь ответа. Жена осталась стоять у колонны, провожая их взглядом. Элоиза не обернулась. Она поняла: маркиза здесь никто. Просто мебель. И маркиз не упускает случая это подчеркнуть.

— Позвольте, я покажу вам наш скромный дом.

Они пошли. Он говорил, но она почти не слушала. Залы, гостиные, картинная галерея. Он рассказывал о полотнах, о предках, о политике. Она кивала, улыбалась, не позволяла себе ни одного лишнего движения.

В полночь он увлёк её в малую гостиную. Там никого не было. Только камин, кресла и запах старого табака.

— Вы очаровательны, мадам, — сказал он, усаживая её на диван. Сам сел рядом, слишком близко.

— Вы любезны, маркиз.

— Я не любезен. Я честен. — Он наклонился к ней. Пахло коньяком, табаком, потом. — Я всё о вас знаю.

— Неужели? — Элоиза не отстранилась.

Он замер. Она взяла его руку.

— Вы много работаете, маркиз. Вам нужен отдых.

— Вы предлагаете?

— Я предлагаю внимание. И доверие. — Она опустила глаза, потом снова подняла — медленно, с лёгкой, почти невинной улыбкой. Кончики пальцев чуть сжали его ладонь.

Маркиз сглотнул. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, потом опустился ниже — на вырез платья, туда, где бархат расходился, открывая ложбинку. Замер. Нервно провёл языком по губам.

Элоиза не отстранилась. Не убрала руку. Только чуть повернула голову, позволяя свету упасть на шею, на ключицы. Её дыхание было ровным. Ни одного лишнего движения. Ни одного лишнего слова.

Она знала, что он видит не её — он видит то, что хочет увидеть. Игральную кость, которую можно выбросить, когда надоест.

— Вы опасны, мадам, — сказал он хрипло.

— Я просто женщина, которая умеет хранить тайны, — ответила она тихо, чуть наклонив голову. Голос — как шёлк, как обещание, как прикосновение. В нём было всё: и тепло, и опасность, и лёгкая насмешка над тем, кто думает, что может её раскусить.

Маркиз замер.

Она знала: он клюнул. Он клюнул на то, что она — загадка, которую он никогда не разгадает. А загадки заводят сильнее, чем декольте.

Она медленно высвободила пальцы, поднялась.

— Благодарю за вечер, маркиз.

Он не нашёлся, что ответить.

Элоиза вышла, не оглядываясь. На пороге, уже в дверях, бросила взгляд через плечо — короткий, спокойный. Не победный. Не вызывающий.

Простой. Как будто ничего не случилось.

Но он запомнит. Они всегда запоминают.

Она вышла из особняка под утро. Мотор ждал. Шофёр дремал на сиденье. Увидев её, выпрямился.

— В отель, — сказала Элоиза.

Всю дорогу она молчала. Праздник продолжался всю ночь — маркиз не отпускал её ни на шаг, водил по залам, знакомил с женой (скучной, высокомерной), с какими-то генералами, банкирами, стариками в орденах. Она улыбалась, кивала, запоминала имена. Ни одного нужного лица. Те, кто ей были нужны, оказались в Лондоне.

Она устала. Не физически — душой. Устала улыбаться, устала играть, устала чувствовать на себе его маслянистый взгляд. Но дело было сделано. Маркиз клюнул. Леска заброшена. Теперь — ждать, когда он сам потянет за неё.

Глава 5. Два письма.

Утро в отеле «Терминус» было серым и тихим. Элоиза спала плохо — ворочалась, просыпалась от каждого скрипа половиц. Под утро забылась, но сон был тяжёлым, без сновидений.

Стук в дверь разбудил её. Резкий, настойчивый.

Элоиза села на кровати, провела рукой по лицу.

— Да?

— Вам письмо, мадам, — голос коридорного был равнодушным, будничным.

Она встала, накинула халат, подошла к двери. Приоткрыла. Коридорный протянул конверт — простой, без гербов, без пометок. Она взяла, кивнула, закрыла дверь.

Вскрыла дрожащими пальцами.

Внутри — листок бумаги, вырванный из блокнота, с неровными краями. Знакомый почерк. Хана.

«Возвращайся. Хватит себя мучить. Не живи в этом отеле — это не твоё место. Мотор оставь у вокзала. Я буду вечером. На моторе. Не жди меня раньше — будут дела. Но я приеду».

Элоиза перечитала дважды. Прижала листок к груди.

— Жива, — прошептала она.

Она подошла к окну. Вокзал внизу жил своей жизнью — поезда приходили и уходили, люди спешили по своим делам. Никто не знал, что сейчас она готова разреветься от облегчения.

Элоиза выпрямилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Мотор оставить у вокзала, — сказала она пустой комнате. — Вечером. На моторе.

Она подошла к столу, налила коньяк. Выпила залпом.

«Риц» — это риск. Но Хана сказала возвращаться. Значит, так надо.

Она начала собираться.

Элоиза оделась просто — тёмное пальто, никаких украшений, шляпа с вуалью, опущенная на лицо. Настоящая парижанка, каких тысячи. Никто не обернулся, когда она вышла из отеля. Никто не проводил взглядом.

Она взяла дешёвый экипаж — старый, с потёртым сиденьем, лошадь еле плелась. Кучер даже не спросил, кто она. Заплатила монетой, не глядя.

У входа в «Риц» — ни охраны, ни швейцара, ни одного любопытного взгляда. Она прошла через холл быстрым шагом, опустив голову. Портье у стойки поднял глаза, но не узнал. Или сделал вид.

Номер встретил её запахом цветов — свежих, дорогих. На столике у окна — два конверта.

Элоиза сбросила пальто, села в кресло. Вскрыла первый.

Герб маркиза. Бумага с золотым обрезом. Крупный, размашистый почерк — будто писал в спешке, но старался.

«Мадам, вчерашний вечер стал украшением моего дома. Вы — редкая женщина. Ваш ум, ваша красота, ваш вкус… Я надеюсь, это не последняя наша встреча. Я буду ждать вашего ответа. Ваш покорный слуга, Гастон де Галиффе».

Элоиза отложила письмо, не улыбнувшись. Она ожидала этого.

Второе. Простой конверт, без герба, без обратного адреса. Та же бумага, что и в прошлый раз. Тот же незнакомый почерк.

«Мадам Бо-Напард. Нам так и не удалось познакомиться вчера вечером. Вы скрылись с маркизом раньше, чем я успел подойти. Это было невежливо. Но, как я понял, у вас были другие планы. Я всё видел. Я многое понимаю. Жду новой встречи. Без свидетелей».

Ни подписи. Ни намёка на имя. Только буквы — ровные, холодные, как лёд.

Элоиза сжала письмо в кулаке.

«Он всё видел. Он знает. Он даёт понять, что знает».

Она подошла к окну. Париж внизу сверкал огнями. Где-то там, среди этих огней, — он. Тот мужчина. Следит. Ждёт.

«Жду новой встречи. Без свидетелей».

Элоиза выпрямилась.

— Придётся идти, — сказала она тихо. — Но не одной.

Она подошла к столу, взяла перо, начеркала записку маркизу: короткую, тёплую, ничего не обещающую. Отложила в сторону.

Второе письмо спрятала в ящик комода. Не выбросила.

Теперь — ждать. Хана сказала: «Я скоро буду». Но что значит «скоро»? Час? Два? День?

Элоиза села в кресло, закурила. Время тянулось медленно, как патока. Она вставала, подходила к окну, садилась снова. За окном ничего не происходило. Париж жил своей жизнью, равнодушный к её тревоге.

Она докурила, затушила сигарету. Закрыла глаза. Всего на минуту. Просто чтобы не думать.

И тут — стук в дверь. Не тот, что утром. Другой. Короткий, уверенный. Так стучит только один человек.

Элоиза вскочила. Бросилась к двери, распахнула.

Хана.

Стоит на пороге — как всегда, строгая, собранная, в сером пальто. Лицо ничего не выражает. Но глаза — живые, цепкие, свои.

Элоиза не сдержалась. Схватила её за плечи, притянула к себе, обняла крепко, до хруста. Хана на секунду замерла, потом прижалась — коротко, скупо, едва коснувшись щекой. И тут же отстранилась.

— Жива, — выдохнула Элоиза. — Жива.

— Я же сказала: я приеду, — ответила Хана. Голос ровный, но в уголках губ что-то дрогнуло.

Элоиза отпустила её, отступила на шаг. Вгляделась в лицо. Хана выглядела как всегда — безупречно собранной. Но под глазами залегли тени, а складка у рта стала глубже.

— Ты не спала? — спросила Элоиза.

— Двое суток, — ответила Хана. — Но это не важно. Важнее другое.

Она прошла в номер, остановилась у стола. Достала из рукава конверт — простой, без гербов, без обратного адреса.

— Сначала это, — сказала она, протягивая Элоизе.

Элоиза схватила конверт, вскрыла дрожащими руками. Внутри — только две строчки. «21:00. Мулен Руж». Ни подписи. Ни намёка на отправителя. Элоиза подняла глаза. Брови чуть сдвинуты — недоумение, тревога, вопрос.

— Это всё?

Хана выдержала её взгляд. Лицо спокойное, но в глазах — тени. Она молчала секунду, другую. Потом сухо, будто отрезая:

— Всё, мадам.

— Кто передал?

— Мальчишка. На вокзале. — Хана усмехнулась уголком губ, но усмешка вышла кривая, невесёлая. — Сказал, что для вас.

Элоиза подалась вперёд, оперлась ладонями о стол.

— И ты не спросила, кто?

Хана вздёрнула подбородок. В глазах — ни вызова, ни страха. Просто усталость.

— Спросила. — Она на секунду прикрыла веки, будто отгоняя воспоминание. — Он не знает. Или не говорит.

Помолчала. Потом добавила тише, глядя куда-то в угол:

— Адрес ничего хорошего не обещает.

Элоиза сжала письмо в кулаке. «Мулен Руж». Кабаре. Толпа, музыка, полумрак. Место, где легко затеряться. И где легко попасть в ловушку.

— Что ж, — сказала она. — Значит, в девять.

— Я буду ждать у входа.

— Нет. — Элоиза покачала головой. — Ты будешь внутри. В толпе. Чтобы видеть, кто войдёт.

— А вы?

— А я пойду одна.

Хана не спорила.

Элоиза опустилась в кресло. Помолчала. Потом подняла глаза.

— Теперь рассказывай. Что в Руане?

Хана села напротив. Сложила руки на коленях — привычный жест.

— В Руане всё сложно, — сказала она. — Я нашла того, кто нам нужен. Он согласен помочь. Но он осторожен. Очень осторожен.

— Он знает, кто мы?

— Догадывается. Но ему всё равно. Ему нужно то же, что и нам.

Элоиза кивнула.

— Ты молодец, — сказала она тихо.

Хана не ответила. Только плечи чуть расправились.

Они замолчали. За окном темнело. Через три часа Париж зажжёт огни, и «Мулен Руж» откроет двери.

Глава 6. Мулен Руж.

— Ты не можешь идти в сером, — сказала Элоиза, окидывая взглядом Хану. — В «Мулен Руж» ты должна быть одной из них.

— Кем — «них», мадам?

— Куртизанкой. Девушкой, которая пришла искать мужское внимание и большой кошелёк. Короткая юбка, чулки, открытые плечи, яркая помада. Никто не запомнит твоего лица — таких там сотни.

Она подошла к шкафу, выдвинула ящик. Достала платье — короткое, пышное, из дешёвого блестящего шёлка. Кричаще-розовое, почти вульгарное.

— Это. Примерь.

Хана взяла, посмотрела на хозяйку.

— Вы уверены, мадам?

— Ты должна слиться с толпой. Не выделяться. Не привлекать внимания. Сидеть с бокалом, улыбаться, смеяться, делать вид, что ты пьяна. Твои глаза — на зале. Никто не должен догадаться, что ты работаешь.

— А вы?

Элоиза усмехнулась. Выдвинула другой ящик, достала платье — алое, почти кровавое. Длинное, до пола. Открытые плечи, глубокий вырез. Бархат переливался в свете свечей.

— А я буду в центре внимания. Меня должны видеть. Меня должны запомнить. Все взгляды — на меня. Вся опасность — на меня.

Она подошла к зеркалу, приложила платье к себе.

— Я — та, ради кого весь этот балаган. А ты — моя тень в толпе. Не подходи. Не смотри в мою сторону. Если начнётся стрельба — ты падаешь и не встаёшь, пока не услышишь мой голос.

Хана кивнула. Начала одеваться. Молча. Быстро.

— Хана, — сказала Элоиза.

— Да, мадам?

— В Руане всё в силе?

Хана помолчала, поправила ленту на платье.

— Тот, кто нам нужен, согласен. Через три недели — встреча. Но не здесь. В Руане.

— В Руане? — Элоиза приподняла бровь. — Зачем?

— Там безопаснее. Своя территория. Нас не будут искать.

— Или будут, — усмехнулась Элоиза. — Но ты права. «Мулен Руж» — это только разминка. Главное — впереди.

Хана кивнула.

— Ещё он сказал — начала она, но не договорила.

В дверь номера постучали. Хана и Элоиза переглянулись. Элоиза пошла открывать дверь, руки слегка дрожали.

— Для вас, мадам, экипаж у подъезда, — голос швейцара был натянуто вежливым.

— Ты успеешь закончить доклад?

— Нет, — ответила Хана. — Это долго. И не здесь.

— Тогда потом.

Элоиза взяла сумочку, поправила шляпку.

— Мы выходим через десять минут. Мотор внизу. Я поеду на моторе. Ты — на экипаже. Мы не должны приезжать вместе.

— Я помню.

— И помни — ты не Хана. Я не мадам. Ты — девушка, которая ищет богатого покровителя. Пей, смейся, танцуй. И смотри.

— А вы?

Элоиза усмехнулась.

— А я — та, ради кого весь этот фейерверк.

Она взяла перчатки, надела их медленно, не спеша. Поправила кружева на платье Ханы. Что их ждёт в «Мулен Руж», никто не знал.

Они вышли в коридор. Элоиза — к мотору, Хана — к экипажу. Темнело. Париж готовился к ночи.

После тёмных улиц Парижа «Мулен Руж» встретил Элоизу яркими огнями. Красные абажуры, жёлтые газовые рожки, блеск зеркал и золотая лепнина. Гул голосов, звон бокалов, смесь дешёвых духов, пота, сигарного дыма и ещё чего-то — бог весть чего. Толпа. Пёстрая, шумная, чужая.

Она остановилась на входе, окинула зал пристальным взглядом. На часах ровно девять. Ни его, ни Ханы пока не видно.

— Мадам, — раздался голос за спиной. Вкрадчивый, спокойный, чуть насмешливый. — Не хотите ли сесть за столик? Выпить шампанского?

Элоиза не обернулась. Шагнула вперёд, туда, куда её мягко, но настойчиво подталкивал невидимый спутник. Он вёл её через толпу, не касаясь, но так, что она не могла свернуть. Она подчинилась. Не сейчас. Потом разберётся.

Они сели за столик в углу. Отсюда виден весь зал — вход, сцена, лестницы. Отсюда удобно наблюдать.

Только тогда Элоиза повернула голову.

Тот мужчина. С выставки. С перрона. Всё тот же костюм, всё та же шляпа, та же лёгкая, почти незаметная улыбка.

Она смотрела на него, не отводя взгляда.

— Вы? — спросила она.

— Я, — ответил он. — А вы кого ждали?

Она промолчала.

Он подозвал официанта, заказал шампанское. Элоиза не возражала. Она разглядывала зал, искала Хану. В толпе мелькали пёстрые юбки, кружева, обнажённые плечи. Одна из них — розовая, короткая, вульгарная — пританцовывала у сцены. Элоиза узнала её. Не подала виду.

— Вы не спросите, зачем я вас позвал? — мужчина наклонился ближе. Запах табака, дорогого одеколона и ещё чего-то сухого, травяного.

— Зачем? — ровно спросила Элоиза.

— Поговорить, мадам. Только поговорить.

— Ах да, мадам, — он чуть склонил голову. — Я забыл представиться. Артур Кроуфорд. К вашим услугам.

— Англичанин? — спросила Элоиза.

— Что меня выдаёт, мадам? Акцент или манеры?

— И то и другое, — ответила она, не улыбнувшись.

Он поднял бокал.

— За знакомство.

— Я не пью за знакомство с теми, кто за мной следит, — сказала Элоиза, но бокал взяла, отпила шампанское. Игра началась.

В это время к столику подплыла Хана. Платье — розовое, короткое, кружева, блёстки, чулки на виду. Она покачивала бёдрами, улыбалась, щурилась. От неё пахло дешёвым абсентом, табаком и потом.

— Месье, — она ткнула пальцем в плечо Артура. — Угостите даму шампанским? А то я сегодня ещё ни одного мужчины не разорила.

Она наклонилась, дохнула перегаром. Артур поморщился, но промолчал.

Хана перехватила руку Элоизы, когда та протягивала бокал. Сжала пальцы — коротко, сильно. Холодные руки. Всё в порядке. Я здесь.