Не та что ушла в монастырь

— Ты не слушаешь. Ты смотришь.

Он встаёт из-за стола. Подходит к ней. Останавливается в шаге.

— Я могу поцеловать тебя? — спрашивает он.

Анна смотрит на него снизу вверх. Ей 27 лет, и её никогда не целовали. Её губы помнят только причастие.

— Я... я не знаю, — шепчет она.

— Я спрошу ещё раз. Можно?

Внутренний голос, который молчал весь вечер, просыпается:

«Скажи нет. Встань. Отойди. Скажи, что пора спать. Он уйдёт. Ещё не поздно».

— Можно, — шепчет Анна.

Он наклоняется. Медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстраняется. Его губы касаются её губ. Мягко, нежно, почти робко. Анна закрывает глаза. Она не знала, что поцелуй может быть таким. Не тем, о чём шептались подружки в школе. Не тем, что показывают в фильмах. Он — тихий. Как молитва. Как первый снег. Она чувствует его дыхание, вкус мяты, тепло его рук, которые ложатся ей на плечи. Она не думает о Боге. Не думает о грехе. Не думает о чистоте. Она думает только о том, что сейчас, в эту секунду, она живёт. Поцелуй заканчивается. Сергей отстраняется, смотрит на неё.

— Анна, — говорит он. — Я...

— Не надо ничего говорить, — перебивает она. — Просто... побудь со мной.

Он кивает.

Они переходят в комнату. Анна садится на кровать. Сергей садится рядом.

— Тебе пора? — спрашивает она, но в голосе нет желания, чтобы он ушёл.

— Мне не пора, — отвечает он. — Я никуда не спешу.

Он берёт её за руку. Переплетает пальцы.

— Анна, — говорит он. — Я не буду делать ничего, чего ты не хочешь. Я обещал. Но я хочу, чтобы ты знала: я хочу быть с тобой. Не сегодня. Не завтра. Но я хочу, чтобы ты стала моей.

Анна смотрит на их переплетённые руки. Его — большая, тёмная. Её — маленькая, бледная.

Она думает о том, что завтра должна открыть дневник и написать: «Я поцеловала мужчину. Я пала». Она думает о том, что через неделю должна была уехать в монастырь. Она думает о том, что игуменья Серафима сказала: «Приезжай с открытым сердцем». Её сердце открыто. Открыто так, как никогда.

— Сергей, — говорит она. — Я...

Он наклоняется и целует её снова. Дольше. Глубже. Анна чувствует, как его руки скользят по её спине, как её тело тянется к нему. Она не отстраняется. Она не говорит «нет». Она не говорит «остановись». Она обнимает его за шею и отвечает на поцелуй.

Сергей отстраняется. Дышит тяжело.

— Анна, — голос у него хриплый. — Если ты хочешь, чтобы я ушёл — скажи сейчас.

Она смотрит на него. Его глаза — тёмные, расширенные. Она видит в них желание. И она видит в них вопрос.

«Скажи "уходи". Встань. Открой дверь. Ещё не поздно».

Анна открывает рот.

— Останься, — говорит она.

Сергей смотрит на неё секунду. Потом снова целует — уже не нежно, а жарко, требовательно. Он толкает её на кровать.

Анна лежит на спине, глядя в потолок. Над ней — Сергей. Его руки на её теле. Его губы на её шее. Она чувствует, как её свитер задирается вверх. Холодный воздух касается живота. Она чувствует, как его рука скользит под одежду.

«Остановись» — кричит внутренний голос, но уже не ей, а ему. Он не слышит.

— Сергей, — шепчет она. — Может быть...

Он целует её, заглушая слова. Её тело реагирует на него. Она не хочет этого или хочет? Она не понимает. Всё смешалось: желание и страх, нежность и паника. Его рука расстёгивает пуговицу на джинсах.

«Скажи "нет". Скажи "нет". Скажи "нет"».

— Сергей, — говорит она громче. — Я не...

— Тш-ш-ш, — шепчет он. — Всё хорошо. Ты хотела этого. Ты сама сказала «останься».

Она хотела? Она сказала «останься». Она сказала. Это правда. Она закрывает глаза. Над ней — потолок. Старый, облупленный потолок с трещиной. Трещина похожа на крыло ангела.

«Белый ангел на иконе» — всплывает в голове.

Она пытается представить его. Ангела. Спасителя. Единственного мужчину, который её не предаст. Но перед глазами — только потолок. И трещина. И тяжёлое дыхание Сергея над ухом. Она закрывает глаза. Она не знает, что через несколько секунд граница будет пересечена. Что она перестанет быть «чистым сосудом». Что Бог, которому она обещала себя, получит назад не дар, а то, что у неё отняли. Она не знает, что эта ночь станет концом одной жизни и началом другой — тёмной, долгой, одинокой. Она знает только одно: она сказала «останься». И теперь уже ничего не остановить.

Сергей тянет её свитер вверх. Анна чувствует, как ткань скользит по коже. Она открывает глаза и смотрит в сторону — на дверь в прихожую. Дверь открыта. В коридоре горит свет. Она видит порог — ту самую линию, которую переступила час назад.

Порог между «до» и «после». Между той Анной, которая верила, что Бог её защитит, и той, которая сейчас поймёт, что защищать её некому. Она смотрит на порог и думает: «Если бы я не открыла дверь...» Но она открыла. Сергей нависает над ней, заслоняя свет. Анна закрывает глаза. Дальше — темнота.

Глава 11. Железо и мёд

Она смотрит на потолок. Трещина. Она помнит эту трещину. В прошлом году, когда лили крышу, протекла вода, и штукатурка пошла полосой. Она тогда думала: надо бы заделать. Но не заделала. Теперь трещина похожа на крыло. Ангельское крыло. «Белый ангел на иконе» — откуда-то издалека приходит мысль. Ангел смотрит. Ангел видит. Она ждёт, что ангел сделает что-то. Разверзнет землю. Поразит молнией. Хотя бы отвернётся. Ангел не отворачивается. Ангел смотрит. Ангел — трещина в штукатурке.

Она не знала, что мужчина может быть таким тяжёлым. В её мире мужчины были лёгкими — на иконах, в молитвах, в воспоминаниях. Отец подбрасывал её до потолка, и она летела. А этот — давит. Прижимает к кровати, как доску к верстаку. «Не дави»— хочет сказать она. Но рот закрыт его губами.

На столе стоит ваза с мёдом. Она поставила её сегодня утром. Думала: «Сергей будет пить чай, может быть, захочет мёду». Глупо. Какая глупость. Он не пьёт чай с мёдом. Он пьёт кофе. Чёрный. Она знает это. Но всё равно поставила вазу.

Теперь мёд пахнет скипидаром. Это странно. Мёд должен пахнуть цветами, липой, летом. А пахнет скипидаром — острым, химическим, чужим. Может быть, это не мёд. Может быть, это она. Может быть, она пахнет скипидаром.

Ткань рвётся. Она слышит это отчётливо — треск, как будто разрывают бумагу. Бумагу. Да, как бумагу. Её платье. Светлый свитер, который она купила в секонд-хенде. Он был такой мягкий, такой тёплый. Она так радовалась ему. Она думала: «Я больше не ношу чёрное. Я ношу светлое. Я изменилась». Теперь он рвётся. Звук такой, будто рвут что-то неживое. Может быть, это не её. Может быть, это платье само по себе. Оно рвётся, а она здесь ни при чём.

«Я здесь ни при чём» — это хорошая мысль. Она держится за неё.

Кто-то кричит на улице. Женщина. Старая женщина.

— Кис-кис-кис! Кис-кис-кис!

Она зовёт кота. Каждую ночь она зовёт кота. Анна слышит её всегда, когда не может уснуть. И сейчас она зовёт.

— Кис-кис-кис!

Анна думает о коте. Какой он? Рыжий? Чёрный? Может быть, полосатый. Она его никогда не видела, только слышала. Каждую ночь. Кис-кис-кис. Голос такой обычный. Такой нормальный. А здесь, в этой комнате, происходит что-то, что не должно происходить. И этот голос — как ниточка к нормальному миру. Миру, где люди ищут котов. Где никто никого не давит. Где платья не рвутся.

— Кис-кис-кис!

Анна смотрит в потолок и слушает голос. Она пытается быть там, на улице, с женщиной. Она ищет кота. Рыжего. Полосатого. Он здесь, под кустом. Она видит его. Она протягивает руку. Кот трётся о её ладонь. Мурлычет.

— Кис-кис-кис.

Сергей. что-то говорит. Сергей. Она слышит его голос, но не понимает слов. Голос тяжёлый, как и он сам. Слова падают на неё, как камни. Она не хочет знать, что он говорит. Она закрывает уши. Внутри. «Не слушай. Смотри на трещину. Трещина — это крыло. Ангел смотрит. Ангел видит. Ангел сейчас...»

Она думает о том, что надо было заделать трещину. Прошлым летом. Купить шпаклёвку, шпатель, замазать. Потом покрасить. И не было бы сейчас этого крыла. Не на что было бы смотреть. Может быть, тогда она бы смотрела в другую сторону. Может быть, тогда она бы... «Не думай. Смотри на трещину».

Она не знала, что это будет так больно. Никто не говорил ей. В книгах, которые она читала, боль была духовной. Мученицы улыбались на кострах. Они пели гимны. Они были выше боли. А она — нет. Она не выше. Она очень низко. Она под ним. Она кусает губу, чтобы не закричать. Губа трескается, и она чувствует вкус крови. Железо. Железо во рту. Железо и мёд. Мёд на столе, железо во рту. Вкус причастия наоборот.

Она вспоминает первое причастие. Ей 5 лет. Она стоит перед чашей, батюшка держит лжицу. Она открывает рот. Тёплое вино, кусочек просфоры. И ощущение, что её обняли. Кто-то большой, сильный, тёплый обнял её, и она поняла: «Отец. У меня есть Отец. Он не уйдёт». Сейчас она открывает рот, и в него входит не Тело Христово. Она закрывает рот. Крепко. Зубы сжаты. «Не открывай. Не открывай. Ничего не впускай».

Голос за окном удаляется. Женщина ушла. Кота не нашла.

— Кис-кис-кис — теперь это звучит далеко, как эхо.

Анна остаётся одна. С потолком. С трещиной. С тяжестью. Она не плачет. Слёзы не идут. Глаза сухие, как будто все слёзы, которые в ней были, испарились. Осталась только сухость. И трещина.

Она замечает, что смотрит не на потолок. Она смотрит на икону. Богородицу. Та стоит на столе, рядом с вазой с мёдом. Богородица смотрит на неё. Не на него. На неё. И в глазах Богородицы — не гнев, не осуждение. Что-то другое. Анна не может разобрать. Может быть, это боль. Может быть, это... «Мать».

Мать смотрит на дочь. Анна хочет сказать: «Помоги». Но рот не открывается. Он закрыт. Она говорит глазами: «Помоги». Богородица молчит. Икона — это краски на дереве. Краски не помогают. Анна знает это. Она всегда знала. Но сейчас она забыла.

В какой-то момент тяжесть уходит. Не сразу. Сначала он тяжело дышит над ухом, потом откидывается, потом встаёт. Она чувствует холод. Там, где было горячо, теперь холодно. Воздух касается кожи, и она понимает, что её тело открыто. Она не помнит, когда оно стало открытым. Она не шевелится. Лежит, глядя в потолок. Сергей говорит что-то. Она не слышит. Он трогает её за плечо. Она не чувствует. Он стоит над ней. Молчит. Потом идёт в ванную. Слышно, как течёт вода.

Анна лежит. Трещина на потолке — это крыло. Ангел смотрел. Ангел видел. Ангел ничего не сделал. «Почему?» — спрашивает она. Трещина не отвечает.

Пепел остывает. Анна сидит на полу, глядя на чёрную кучку на тарелке. Она провела по ней пальцем — пепел рассыпался, оставив на коже серый след. «Прах ты и в прах возвратишься» — приходит в голову. Она смотрит на свой палец. Серый след. Она трёт его о джинсы, но он не стирается. Втирается в кожу. Она встаёт. Идёт в комнату. Останавливается перед иконой Богородицы.

— Ты видела, — говорит она вслух.

Голос чужой, хриплый. Она не узнаёт его.

— Ты видела и ничего не сделала.

Богородица молчит.

— Почему? — спрашивает она. — Почему ты не помогла? Я молилась тебе всю жизнь. Я верила. Я жертвовала. Я...

Она не может закончить. Горло перехватывает. Она протягивает руку к иконе. Хочет снять её. Убрать. Выбросить. Но рука застывает в воздухе. Она не может. Она не может убрать икону. Не может выбросить Бога. Не может перестать верить — даже сейчас, когда вера стала ножом в груди. Она опускает руку. Садится на пол перед иконой. Смотрит на Богородицу снизу вверх.

— Я не понимаю, — шепчет она. — Я не понимаю.

Проходит час. Или два. Анна не знает. Она сидит на полу, прислонившись спиной к стене. Ноги затекли. Она не чувствует их. Взгляд скользит по комнате. Иконы. Книги. Стопка житий на тумбочке. Чётки на гвоздике. Всё это было её жизнью. Её защитой. Её смыслом. Теперь это просто вещи. Дерево. Бумага. Верёвка. Она смотрит на чётки. Берёт их. Деревянные бусины, потёртые от молитв. Она перебирает их сотни раз. Тысячи. Она сжимает чётки в кулаке. Дерево впивается в ладонь.

— Я молилась, — говорит она, обращаясь к иконам, к стенам, к пустоте. — Я молилась каждый день. Каждый час. Я просила сохранить меня. Я просила защитить. Я...

Голос срывается.

— Я делала всё правильно. Почему Ты не услышал?

Тишина. Она швыряет чётки в стену. Они ударяются об икону Спаса и падают на пол. Бусины рассыпаются. Катятся по полу, как горох. Одна закатывается под кровать. Анна смотрит на рассыпанные чётки и чувствует, как что-то рвётся внутри. Не сердце. Что-то другое. Та ниточка, которая связывала её с Богом. Она только что перерезала её сама.

Телефон звонит. Она не смотрит на экран. Звонок затихает. Через минуту — снова. Она берёт телефон. На экране — «Сергей». Она смотрит на имя. Семь букв. Она произносила их вслух, когда звала его. Она написала их в дневнике. Она думала о них, когда засыпала. Теперь они ничего не значат. Она нажимает «отклонить». Телефон затихает. Через минуту приходит сообщение:

«Анна, ты как? Я волнуюсь. Ответь».

Она смотрит на сообщение. Читает его раз, другой, третий.

«Я волнуюсь».

Он волнуется. Она смеётся. Коротко, хрипло, страшно. Смех вырывается из горла, как кашель. Он волнуется. Он, который... Он волнуется. Она удаляет сообщение. Блокирует номер. Кладёт телефон на пол экраном вниз.

Она идёт в ванную. Снова. Смотрит на себя в зеркало. Губа разбита, запеклась кровь. На шее — красные пятна. На запястьях — синяки в форме пальцев. Она поворачивается боком. Смотрит на своё тело в отражении. Тело, которое она считала храмом. Тело, которое она обещала Богу. Тело, которое она берегла 27 лет. Теперь это просто тело. Оно болит. Оно отмечено. Оно — улика. Она подносит руку к шее, касается синяков. Больно. Хорошо.

— Сосуд скверный, — говорит она своему отражению. — Вот ты кто теперь.

Она произносит это спокойно, как констатацию факта. Без истерики. Без слёз. Просто — факт. Она берёт расчёску. Расчёсывает спутанные волосы. Тянет сильно, выдирая колтуны. Боль помогает думать. Она думает о монастыре. О письме игуменьи, которое лежит на столе. О том, что через неделю она должна была туда уехать. «Сосуд скверный не нужен в монастыре». Она откладывает расчёску. Смотрит на себя.

— Что теперь? — спрашивает она.

Отражение молчит.

Она возвращается в комнату. Садится за стол. Перед ней — письмо игуменьи Серафимы. Она читает его снова. В который раз.

«Готова ли ты? Не твоя душа — о душе мы поговорим позже. Готово ли твоё тело?»

Она смотрит на эти слова и смеётся. Тем же страшным смехом. Готово ли её тело? Её тело использовали. Её тело осквернили. Её тело больше не принадлежит ей.

— Нет, матушка, — говорит она письму. — Моё тело не готово. Моё тело... — она замолкает.

Она берёт письмо, складывает, убирает в конверт. Кладёт в ящик стола. Не рвёт. Не сжигает. Просто — убирает. Не сейчас. Она не может сейчас с этим разобраться.

Она ложится на кровать. Ту самую. Простыни она сняла, но матрас... матрас помнит. Она лежит на спине, глядя в потолок. Трещина всё там же.

— Ты смотрел, — говорит она ангелу на потолке. — Ты видел. И ничего.

Она ждёт ответа. Ответа нет.

— Ты не спас меня. Значит, ты не можешь спасти. Или не хочешь.

Она замолкает.

— Или меня не за что спасать.

Она закрывает глаза. Не спать. Просто — закрыть. Перед глазами — обрывки. Утки на пруду. Она смеётся, бросает им хлеб. Снегопад. Золотые снежинки в свете фонарей. Сергей ловит снежинки ртом, как ребёнок. Его рука, сжимающая её пальцы. Поцелуй в лоб у подъезда. «Я ничего не сделаю, чего ты не захочешь». Она открывает глаза. Садится.

— Я не хотела этого, — говорит она вслух. — Я не хотела. Я сказала «останься», но я не хотела... этого.

Слова звучат глупо. Фальшиво. Она сама себе не верит.

«Ты сама сказала "останься"» — голос Сергея в её голове.

«Ты сама сказала».

— Я не хотела, — повторяет она, но голос тише.

Она не знает, что она хотела. Она хотела быть рядом. Хотела тепла. Хотела, чтобы он обнял её. Хотела... она хотела любви. Она не хотела этого. Но разница между «будь со мной» и «делай со мной что хочешь» оказалась слишком тонкой. А может быть, её вообще не было. Может быть, она сама... Она не додумывает. Она не может додумать.

Она встаёт, идёт на кухню, открывает холодильник. Там пусто. Только хлеб и масло. Она намазывает масло на хлеб, откусывает. Жуёт без вкуса. Смотрит в окно. На улице темно. Снег перестал идти. Двор пуст. Она вспоминает женщину, которая звала кота.«Кис-кис-кис». Где теперь этот кот? Нашёлся? Сидит дома, греется на батарее, не знает, что этой ночью кто-то звал его, чтобы не слышать того, что происходит в пятой квартире на пятом этаже.

— Кот, — говорит Анна. — Тебе повезло. У тебя есть кто-то, кто ищет тебя.

Она ставит хлеб на стол. Идёт в комнату. Садится на пол, прислонившись к кровати. И снова слёзы. Не истерика. Не крик. Тихие, медленные, бесконечные. Она плачет и не может остановиться. Слёзы текут по щекам, капают на свитер. Свитер — тот самый, разорванный. Она так и не сняла его.

Она смотрит на дыру на плече, проводит пальцем по рваному краю.

— Прости, — шепчет она свитеру. — Я не уберегла тебя.

Она не знает, о чём говорит. О свитере. О себе. За окном светает. Серый, тяжёлый рассвет. Анна сидит на полу, глядя в окно. Снег пошёл снова. Крупные хлопья падают на подоконник, тают, оставляя мокрые следы. Она смотрит на снег и вдруг понимает: она не та, кем была вчера. Та Анна, которая встала утром, поставила вазу с мёдом, надела светлый свитер, ждала вечера, — та Анна умерла. Её больше нет.

Новая Анна сидит на полу в разорванной одежде, с разбитой губой, с пустыми глазами. Новая Анна не знает, кто она. Не знает, во что верит. Не знает, как жить дальше. Она знает только одно: её жизнь кончилась. Не сегодня, не этой ночью — раньше. Может быть, тогда, когда она сказала «останься». Может быть, тогда, когда она впервые улыбнулась ему. Может быть, тогда, когда она решила, что может быть счастлива по-человечески. Она обманула себя. Она поверила, что может быть обычной. Что может быть женщиной. Что может быть любимой. Она не может. Она — сосуд скверный. Она — прах. Она — пустота. Анна закрывает глаза. Прислоняется головой к кровати. И ждёт. Не знает чего. Смерти? Сна? Забвения? Она просто ждёт. Потому что делать больше нечего.

За окном падает снег. Кто-то во дворе скребёт лопатой. Жизнь идёт своим чередом. Для всех, кроме неё.

Глава 12. Пустая скиния

Свет. Серый, утренний, липкий. Он просачивается сквозь занавески, ложится на пол полосами. Анна сидит на полу, прислонившись к кровати. Она не помнит, как оказалась здесь. Не помнит, когда закрыла глаза. Не помнит, спала ли. Тело болит. Но боль — далёкая, как будто не её. Как будто она смотрит на чужое тело со стороны.

Она поворачивает голову. На тумбочке — икона Богородицы. Лик смотрит на неё. Анна смотрит в ответ. Ждёт. Чего? Она не знает. Богородица молчит. Анна отворачивается.

Она встаёт. Ноги не слушаются, приходится опереться на кровать. Она смотрит на матрас. На нём — пятна. Красновато-бурые. Она помнит их. Вчера она сняла простыни, но матрас... матрас впитал. Она отворачивается. Идёт на кухню. Останавливается у порога. На столе — ваза. Пустая. Вчера там был мёд. Она выбросила его в снег.

На столе — пустая коробка из-под «Птичьего молока». Вчера она съела последние конфеты. Или не вчера? Она не помнит. На столе — две чашки. Её и его. Она смотрит на чашки. Его чашка — чёрная, с золотым ободком. Она купила её на распродаже год назад, думала: «Пригодится, когда придут гости». Гости не приходили. Чашка стояла в шкафу, пылилась. Вчера она достала её. Поставила на стол. Налила чай. Поставила мёд.

«Пригодилась» — думает она.

Она берёт чашку, несёт в раковину. Ставит. Смотрит на неё. Потом берёт молоток для отбивных из ящика. Она не думает. Она просто делает. Удар. Чашка разлетается на куски. Чёрные осколки падают в раковину, звенят. Золотой ободок блестит под утренним светом. Анна смотрит на осколки. Дышит. В первый раз за это утро она чувствует что-то. Облегчение? Нет. Тишину.

Она берёт свою чашку. Белую, с цветочками. Единственная, которой она пользовалась годами. Она поднимает молоток. Останавливается. Свою чашку она не разбивает. Она ставит её на место. Убирает молоток. Идёт в ванную.

Она стоит перед зеркалом и смотрит на себя. Долго. Так долго, что лицо в отражении начинает казаться чужим. Растрёпанные волосы. Светлые, спутанные, торчат в разные стороны. Лицо бледное, почти белое. Губа разбита, запеклась чёрной корочкой. Под глазами — тени, синие, как синяки. На шее — синяки. Пять пальцев. Отпечатки. Она проводит по ним пальцем. Больно. Значит, это не сон. Она смотрит в глаза. Серые, пустые. В них нет ничего. Ни страха, ни боли, ни надежды. Просто — пустота. Она смотрит в глаза женщине в зеркале и не узнаёт её.