Тихая Земля

– Вот чёрт какой, – девочка топнула ногой и уселась на нижнюю ступеньку лестницы. – Скучные все какие-то.

Минут пять бесцельно глядя в перспективу уходящего вдаль коридора, проказница вздохнула, сунула руку за отворот кофты и достала камешек красного цвета, подвешенный на цепочке. Потерев камешек подушечками пальцев, грустно проговорила:

– Вот так всегда.

Вернув камень на место, она встала и, не поднимая головы, тяжёлыми шагами стала подниматься по лестнице. Одни ступени тихо поскрипывали, иные стонали, похрустывали, взвизгивали. О том, почему доски скрепят, девочке как-то рассказал Филимон. Мол, визг половицы или ступени – это не что иное, как трение изгибающейся под весом человека доски о гвоздь, вбитый в неё, и чем суше доска, тем визг более высокий и противный.

Лестница в два пролёта, с площадкой между ними и окном, выходящим на маленький огород с колодцем посередине, закончилась, и изнемогающая от скуки девочка побрела по коридору второго этажа. Этот коридор, в отличие от нижнего, был значительно лучше освещён, благодаря застеклённым дверям по обе его стороны. Кроме различия в дверях, он выделялся столбообразными выступами, повторяющимися на всём его протяжении через каждые несколько метров. Выступы эти были ничем иным, как задними частями Голландских печек. Так эти печки называли взрослые, и сейчас девочка подумала, что стоит при встрече расспросить дядю Филимона, отчего у них такое название. Такие же печки стояли и на первом этаже, но там они полностью вписывались в помещения классных комнат и кабинетов.

Идя по коридору, девочка машинально трогала руками каждую печь. Одни из них были холодными, другие ещё тёплыми. Вечером Филимон со старшими ребятами растопит печки спальных комнат, и к отбою, когда дети будут ложиться спать, в спальнях станет тепло, а сами печи, если их трогать руками, – сильно горячими, до ожогов. Тогда в коридоре на всю ночь до утра будет жарко от множества протопленных печей. Девочка это знала, так как ни один раз бродила по школе в то время, когда все спали.

Пройдя большую часть коридора, маленькая искательница приключений открыла одну из дверей. Помещение представляло собой светлую, в три окна, с цветами на подоконниках комнату. Восемь кроватей с тумбочками, четыре под окнами, четыре у противоположной стены, и два больших шкафа – спальня девочек дошкольного возраста. Здесь хозяйкой была некая Акулина – одна из немногих воспитателей школы. Женщину эту девочка никогда не видела, а вот имя, слышимое не раз, запомнилось хорошо. Видимо, оно прочно ассоциировалось с чем-то визуально понятным.

Пройдя к одному из окон, девочка посмотрела на улицу. Окно выходило прямиком во двор, где сейчас играли дети. Открыв внутреннюю раму, затем внешнюю, и упёршись локтями о подоконник, она высунулась из окна и, подперев голову ладонями, наблюдала за игрой мальчишек. Мальчишки шумели. Крики и смех, а с ними и визг девчонок, звонкие удары палок одну о другую и глухие удары по старому, наполовину сдувшемуся, мячу. И в этот весь шум детворы откуда-то издалека, неясно, откуда именно, начал вплетаться незнакомый гул. Мальчишки бросили игру и, задрав головы, один за другим устремили свои взгляды на небо. Замолкло и щебетание девочек. Один из мальчуганов протянул руку и показывал куда-то вверх, в дальний угол неба, почти за край поселения. Там, средь серых облаков уже появилась точка. Эта точка быстро увеличивалась в размерах. Гул усиливался. Тот мальчуган, что первым заметил на небе точку, обернулся к зданию школы, искательно водил взглядом по окнам второго этажа. Звали паренька Семёном. Он был одним из немногих, кто дружил со странной непоседливой девочкой. Та, поймав взгляд мальчика, помахала рукой. В ответ Семён вытянул руку в направлении неизвестного, издающего резкий рычащий звук объекта, таким образом обращая её внимание на удивительное явление.

– Смотри! Смотри! – прокричал он и, убедившись, что девочка смотрит в нужную сторону, отвернулся, стараясь ничего не пропустить.

Объект приближался, и вот уже над рекой и поселением, а затем и школой со школьным двором, лениво, метрах в ста над землёй проплыла серебристого цвета невиданная птица с широко расставленными в стороны крыльями.

– Это самолёт! – прокричала другу девочка, счастливая, что вспомнила давно, казалось бы, позабытое, и громко засмеялась от переполнявших её чувств. – Самолёт! Он сам летит, а внутри человек!

– Откуда ты знаешь?! – стараясь перекричать страшный гул, проорал другой мальчик.

– Я один раз уже видела такое! Это железная птица с пропеллером!

А тем временем самолёт уже пролетал над пастбищем, и его стальное тело стало скрываться за высокими пиками сосен тайги. Мальчишки ещё минут пять возбуждённо обменивались впечатлениями, догадками и предположениями и, в конце концов, возобновили игру. Вновь застучали палки, стали слышны удары по доживающему свой нелёгкий век мячу, звучали крики и смех. Девочка закрыла окно, вышла из спальни и побрела по коридору. Идти было особо некуда. Казалось, что здесь, в этом маленьком мирке, уже не осталось тёмных углов и неоткрытых дверей, где ещё могли скрываться ужасные тайны и новые приключения.

Коридор второго этажа, как и первого, был хожен девочкой не один десяток раз, и сейчас, опустив голову, она бесцельно брела, по привычке дотрагиваясь то одной рукой, то другой до задних полукружий печек. Шаркая ногами по давно не крашенному полу цвета запёкшейся крови, девочка погрузилась в невесёлые раздумья, а натужный скрип старых половиц навевал странные образы.

Этот пол, с его цветом, царапинами, выщерблинами и музыкой особенного, безнадёжного утомления, смутно, но настойчиво, не в первый уже раз, затрагивал некие струны, какую-то особенную, неясно, каким чудом и с какой целью схороненную память. Такие образы-воспоминания, по обыкновению своему, как возникали, так и пропадали, не оставляя по себе следа. Вот и сейчас взгляд ребёнка, пройдясь по полу и оставив позади всё то, еле уловимое, ускользающее и с лёгкостью возникающее вновь, легко переключился на другое.

Давно не крашенным был не только пол. Белый потолок сохранил в себе лишь тень былой белизны, но белым давно уже не мог называться. Видимо, печки не всегда топились исправно, и во многих местах на потолке, возле печных столбов, виднелись много раз кем-то смываемые следы копоти. То же можно было сказать и о дверях, но они, в отличие от пола и потолка, несли на себе следы множества покрасок и не всегда одного цвета. Эти следы выразительно проявляли себя отшелушивающимися кусочками давно отжитых эпох, и эти топорщащиеся воспоминания старательно, из раза в раз, покрывались красками, создавая особый уют, особую гармонию. Зато полусферы задних стенок печей, выкрашенные в спокойные тона зелёного, выглядели аккуратными. Может от того, что печи были оббиты металлом. Но девочка не думала о таких вещах. Ничто из всей той окружающей её действительности не интересовало ребёнка так, как скука и желание найти себе применение. И как раз сейчас, идя по коридору, она подошла к узкой деревянной, без перил лестнице, круто уходящей вверх, на чердак. Чердачный люк оказался открытым.

– Хм. Интересненько, – девочка прислушалась. С чердака доносились звуки. Кто-то там возился.

– Дядя Филимон что ли? А больше и некому.

С опаской встав одной ногой на нижнюю ступень лестницы, маленькая искательница приключений, секунду подумав, решилась и уверенно начала подниматься. Когда её глаза оказались выше уровня пола чердака, девочка всмотрелась в темноту пыльного помещения, прорезаемую столбами света, бьющими из врезанных в скаты крыши маленьких оконцев. Повертев головой, она уловила движение в дальнем конце чердака.

– Ага, – сказала проказница, преодолела последние ступеньки и встала на ближайшую к ней балку, идущую вдоль всего здания.

Аккуратно ступая по хоть и массивному, но всё же не более тридцати сантиметров шириной бревну, она шаг за шагом продвигалась к цели.

– Кто там? – раздался недовольный голос дворника.

– Это я, дядя Филимон, – отозвалась девочка.

– Ах ты ж, – послышалась брань, противопоказанная детским ушам.

– Дядя Филимон, не ругайтесь. Я же осторожно.

– Да тебе хоть как – всё нипочём. Вот оступишься ежели, будешь сама потолок чинить.

– Да аккуратно я. Не оступлюсь, – чуть покачнувшись, девочка тут же села на корточки и схватилась руками за балку.

– Вижу я, – Филимон усмехнулся. – Ну всё. Иди сюда. Здесь настил, – и, посмотрев на то, как девочка аккуратно встаёт, спросил: – Дойдёшь сама, не завалишься?

– Дойду. Я уже не маленькая.

– Ну да, ну да. Кто бы сомневался, – хмыкнул дворник.

Пройдя около десяти метров, девочка достигла дощатого настила и с облегчением ступила на него.

– Ну, егоза, зачем пожаловала?

– Пришла узнать, что вы делаете.

– Любопытствуешь, значит? – с улыбкой спросил Филимон.

– Ну, не только. Вот, может помочь вам надо в чём.

– А вот надо. Редкий случай, чтоб ты к месту оказалась, – дворник положил на доски молоток и начал сбивать с рукавиц стружку. – Давай-ка вот будешь мне доску эту со своего конца придерживать, – он показал на длинную, метров шести, доску, затем поднял её и прислонил к скату крыши на уровне своей груди.

Девочка, обрадованная нежданно подвернувшейся надобности и полезности своей, подскочила к качающемуся в воздухе концу поднятой доски и, задрав вверх руки, упёрлась в неё. Дворник, довольно крякнув, поднял с пола молоток, несколько гвоздей и стал приколачивать к балкам ската доску, придерживаемую с обоих концов.

– Ну вот, – хлопая рукавицы одну о другую, довольно проговорил Филимон. – Значит, помощницей мне будешь. Не всё тебе под ногами мешаться да свёклу с кухни таскать.

– Баба Нюра ябеда, – надувшись и опустив глаза, проговорила девочка. – И свёклу эту я вовсе не таскала, – Филимонова помощница уже держала следующую доску, стоя на цыпочках и задрав руки вверх, насколько это было возможно. – Я заслужила этот кусочек своим старанием. Без меня бабе Нюре самой пришлось бы чистить капусту.

– Ну как же. Кто спорит-то? – расхохотавшись, проговорил Филимон. – Но здесь тебе нечего взять за помощь свою.

– А мне и не надо, – громко ответила девочка, стараясь перекричать звуки пилы. – Я помочь пришла, а не за вкусненьким.

– Хах. Это меня успокаивает. Но всякий труд должен вознаграждаться.

– Вы мне пару гвоздиков дадите что ли? – исподлобья глядя на дворника, произнесла девочка.

– Вот чертовка, – рассмеялся мужчина. – И что ты с ними станешь делать, с гвоздями-то?

– Пойду за огород и вколочу в сосну, чтобы забраться наверх.

– Во как! А если я тебе больше гвоздей дам?

– Тогда я до макушки доберусь.

Филимон сел на корточки перед девочкой и в упор посмотрел ей в глаза.

– Ни одного гвоздя не дам. Тебе не нужны они. Ты и так заберёшься.

Девочка поджала губы.

– Ну и ладно.

Час спустя, укрепив досками большую часть ската, Филимон снял рукавицы, расстегнул верх бушлата и, сунув за отворот руку, несколько секунд копался, вероятно, во внутреннем кармане. Наконец он резким движением протянул к лицу девочки кулак и разжал пальцы. На ладони лежал пряник.

– Ух ты! – не сдержался ребёнок.

– Я же сказал. Ты помогла мне, и я тебя благодарю, – Филимон нетерпеливо дёрнул рукой. – Держи. Он с орешками.

Девочка протянула к ладони дворника слегка дрожащую от волнения руку и аккуратно, словно боясь спугнуть такую удачу, взяла угощение.

Дворник улыбнулся.

– А теперь аккуратно ступай назад и никому не говори, что была здесь. Мне влетит за это от Марфы Ильиничны.

– Не скажу, – девочка заговорщицки улыбнулась. – Спасибо огромное, дядя Филимон.

Во мраке чердака растворялась удаляющаяся маленькая фигурка ребёнка.

– Вот чертовка. И ведь никому вровень с ней не быть. Любого за пояс заткнёт, – Филимон улыбнулся, чуть постоял, слушая, как стучат калоши ребёнка по ступенькам лестницы, покачал головой и, вздохнув, вернулся к своей работе.

Девочка же, спустившись с чердака, пошла по коридору в противоположный его конец, чтобы там, у окна, глядя на поле и лес, полакомиться честно заработанным угощением.

Держа в руках пряник, она смотрела в окно на маленький садик, огороженный ветхим покосившимся забором, на колодец, прикрытый деревянным щитом, затем её взгляд поднялся, пробегая по колхозному полю. У его дальнего от школы края неприглядными серыми прямоугольниками стояли коровники, а дальше лес, только лес и теряющаяся в нём лента реки справа. Где-то внизу хлопнула калитка. Девочка опустила глаза и увидела, как двое мальчишек, крадучись, двигались по саду в сторону колодца. Одного из мальчиков она узнала, это был Семён – её друг. Лица второго мальчика маленькая шпионка рассмотреть не смогла, да и какой был в том интерес, когда сильно интересным для неё сейчас являлось поведение этой парочки.

Глаза проказницы загорелись. Она сунула пряник в карман своего пальтишка, весело подпрыгивая на ступеньках лестницы, сбежала вниз и торопливо пошла по коридору первого этажа, предвкушая, как станет следить за мальчишками и узнает их секрет. В здании школы стояла тишина, и девочка, проходя мимо двери кабинета директора, услышала голоса. Подумав, что так и не поздоровалась с Марфой Ильиничной, а следовало бы, она приоткрыла дверь, ровно на столько, чтобы просунуть голову, и торопливо протараторила:

– Марфа Ильинична, добрый день, – сказав это, она резко убрала голову и закрыла дверь.

Дверь громко хлопнула, заставив Акулину от неожиданности вздрогнуть.

– Вот чертовка, – с улыбкой на лице проговорила Марфа Ильинична. – Никак по-другому не может.

– Я и разглядеть-то не успела. Кто это был? – Акулина посмотрела на улыбающуюся подругу.

– Да девчушка та. Я тебе говорила. Её да паренька с ней Галина Александровна привезла.

– Помню, говорила, – кивнула Акулина. – Получается – мои они?

– Твои. Пятилетки. Так что пусть ещё годик побегают мальцами.

– Расскажи о них. Характером какие. Ты о девчушке обмолвилась – непоседливая она?

– Обязательно расскажу. Но позже. Сейчас я настаиваю на твоём отдыхе. Иди выспись как следует, поешь, а до тех пор я тебе больше ни слова не скажу, – строго проговорила Марфа Ильинична.

Акулина вздохнула.

– Да, поспать мне надо, – она встала, опираясь руками о подлокотники кресла, и направилась к двери. – Но после я должна услышать всё о новых сиротках.

Марфа Ильинична лишь кивнула, показывая своё согласие. Говорить что-либо не хотелось. Она тоже устала и нуждалась в отдыхе.

А малявка тем временем, пробежав метра три, свернула в боковой коридорчик, заканчивающийся дверью чёрного входа, и с разбегу правым плечом налетела на неё. Вопреки ожиданиям маленькой фурии, дверь не поддалась, а плечо пронзила адская боль. Девочка взвыла, выругалась и закрыла глаза в попытке сдержать слёзы.

– Ой, чёртова остолопина, больно-то как! Ой, ой, ой! – она затопала ногами и стала бить кулачками по двери, пытаясь таким образом заглушить боль.

Дверь отзывалась гулким безразличием к эмоциям ребёнка, и в этом безразличии угадывались стальные ноты.

– Вот чёрт древесный! Заперта же! – хулиганка вспомнила, что дверь, как правило, запиралась массивной стальной щеколдой, и открыть её плечом при всём желании она не могла.

Нащупав в темноте рукоять толстой ржавой полосы металла задвижки, она потянула её в сторону. Та поддалась и со старческим скрипом поползла из стены. Теперь уже заскрипела освобождённая дверь и, поддавшись сердитому пинку ногой, открылась.

В глаза ударил солнечный свет. Девочка зажмурилась и через пару секунд открыла глаза. Сбежав с маленького неказистого крылечка вниз, она свернула к стене и пошла вдоль, в сторону огорода. Дойдя до угла здания, она присела, выглянула и увидела мальчишек, возившихся возле колодца. Похоже, они сдвинули в сторону один из двух щитов, закрывающих его, и теперь пытались что-то разглядеть в темноте недр.

– Чего они там увидели? – задавалась вопросом девочка. – Мальчишки. Не могут спокойно посидеть. Всё им приключения подавай.

Неожиданно ей в голову пришла мысль. Она опустила взгляд с целью найти что-нибудь подходящее. На глаза попался пучок пожухлой травы. Кое-как выдернув его из земли, проказница осмотрела трофей и признала его годным. Замахнувшись левой рукой, потому как правая сильно болела в плече, она швырнула растительную гранату в сторону колодца. Пучок с роскошным комом корней вперемешку с мокрой землёй пролетел несколько метров и, не долетев до колодца, угодил в куст смородины. Как ей пришла в голову эта мысль и что должно было получиться в результате этой акции, девочка вряд ли смогла бы ответить, но она точно знала: сделать это было ужас как необходимо.

Шумное падение «снаряда» в куст не могло остаться незамеченным, и мальчишки тут же подняли головы, пытаясь понять происходящее, но, вероятно, всё, что они увидели, это какое-то шевеление за ближайшим к ним углом школы.

– Смотри. Там есть кто-то.

Оба мальчика, не сговариваясь, поначалу осторожно пригибаясь, двинулись в сторону угла, а затем перешли на бег.

– Ой, ой, ой, – залепетала девочка, сообразив, что ещё чуть-чуть и она будет обнаружена и разоблачена, и, вскочив на ноги, припустила наутёк. Такого развития событий она не ожидала, рассчитывая оставаться не раскрытой и поразвлекать себя безобидными приключениями.

Впереди беглянку ждали густые заросли кустарника. Продравшись сквозь них, она оказалась на краю оврага и тут же поскользнулась, проехав на спине до самого низа, и основательно испачкавшись в глине. Встав на ноги и повернув налево, девочка побежала по низу оврага до самой дороги. Где-то наверху слышны были крики двух преследователей, но её они, похоже, не видели. Выскочив к дороге, девочка юркнула под забор, легла и тут сообразила, что животом лежит в воде канавы, а над ней склоняются пожухлые сырые стебли, по всей видимости, крапивы. В этот момент преследователи пробежали по дороге, а спустя минуту, тяжело дыша, уже возвращались, направляясь в сторону школы. Погоня завершилась. Беглянке ничто не угрожало, но теперь она, чумазая и мокрая, не могла прямо сейчас вернуться в школу, где её обязательно ждёт нагоняй.

Выбравшись из канавы, девочка перешла дорогу, оглядываясь в сторону ушедших прочь мальчишек, и стала спускаться к реке. В одном из сараев прошлым днём она спрятала лук. Самый настоящий лук со стрелами. Этот лук смастерил для неё Филимон, но строго-настрого запретил приносить в школу, иначе не сносить ему головы, если о том узнает Марфа Ильинична. И благодарная дворнику за столь великолепное оружие юная воительница припрятала лук в одном из старых сараев, достаточно далеко от школы. Отворив ветхую дверь столь же ветхого, сильно покосившегося строения, девочка переступила порог и стала шарить правой рукой по стене. Лук висел на своём месте. Она сняла его с гвоздя, вышла на улицу и прикрыла дверь. Три стрелы из четырёх, привязанных к луку сапожной нитью, перекочевали за ремень пальто, а в руке осталась одна – на всякий случай.

Пошарив глазами по берегу, занятому большей частью решётчатыми сушилками, предназначенными для сушки морской травы, а иногда и рыболовных сетей, а также перевёрнутыми карбасами и разномастными лодками, хулиганка заметила одинокую собаку, перебегающую от лодки к лодке в поисках чего-то ей одной известного. Посчитав такую цель достойной для своего лука, девочка пригнулась и, стараясь оставаться незамеченной, побежала в сторону ничего не подозревающей псины. Пёс, вероятно, местный, если и заметил юную охотницу, не испугался, продолжая свои собачьи поиски. Когда до цели оставалось примерно десять метров, девочка присела, положила стрелу на основу лука, насадила тыльный конец стрелы на тетиву и, сколько было сил в правой руке, оттянула тетиву на себя. Прицелившись как следует, она разжала пальцы, но... Ничего путного не произошло. Тыльный конец стрелы расщепился, зажав тетиву в древке, а стрела, отвибрировав по основе лука короткую трель, осталась на месте. Собака, тем временем, вздрогнув от необычного шума, предпочла покинуть берег, скрывшись в зарослях кустарника.

Досадуя на неудачу, несостоявшаяся Амазонка вызволила застрявшую в тетиве негодную стрелу, запустила ею вслед убежавшей псины и, тяжело вздохнув, грустно посмотрела на реку. И тут ей на глаза попался плот. Похоже, он отвязался где-то выше по течению и теперь, не попадая в основное течение, наталкиваясь на препятствия и вращаясь вокруг своей оси, медленно плыл вдоль самого берега.

– Во! – девочка порыскала глазами по берегу и, увидев торчащий из песка шест, кинулась к нему. Выдрав шест из песка, проказница подбежала к самой кромке воды и стала ждать, когда плот поравняется с ней. Плот, продолжая вращаться, приближался, и было уже слышно, как он стучит и трётся своими брёвнами о камни и коряги, скрытые под водой. И вот он поравнялся с девочкой. Она бросила на него конец жерди с целью подтянуть плавсредство ближе к берегу. В отличие от стрельбы из лука, это получилось у неё гораздо лучше. Наконец, ступив в воду одной ногой, вторую ногу юная мореплавательница поставила на плот, затем встала на колено и следом подтянула ту, что была в воде. Калоша набрала воды, и теперь в валенке чавкало, но это неудобство уже мало что значило.

Сев на середину плота, путешественница оттолкнулась шестом от берега, и плот, подхваченный течением реки, вначале медленно, а затем набирая скорость, поплыл мимо уставленного карбасами и лодками берега. Дома поселения один за другим, не торопясь, уходили назад. Река расширялась. Течение стало успокаиваться. Правый берег опустел. И вдруг… оба берега, как правый, так и левый, резко разбежались, каждый в свою сторону, бросив реку одну, без границ. Теперь впереди было только море.

Девочка, испугавшись, что её вынесет течением далеко, в свинцовые и от того казавшиеся ледяными, воды огромного бездонного моря, начала судорожно тыкать шестом в дно, стараясь толкать плот в сторону далеко ушедшего берега. К счастью для незадачливой путешественницы, в месте впадения реки в море глубина оказалась малой, не более метра, и от шеста был толк. Это обстоятельство спасло глупого ребёнка. Спустя примерно двадцать минут девочка спрыгнула с плота и по колено в воде, с корягой наперевес, дошла до берега.

– Фуф, – бедолага опустила взгляд, рассматривая свои ноги. – Вот теперь мне точно попадёт.

Сев на песок, она сняла одну за другой калоши, выливая из них воду. Ноги даже выше колен были сырыми. Уже подумав, что пора бы возвращаться в школу, девочка увидела правее себя, метрах в ста, у самой воды стоящий носом на песке карбас и двух рыбаков, что-то укладывающих в него. Заинтересовавшись происходящим, неугомонная особа направилась в сторону карбаса с желанием пообщаться с мужчинами, но те, как назло, отлучились в стоящий неподалёку сарай. В ожидании, когда те вернутся, она залезла в карбас и принялась рассматривать сложенные в него вещи. Ничего интересного здесь не было. Большую часть занимали сети, отдельно стоял стальной ящик с поплавками да несколько вёдер, а ближе к корме, где должен был стоять мотор, сейчас отсутствующий, стояло ещё несколько деревянных ящиков и снова сети, но уже накрытые большим куском брезента. Посмотрев на брезент, девочка подумала, что неплохо было бы забраться под него и согреться, потому как стоя здесь, на открытом, продуваемом всеми ветрами месте, она начинала мёрзнуть.

Откинув край и убедившись, что под брезентом сетей много, а значит, сидеть должно быть сухо и мягко, она забралась в укрытие, поудобнее устроилась, с облегчением выдохнула и закрыла глаза.

***

Мерно поскрипывали уключины. Чуть слышимые всплески от погружаемых в воду вёсел и лёгкое покачивание подняли девочку из глубин мира дремоты. Вспомнив, что сейчас, затаившись, сидит на карбасе, она осторожно приподняла край брезента и посмотрела в открывшуюся щель. Карбас шёл по морю.

– Ой, – тихо произнесла незадачливая путешественница. Но миг страха стремительно прошёл, сменившись веселящим чувством восторга от ожидания новых открытий и впечатлений.

Она улыбнулась и снова закрыла глаза.

***

Теперь её разбудили негромкие, раз в несколько секунд повторяющиеся звуки ударов дерева о дерево. Борт карбаса, покачиваясь на прибойных волнах спокойного моря, сходился с опорным столбом. Небольшой, семь на семь метров, причал, старый и уже начавший коситься, показался знакомым. Знакомым был и берег: песчаный, местами заваленный стволами деревьев, валы морской травы, а дальше невысокие, корявые берёзки, и за всем этим в несколько штрихов линия горы.

Остров. Юная путешественница ойкнула, осмотревшись, откинула брезент, встала, затем встала ногами на борт карбаса, подняла одну ногу, опёршись коленом о причал, подняла вторую, встала. Лёгкий ветер, крики чаек, и никого, ни одного человека, во всём мире.