Не та что ушла в монастырь

Инна Баринова

Не та что ушла в монастырь

Глава 1. Свеча за здравие

Анна встаёт затемно, как всегда. Она живёт в съёмной квартире, которая больше напоминает келью: белые стены, одна икона (Богородица «Умягчение злых сердец»), книги — святоотеческая литература и жития. Нет зеркала в полный рост — только маленькое для макияжа, которым она почти не пользуется. Она едет в храм, где служит уже два года продавцом в церковной лавке. По дороге она мысленно проговаривает утреннее правило. В её голове всё структурировано: утро — молитва, день — труды, вечер — чтение, сон.

Анна расставляет свечи, просфоры, иконы. Она знает каждого постоянного прихожанина в лицо, знает, у кого какая боль. К ней часто идут говорить о своих проблемах прямо в лавку — пожилые женщины доверяют её тихому голосу и внимательным глазам.

Отец Николай, настоятель, выходит из алтаря и спрашивает:

— Анна, ну что, не передумала?

Она качает головой:

— Батюшка, я твёрда. Как только игуменья Серафима даст ответ, я готова.

Отец Николай вздыхает. Ей кажется, что он хочет что-то сказать, но он только крестит её и уходит.

Ей 26. Она не была влюблена ни разу. В 19 лет, после причастия, она почувствовала то, что описано в житиях как «призыв». С тех пор она выстроила свою жизнь как лестницу к монастырю: закончила катехизаторские курсы, научилась вышивать лики, отказалась от трёх предложений выйти замуж (матери её друзей до сих пор считают её странной).

Её тело для неё — не источник удовольствия, а «сосуд», который должен быть передан Христу в целости. Девственность для неё — не просто физический факт, а доказательство её призвания. Если она не сможет сохранить себя, значит, она и не была достойна.

В лавку заходит женщина с заплаканными глазами. Она просит «свечку за здравие» сына, который «связался не с той компанией». Анна подаёт свечу, женщина роняет её на пол, начинает рыдать. Анна выходит из-за прилавка, обнимает женщину, гладит по голове, говорит тихо: «Бог не оставит, матушка, молитесь». Женщина поднимает глаза:

— Ты такая добрая, доченька. А у тебя самой кто есть? Муж? Дети?

— Меня ждёт иной Жених, — тихо отвечает Анна.

Женщина смотрит на неё с жалостью и восхищением. Анна чувствует гордость от этого взгляда. Это первая ложная нота, в её смирении всё ещё живёт гордыня — быть «чище», «выше», «избраннее».

Анна закрывает лавку. Идёт пешком до дома. Проходит мимо кафе, где смеются компании. Она смотрит на них как на инопланетян. Ей жаль их — они не знают главного. Она ускоряет шаг.

Дома она открывает папку с документами для монастыря. Сверху — письмо от игуменьи Серафимы, которое пришло сегодня. Анна боится его открыть. Она ставит свечу перед иконой и шепчет:

— Господи, если я достойна — прими меня. Если нет — дай знак.

Свеча горит ровно. Анна не знает, что знак уже стоит за её дверью — в лице Сергея, который придет завтра. Но об этом в следующей главе.

Глава 2. Белый ангел на иконе

Анна засыпает и сон уносит её в детство. Это не линейное воспоминание, а скорее монтаж — обрывки, которые всплывают из подсознания, когда сознание отпускает контроль.

Анне 5 лет. Она сидит на полу в коридоре коммунальной квартиры. Перед ней — ноги взрослых: мамины тапки, чьи-то чужие ботинки. Она смотрит снизу вверх на дверь, которая только что захлопнулась.

— Папа ушёл, — говорит мать. Голос сухой, без слёз. — Навсегда. Теперь мы одни.

Маленькая Анна не понимает, что значит «навсегда». Она понимает только, что мужчина, который пах табаком и подбрасывал её до потолка, больше не придёт. Она ждёт его три дня. Сидит у двери с его тапочком в руках. На четвёртый день мать выбрасывает тапочки. Анна не плачет. Внутри неё образуется тихая пустота в форме мужского силуэта.

Анне 7 лет. Мать приводит её в церковь впервые. Это маленькая деревянная церковь на окраине города. Пасха. Анна ничего не понимает: пахнет ладаном и воском, темно, тесно, люди шепчутся и крестятся. Она смотрит по сторонам, испуганная и заворожённая. И вдруг её взгляд падает на икону в левом приделе. Архангел Михаил. Белый ангел в серебряных доспехах. Он попирает копьём дракона. Лик у него не женственный и не мужской в привычном смысле — он светлый, строгий, совершенно спокойный. Он смотрит прямо на Анну. Она не умеет молиться. Она просто смотрит на ангела и чувствует: он её видит. Впервые после ухода отца кто-то мужского облика смотрит на неё не отворачиваясь.

Мать говорит: «Попроси у него что-нибудь».

Анна шепчет: «Ангел, не уходи, как папа».

Анне 9 лет. Она готовилась целый месяц: учила молитвы, исповедовалась в первый раз. На исповеди батюшка спросил: «Грешила ли чем?» Она долго молчала, потом сказала: «Я обманула подружку, что у меня есть папа. Сказала, что он в командировке».

Священник рассмеялся, наложил епитимью — прочитать три молитвы. Анна восприняла это страшно серьёзно. Сам момент причастия она запомнила как вход в другое измерение. Тёплое вино на языке (она знала, что это Кровь Христова), кусочек просфоры. И ощущение, что её обняли. Невидимо, но совершенно отчётливо. Выходя из храма, она сказала матери: «Мама, Он меня теперь не бросит? Он же мой Отец?»

Мать, которая сама была в растерянной вере, ответила: «Не бросит».

Анна поверила. Бог стал тем мужчиной, который не уходит.

Анне 14 лет. В школе начинаются разговоры о мальчиках, первой любви, поцелуях. Подружки делятся впечатлениями, показывают фотографии парней из параллельного класса. Анна чувствует себя чужой. Не потому, что она «неинтересна» — она довольно симпатичная, светловолосая, с большими серыми глазами. Ей пишут записки. Но каждое проявление внимания от мальчиков вызывает у неё смутную тревогу.

Однажды одноклассник Дима догоняет её после школы и говорит: «Ты мне нравишься, давай встречаться». Анна смотрит на него и видит: прыщи, неуверенность, кривые зубы. И думает: «Это он? Этот мальчик — тот, кому я должна отдать себя?» В её голове происходит негласное сравнение: Дима — временный, слабый, земной. А Тот, Кому она принадлежит на самом деле, — вечный, всемогущий, прекрасный (как тот белый ангел на иконе).

Она отказывает Диме. Дома встаёт перед иконой и говорит: «Не волнуйся, я никому Тебя не променяю». Это момент фиксации: в её психике закрепляется схема «земные мужчины = угроза предательства / Небесный Жених = единственная безопасность».

Анне 16 лет. Умирает дедушка — единственный мужчина, который был в её жизни после отца. Он был тихим, немногословным, водил её в зоопарк и покупал мороженое. На похоронах она не плачет. Стоит у гроба и смотрит на его лицо. Внутри неё что-то окончательно закрывается.

Ночью после похорон она берёт Библию, открывает на Псалтири и читает: «Господь — Пастырь мой, я ни в чём не буду нуждаться». И добавляет свою молитву: «Ты теперь мой Отец, мой Дед, мой Жених. Ты — всё». Она принимает решение: выйти замуж только за Бога. Монастырь становится не просто вариантом, а единственно возможным путём.

Анна просыпается в своей комнате. Свеча догорела. На столе — нераспечатанное письмо от игуменьи Серафимы. Она смотрит на икону Богородицы «Умягчение злых сердец» и на секунду задерживает взгляд на лике Младенца. Маленький Христос — тоже мужчина. Единственный, кому она доверяет. Она берёт в руки письмо, но не открывает. Ей страшно, что там — отказ. Или согласие. Оба варианта пугают по-разному.

— Завтра, — шепчет она. — Завтра я всё решу.

Завтра мать приведёт в гости Сергея.

Глава 3. Ряса и венчальное платье

Суббота. Анна приезжает к матери в панельную пятиэтажку на окраине. Это её обязательное еженедельное послушание — мать не принимает её ухода в монастырь и каждую встречу превращает в битву.

Квартира матери — это кладбище надежд. На комоде — фотографии: Анна в выпускном платье (мать тогда ещё надеялась, что дочь пойдёт в университет), Анна с кузиной на свадьбе (Анне 18, она в розовом платье, стоит с краю, не улыбается), и в рамке — вырезанное из журнала фото свадебного платья.

Мать (Ирина Петровна, 52 года, бывшая медсестра, сейчас на пенсии) встречает её у порога с запахом пирогов. Она всегда встречает с пирогами — это её язык любви и язык манипуляции одновременно.

— Худая какая! В монахини собралась, а сама заморила себя. Ешь.

Анна ест, потому что отказ вызовет скандал.

Ирина Петровна режет лук и не плачет. Это её сверхспособность. Анна всегда завидовала этому — умению матери не плакать там, где плачут все.

— Ты письмо-то открыла?

— Нет, мам.

— А чего тянешь? Боишься? Правильно боишься. Потому что не твоё это.

Анна молчит. Мать разворачивается с ножом в руке:

— Анна, посмотри на себя. Тебе 26 лет. У тебя ни мужа, ни детей, ни квартиры, ни жизни. Ты работаешь за копейки в церковной лавке, живёшь в съёмной конуре. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны?

— Это моя жизнь, мама.

— Жизнь? Это побег. Ты бежишь от жизни. Как твой отец.

Пауза. Мать произнесла запретное слово. Анна белеет.

— Не сравнивай меня с ним.

— А чем ты лучше? Он тоже всё бросил. Исчез. Потому что не мог нести ответственность. Ты такая же. Тебе страшно, и ты прячешься за Бога.

Анна встаёт из-за стола:

— Я ухожу.

— Сядь. Я не закончила.

Анна садится. Это их вечный танец: мать бьёт, Анна терпит.

Ирина Петровна уходит в спальню и возвращается с большим белым пакетом. Вытряхивает на диван платье. Оно не новое. Это платье сестры матери, тёти Гали, которое та носила в 1987 году. Стиль «принцесса»: пышные рукава-фонарики, корсет на косточках, длинная фата. От нёго пахнет нафталином и непрожитой жизнью.

— Примерь.

Анна смотрит на платье, как на удава.

— Мама, зачем?

— У Валентины Ивановны сын вернулся из армии. Хороший парень. Работает в ГАИ. Я ему твою фотографию показала, он заинтересовался. В субботу приглашает в кафе.

— Ты показала ему мою фотографию?

— А что? Ты красивая. Когда не в этих своих балахонах.

Анна переводит взгляд с платья на икону в углу (Богородица «Всех скорбящих Радость») и обратно.

— Мама, я тебе сто раз говорила. Я не выхожу замуж. Мой Жених — Христос.

— Перестань нести чушь! — голос матери срывается. — Христос тебе детей родит? Христос тебе пенсию даст? Христос будет рядом, когда ты состаришься?

— Он всегда рядом, — тихо говорит Анна.

— Ты с ума сошла! Это всё попы вам в голову вбили. Нормальная девушка должна родить, а не по углам молиться!

Мать подходит к Анне, начинает расстёгивать её кардиган:

— Давай, примерь. Просто примерь. Ты даже не знаешь, как ты можешь выглядеть.

Анна отстраняется. Мать хватает её за руку. Возникает физическая борьба — короткая, жёсткая.

— Пусти!

— Ты моя дочь! Я имею право!

— Моё тело — не твоя собственность!

Анна вырывается, отбегает к двери. Мать остаётся посреди комнаты с платьем в руках. Впервые за вечер она начинает плакать. Не громко, а так, как плачут женщины, которые не умеют просить прощения — сжав губы, глотая слёзы.

— Я ведь для тебя, — говорит она. — Для тебя. Ты думаешь, я вечно буду жить? Кто о тебе позаботится, когда меня не станет? Бог? Он тебе суп сварить придёт?

Анна стоит у двери, дрожит. Она хочет подойти, обнять, но не может. Потому что если она сейчас подойдёт — она проиграет. Она наденет это платье, пойдёт на свидание, выйдет замуж, родит детей, и никогда не станет той, кем должна стать.

— Я не создана для этого, мама. Для пирожков, мужа, ГАИ. Я создана для другого.

— Для чего? — мать поднимает заплаканные глаза. — Для чего ты создана, скажи мне?

Анна хочет сказать: «Для Христа». Но слова застревают в горле. Потому что на секунду она видит себя со стороны — в этой съёмной квартире, с этой фанатичной верой, с этим бегством от жизни — и не узнаёт.

— Я пойду, — говорит она.

— Уходи. Как отец. Уходи.

Анна выбегает из квартиры, бежит вниз по лестнице. На втором этаже останавливается, садится на подоконник. Дрожит. Она смотрит на свои руки: на запястье — красные следы от пальцев матери. Она чувствует себя пойманной. Не матерью — собой. В её голове звучат два голоса:

Голос матери: «Ты бежишь от жизни. Как твой отец».

Голос отца Николая (воспоминание из прошлого): «Не всякое призвание — от Бога. Иногда наша самая пламенная вера — просто способ спрятаться от страха».

Анна зажмуривается. Она вытаскивает из кармана нераспечатанное письмо от игуменьи Серафимы.

— Господи, если Ты действительно меня зовёшь, пусть там будет «да». Если нет — пусть будет «нет». И я послушаюсь. Я послушаюсь в этот раз.

Она не открывает письмо. Она суёт его обратно в карман и идёт пешком через весь город, чтобы вымолить у Бога тот ответ, который хочет услышать. Дома Анна стоит на коленях перед иконой. Она не молится словами — она плачет. Впервые после ухода отца она плачет так — навзрыд, громко, без сдерживания.

— Я не хочу быть как она. Я не хочу пирожков, мужа, ГАИ. Я хочу Тебя. Только Тебя. Почему она не понимает? Почему Ты не даёшь ей понять?

Она поднимает глаза на икону. Богородица смотрит на неё с состраданием, но Младенец — тот самый Младенец, который когда-то был для неё «единственным мужчиной» — смотрит строго. Анна берёт со стола маленькое зеркальце (единственное, которое у неё есть) и смотрит на себя: опухшие глаза, растрёпанные волосы. Она вдруг вспоминает, как мать сегодня сказала: «Ты красивая, когда не в балахонах». И чувствует стыд. Стыд за то, что ей было приятно это слышать. Стыд за то, что в ней живёт женщина, которая хочет нравиться. Стыд за тело, которое не хочет быть только «сосудом».

— Господи, очисти меня, — шепчет она. — Сделай меня бесплотной. Я не хочу быть женщиной. Я хочу быть только Твоей.

Она берёт письмо, долго смотрит на него, потом прячет под стопку книг, не открыв.

— Завтра. Завтра я буду готова.

Глава 4. Послушание

Анна приезжает в монастырь раз в две недели на выходные, чтобы помогать. Для неё эти дни — глоток воздуха, единственное время, когда она чувствует себя «дома». Монастырь — женский, небольшой, в 40 километрах от города, в глухой деревне. Называется Свято-Крестовский. В нём 12 насельниц, игуменья Серафима управляет им уже 20 лет.

Анна выезжает из города ранним утром на автобусе. Она сидит у окна, смотрит, как панельные дома сменяются полями, и чувствует, как спадает напряжение. В её руках — сумка с гостинцами для сестёр: просфоры, свечи, немного денег на нужды обители. Она отдаёт десятую часть своей зарплаты монастырю. Это её добровольное послушание, которое никто не требовал. Автобус останавливается на полустанке. Дальше — 3 километра пешком. Анна идёт по просёлочной дороге, вдыхает запах полыни и навозной жижи, и ей кажется, что земля здесь пахнет иначе — ближе к Богу.

Монастырь окружён невысокой кирпичной стеной с коваными воротами. Над воротами — икона Спаса Нерукотворного. Анна крестится трижды, кланяется в пояс. Сестра-привратница, монахиня Феодора (70 лет, глуховатая, но с острым взглядом), открывает калитку.

— Анна, с приездом. Матушка велела после трапезы зайти к ней.

Сердце Анны пропускает удар. Вызов к игуменье — это всегда событие. Она перебирает в голове, не сделала ли что-то не так. Она идёт через двор. Монастырский быт открывается ей как идеальный механизм. Направо — огород, где две послушницы в платках полют траву. Налево — коровник и курятник (монастырь живёт своим хозяйством). Прямо — Успенский храм, маленький, деревянный, с тёплым запахом воска и ладана. Рядом — трапезная, келейный корпус, игуменский корпус. Всё чисто, всё на своих местах. Никакой суеты. Тишина, которую Анна называет «говорящей».

Анна получает послушание от казначеи, монахини Евникеи (средних лет, с лицом, напоминающим печёное яблоко, деловая и строгая).

— Будешь помогать на скотном дворе. Коровий бог не обидит.

Анна идёт в коровник. Это тяжёлая, грязная работа, но она принимает её с радостью смирения. Для неё физический труд — это молитва телом. В коровнике она встречает послушницу Марию — девушку своего возраста, которая живёт в монастыре уже три года. Мария — полная противоположность Анне: румяная, крепкая, смешливая, с руками, пахнущими сеном и молоком.

— Опять приехала? — Мария усмехается. — Городская наша. Ну, бери ведро, пойдём доить.

Они работают вместе. Анна наблюдает за иерархией. Игуменья Серафима — абсолютная власть. Её слово — закон. К ней обращаются «матушка», перед ней кланяются в ноги только на исповеди. Соборные старицы (Евникея, Феодора, Архелая) — советницы игуменьи, управляют хозяйством и послушаниями. Носят мантию. Рясофорные послушницы — те, кто уже принял иноческое облачение, но ещё не дал обетов. Носят чёрное, но без мантии. Трудницы и паломницы — такие как Анна, которые приезжают на время. Они в миру, но в монастыре соблюдают устав. Мария — рясофорная. Она уже три года ждёт пострига. Анна завидует ей тихой, глубокой завистью.

Трапеза — важнейший ритуал. Сёстры заходят в трапезную после молитвы «Отче наш». Анна стоит в конце, у двери — по чину. Игуменья Серафима сидит во главе стола, отдельно. Она ест молча, сёстры — молча. Читается житие святого дня.

Анна не сводит глаз с игуменьи. Серафима — женщина под 60, высокая, сухая, с острым профилем и серыми глазами, которые, кажется, видят насквозь. Она носит чёрную мантию, чёрный клобук с крепом, на груди — наперсный крест с распятием. Она не улыбается. Никогда. Для Анны это образец человека, который победил плоть. Серафима не имеет возраста, не имеет пола, не имеет слабостей. Она — чистый дух, облечённый в дисциплину.

Анна вспоминает историю, которую ей рассказывали: Серафима была врачом-хирургом, вдовой, потеряла мужа и сына в автокатастрофе. После этого пришла в монастырь. Через 10 лет стала игуменьей. «Она уже оплакала всё, что можно оплакать», — говорили сёстры. Анне кажется, что она тоже хочет «оплакать всё» и стать такой же — бесстрастной, цельной, несгибаемой.

После трапезы Анна идёт в игуменский корпус. Это отдельный домик с крыльцом, на котором стоит цветущий куст жасмина — единственное украшение. Она стучится. Голос изнутри: «Входи».

Келья игуменьи аскетична: иконы, стол, кровать, аналой. Но есть одна деталь, которая всегда поражает Анну: на столе, под стеклом, лежит выцветшая фотография улыбающегося мужчины с мальчиком на плечах — муж и сын. Серафима сидит за столом, перебирает чётки. Она смотрит на Анну тем самым пронзительным взглядом.

— Здравствуй, Анна. Садись.

Анна садится на табурет, как ученица перед учителем.

— Ты привезла документы, которые я просила?

Анна протягивает папку. Серафима просматривает бумаги: автобиография, рекомендация от отца Николая, медицинская справка, письмо-прошение.

— Ты твёрдо решила?

— Да, матушка.

— Почему?

Вопрос застаёт Анну врасплох. Она готовилась к другому — к «когда готова приехать», к «как смотреть за послушаниями».

— Я... я хочу посвятить себя Богу.

— Этого мало. Этого недостаточно, — голос Серафимы ровный, без жестокости, но без жалости. — Многие хотят. Вопрос: от чего ты бежишь?

Анна молчит. Слова матери — «ты бежишь от жизни» — эхом отдаются в голове.

— Я не бегу, матушка. Я иду.

Серафима долго смотрит на неё. Потом переводит взгляд на фотографию мужа и сына, и Анне кажется, что в глазах игуменьи мелькает что-то, похожее на боль. Но это длится секунду.

— Ты знаешь, что монастырь — это не убежище. Это фронт. Здесь война идёт не на жизнь, а на смерть. Со своей волей, с плотью, с отчаянием. Здесь нет анестезии. Ты готова к войне?

— Готова.

— Ты даже не знаешь, что говоришь, — Серафима вздыхает. — Но я не буду тебя отговаривать. Приезжай через месяц. Поживёшь неделю, посмотрим. Если не сбежишь — будем говорить дальше.

Она протягивает Анне просфору и маленькое распятие:

— Иди. Молись. И запомни: Бог любит не тех, кто безупречен, а тех, кто не сдаётся.

Анна выходит из кельи с ощущением полёта. Она получила благословение. Её приняли. Игуменья сказала «приезжай». Она не слышит подтекста: «Если не сбежишь». Она слышит только «приезжай».

Вечерня в маленьком храме. Сёстры поют на клиросе. Анна стоит в углу, закрыв глаза, и чувствует, как голоса поднимают её. Она смотрит на иконостас. В центре — Спас в силах. Справа — Богородица, слева — Иоанн Предтеча. И — Архангел Михаил, тот самый, белый ангел. Анна шепчет: «Я иду к Тебе. Я почти пришла».

После службы — келейное правило. Анна ночует в паломническом доме, на жёсткой койке, под одним одеялом с двумя другими приезжими женщинами. Она не спит. Она смотрит в тёмный потолок и думает: о матери, которая останется одна; о платье тёти Гали, которое так и висит в шкафу; о водителе автобуса, который завтра повезёт её обратно в город.

И вдруг — страх. Холодный, липкий страх, который она не может объяснить. Он не о монастыре. Он о том, что до монастыря ещё нужно дожить. И в этом «до» есть что-то, чего она боится. Она начинает молиться. Молитва не идёт. Тогда она просто шепчет:

— Господи, забери меня поскорее отсюда. Забери в обитель. Не оставляй меня в миру. Я не справлюсь. Я знаю, что не справлюсь.

Это пророчество, которого она не понимает.

Глава 5. Сосуд чистый

Анна возвращается из монастыря в город. В автобусе, глядя на мелькающие за окном поля, она погружается в размышления о том, что для неё значит «быть чистой».

Анна сидит у окна. Рядом — полная женщина с авоськой, которая всю дорогу жалуется на зятя. Анна не слушает. Она смотрит на поля, и в её голове звучат слова из «Лествицы» Иоанна Лествичника, которые она выучила наизусть:

«Чистота есть усвоение бесплотного естества, победа над естеством, пребывание выше естества».

Она перебирает эти слова, как чётки. «Усвоение бесплотного естества» — вот что она хочет. Стать бесплотной. Победить своё тело, которое кажется ей предателем.

Взгляд падает на её руки, лежащие на коленях. Руки в ссадинах после коровника, ногти обкусаны (дурная привычка, с которой она борется). Женские руки. Руки, которые могут гладить ребёнка, держать мужскую ладонь, готовить ужин мужу. Она убирает руки в рукава кофты.

В 13 лет у неё первый раз начались месячные. Мать, увидев пятно на простыне, сказала: «Ну вот, теперь ты можешь родить. Береги себя, никто чужой эту простыню не увидит». Анна не поняла тогда, что значит «береги себя». Но она запомнила стыд. Стыд за кровь, за тело, за то, что теперь она «может родить».

В тот же день она нашла в интернете жития святых и наткнулась на историю святой Евгении, которая, спасаясь от насильника, молилась, и земля разверзлась под её ногами. Анна тогда подумала: «У меня нет такой веры. Земля не разверзнется. Значит, я должна беречь себя сама». Это была её первая сделка с Богом: я сохраняю чистоту — Ты защищаешь меня

Автобус въезжает в город. Анна смотрит на витрины, на людей, на парочки, держащиеся за руки. Её тело реагирует на это странным образом: сжимается. Она ненавидит эту реакцию. Она хочет быть равнодушной, как Серафима, но вместо этого чувствует то смутное, липкое волнение, которое всегда предшествует падению. Она вспоминает, как в 17 лет, когда она уже твёрдо решила идти в монастырь, ей приснился сон. Во сне мужчина — без лица, но с горячими руками обнимал её, и ей было хорошо. Она проснулась в ужасе, с ощущением, что её предали. Её собственное тело предало её. Она пошла к священнику на исповедь и, краснея до слёз, рассказала о сне. Старый священник (не отец Николай, а его предшественник) сказал:

— Это естественно, дочка. Ты живая. Не мучай себя.

Но Анна не поверила. Она решила, что священник её не понял. Она наложила на себя епитимью: спать на полу, без подушки, читать Псалтирь перед сном. Через месяц сны прекратились. Анна решила, что победила. Она не знала тогда, что сны не уходят. Они просто прячутся.