Тихая Земля

Александра Шмик

Тихая Земля

Предисловие

Сей труд, в виде рукописном и к тому моменту ещё не готовый увидеть свет, попался мне на глаза при весьма странных обстоятельствах, о коих, по некоторым причинам, я не могу вам рассказать, потому как обстоятельства эти связаны с человеком, инкогнито коего я обязан блюсти согласно данной мною Великой клятве.

Скажу без утайки – даже я, человек сведущий более многих, читая эту рукопись, а также предшествующую ей историю короткой жизни удивительной девочки, поражался осведомлённости писавшего, но то поначалу. Позже на смену удивлению пришло озарение, сподвигшее меня на то, в чём я безусловно хорош, – на изыскания. Я задался целью выяснить личность автора. И вот тут я испытал чувства, до сего момента крайне редко переживаемые, – я испытал восторг, а с ним и трепет перед той безграничной лёгкостью, с которой, как оказалось, особа мне известная выкинула, не побоюсь этого слова, «финт». Да, да! Очередной финт. Ах! Сколько их, этих финтов, уже было! Сколько раз даже Лизавета хохотала взахлёб, сколько краснела Галя, находя в себе недостаточность в прозорливости и строгости, сколько Медведь, захваченный восторгом, охал и бил кулаком по столу, сколь всех нас приводило в ужас, а затем восторгало это открытое всему миру сердце и столь же открытые глаза.

Однако оставим в покое имя рукописца и обратимся к самой истории, моими трудами начисто переписанной, со свойственной мне дерзостью украшенной выдержками из личных записей и готовой выйти в мир, восхищаться им и восхищать его собою.

С уважением, ваш Антуан д’Элереви.

Пролог

Последний день так называемого Времени Пяти Последних Лет Эпохи Рухнувших Стремлений.

За тысячи лет до...

«Не перестану повторять – время есть явление, многим сходное с морем: штиль сменяется штормом, приветливая бирюза вод сменяется их свинцовой тяжестью, а меж тем Солнце продолжает всходить и заходить над сим миром. Иной раз несёт меня, есть такой грешок. Однако же, как бы я ни был падок на скорые, экспромтом, фантазии, время воистину эластично: вот оно миллионами лет кружит мою жизнь, и вот уже все эти миллионы всего – лишь вчерашнее, прожитое мною и, заметьте, помянутое в единственном числе…»

Из записей Антуана д’Элереви.

В дальнем краю поселения, если идти от моря вдоль правого берега весёлой речушки с порогами и зигзагами, изливающей свои воды в огромное ледяное море, на взгорке, метрах в трёхстах от русла, там, где заканчиваются избы, а дальше только коровники, поле, и где эта с весёлым бегом речка, преодолев поселение поморов, уходит в глубины древнего, не тронутого человеком и опасного для него леса, прозванного тайгой, стоит дом, в два этажа, деревянный, и если когда и крашеный, то не на этом веку, не этим поколением поморов, проживающих здесь с незапамятных времён.

Старый, но крепкий, ещё не начавший коситься в одну из возможных сторон, дом был большим, как для всякой деревянной постройки вообще, так и для упомянутой местности. Обшитый посеревшей от времени доской, он имел два входа. Один вход, главный, правильнее сказать – рабочий, с крыльцом, глубоко непрезентабельным, в две ступеньки, из досок, местами опасно подгнивших. Имелась у крыльца и крыша. Скошенная набок, она не выдерживала ни стремительного и неостановимого потока времени, ни тяжёлого снега, ложившегося на неё невыносимым бременем всякую зиму, хоть и была она, крыша, подпёрта двумя столбами. Наличествовали здесь и перила, да и они, заодно с самим домом и крыльцом, доживали свой век. Доживали, не сказать, что по-людски, нет, но тянули эту лямку из века в век, а значит, что и далее уготована им всё та же участь – взирать на мир, вечно меняющийся и ни к чему не приходящий, словно в потоке времени само время недвижно. С противоположной стороны дома обнаруживался и другой вход, обозначенный дверью. И вот именно что обозначенный, потому как дверь эта была ветхой, не помнящей своего здесь появления, и функции свои выполнять отказывалась. Иной раз могло показаться, что она здесь, эта самая дверь, для того только и есть, чтобы быть всегда незакрываемой. А уж если и закроется, то надолго, до того времени, когда дворник Филимон, чертыхаясь словами, не приличествующими этому месту, возьмётся сделать что-нибудь, дабы эту самую дверь открыть.

Да и всё вокруг, помимо этого дома, можно подумать, вторя тональностям его скучной, нескончаемой созерцательности, было серо, однообразно, печально. Но это – осень. Она, по большей части, всюду такова. Всюду, где летом одолевает мошкара, а зимой воют ветра и гуляют по обезлюдевшим просторам вьюги, куда ни глянь. А водоразделом между летом и зимой является осень. Поначалу она золотая, праздничная, благоухающая девичьей свежестью, в какой-то неуловимый момент, днём или ночью, блёкнет, окрашивая весь обозримый мир в цвет простой, цвет немого безучастия – серый. И, глядя на всё это, человек, может, даже помимо своей воли, желает зимы и ждёт её, и радуется свежести белого покрывала, потому как серость печальна и, как уже говорилось, – нема. И именно сейчас стояли те дни, когда серое соседствует с серым. Серый дом, серый забор, немногими остатками своими покосившийся и уже ни на что не годный, серые стволы и ветви деревьев и кустов, серая земля с серой, глинистой грязью, серые зеркала луж и серая пожухлая трава. И только воды реки, журча и под редкими лучами солнца вспыхивая искрами на гребнях волн, не желают уподобляться общему настроению. Но и река, нет-нет да покрывается свинцовым блеском, тяжёлым, матовым, мертвенным.

Но вся эта серость интересна для созерцателя и важна для скучающего меланхолика, для всякого же иного это – осень, и она вот такая и никакая другая. А жители поселения, как и обитатели двухэтажного дома, просто жили, и, может быть, не каждый, но много кто знал, для чего он живёт. Такой человек осознанно нёс своё бремя, думая о людях, ему небезразличных, и всякий раз с достоинством открывал дверь следующего дня, пусть и окрашенного в эту самую серую осень.

И вот в одном из кабинетов первого этажа двухэтажного дома, что стоит на взгорке в трёхстах метрах от весёлой витиеватой речки, за закрытой дверью сидели друг против друга две не слишком молодые женщины. Одну, что постарше и выше ростом, звали Марфой Ильиничной. Будучи директором, а по совместительству старшим преподавателем школы-интерната, сидела она за письменным столом, в старом, для детского воображения – могучем, обитом кожей кресле с деревянными подлокотниками. Вторая женщина, что казалась помоложе, известна была под именем Акулина, без отчества и фамилии. Могло ли так статься, что фамилия, долженствующая быть у всякого по факту рождения, именно у этой женщины отсутствовала, – никому не известно. Акулина, росту метр шестьдесят или около того, с короткой стрижкой, доброй фигурой и добрыми глазами, сидела против стола Марфы Ильиничны и, периодически отпивая чай из большой фарфоровой кружки, ставила эту самую кружку на стол хозяйки кабинета. На стол, вслед за кружкой, опускала и руки. Акулина в этом сером двухэтажном здании и, как вы уже, вероятно, догадались, являющемся не только школой, но и интернатом, занимала должность воспитателя, а иначе – опекуна, и последние почти шесть лет только тем и занималась, что нянчилась с детворой малого возраста – дошколятами.

Сидели обе женщины, как уже было сказано, но недостаточно обстоятельно, в кабинете директора, Марфы Ильиничны. И не только жители самого селения, но и любой помор, будь он хоть из далей дальних, знал – в школе дают приют, окружают заботой и учат уму-разуму детишек разных возрастов, начиная от несмышлёнышей четырёх-пяти лет. Таково уж время, а время было сложное; и всякий подобранный, в прямом смысле, ребёнок без заботы не оставался. Всякого брали, пригревали и окружали заботой. Тем Акулина и занималась – выискивала, подбирала и привозила сюда.

Именно в этот день, а именно – сегодня, уважаемая Акулина вернулась из дальней, весьма продолжительной поездки.

– Акулина, дорогая, сколько тебя не было? Три месяца?

– Больше. В мае уехала. А вот уж и сентябрь проходит.

– Вижу, двоих привезла, – не то спросила, не то просто уточнила для себя Марфа Ильинична.

– Да. Двоих всего, – Акулина вздохнула, поставила кружку на стол, сложила руки и, сделав над собой усилие, улыбнулась. Было видно – устала она сильно. До изнеможения.

– Понимаю, тебя это расстраивает, но двое – это больше чем ничего. Ты мне о поездке расскажи.

Выслушав рассказ Акулины о том, где та была и что видела, Марфа Ильинична закрыла лицо руками и тяжело, шумно вздохнула.

– Боже. Что стало с этим миром.

– Боже? – Акулина устало хмыкнула. – О каком Боге ты говоришь? Вера в Бога не помешала человечеству прийти к финалу, и его мы ещё хорошо помним.

– О нет, Акулина! Я упомянула не того Бога, коего чтили церковники. К чёрту того Бога! Мы все это знаем. И насколько надо быть слепым и глухим, чтобы ещё верить в него.

– Ну что же, новая эпоха, новые надежды, приятия и отрицания. И то, что пережил мир, – случилось по нашей вине. Может, оно и к лучшему. Может, человечеству дан шанс научиться и начать заново, не совершая тех ошибок? Как ты думаешь?

– А что тут думать-то? – хмыкнула воспитатель. – Мы с тобой тем и живём, что растим будущее. Вон, – Акулина мотнула головой в сторону окна, – ребятишек собираем. Под присмотром они. Одеты, сыты, им есть где спать, их любят. Ради чего мы это делаем, как не ради будущего?

– И то верно, – Марфа Ильинична что-то писала в маленькой тетрадке, что держала в левой руке. – С привезёнными тобой сегодня у нас уже двадцать шесть детей, Акулина, а начинали мы как?

– Да уж, помню. Галина Александровна, что на острове живёт, привезла нам трёх девчушек. Это ж по сколько им было?

– Четыре, пять и шесть годков. Получается, погодки они, – уточнила Марфа Ильинична. – Ты их приняла, а уж я следом подключилась, – она улыбнулась, вероятно, вспоминая что-то приятное из тех далёких, напрочь ушедших времён.

– А ты, случаем, не знаешь, откуда на острове том детишки взялись?

– Нет. Как они там оказались, мне неизвестно. Знаю только, там до катастрофы школа была для сирот, девочек. Совсем небольшая. Галина Александровна иной раз в единственном лице обучала да заботилась о них.

– Вон оно как? – удивилась Акулина.

– А чего ты удивляешься? Вон, пока тебя не было, она ещё двоих прислала. Мальчика да девчушку. Им недавно по пять исполнилось. Обоим. День в день. Привела, сказала, в тайгу ей надо, по делам, не терпящим отлагательств. Просила присмотреть, особенно за девчушкой. Уж больно та непоседливая.

– И откуда ж она их берёт-то? – не переставала удивляться Акулина.

Марфа Ильинична пожала плечами. На её лице играла улыбка. Она повернула голову направо, посмотрела в окно.

За окном шумная детвора играла палками в футбол. Мальчишки в большеватых для их роста и телосложения ватниках и в резиновых сапогах, так же больших для детских ног, гоняли мяч по двору, грязному, в лужах там и сям и с пожухшей травой. Двор, если его можно было так назвать, лежал между фасадом здания школы и повалившимся забором. Стуча палками, коих у каждого было по две, мальчишки бегали по скользкой грязи, стараясь догнать мяч и послать его подальше ударом одной из палок, а то и двумя сразу. Девочки, заметно меньшей компанией, сидели на скамеечках у крыльца. Они играли с куклами и тихими голосами переговаривались, обсуждая своё особенное, девчачье, глубоко тайное, и нет-нет переругивались с мальчишками, иной раз обращавшими внимание не на мяч и по-своему, неуклюже и даже порой грубовато, пытаясь заигрывать с девчонками. Визг, крики, смех и детские, ещё вполне безобидные обзывания в адрес того или иного хулигана долетали до окна директорского кабинета, но обе женщины, что сейчас сидели в этом кабинете, спокойно, а то и с улыбкой реагировали на всю эту шумную детскую возню. Это дети. И это их мир, их время.

А за дверью кабинета, дверью, что выходит в длинный коридор первого этажа, девочка лет шести, делая широкие шаги, пыталась измерить длину этого самого коридора, проходящего от одного конца здания до другого. Она уже не первый раз совершала подобные измерения, и, к её неудовольствию, результаты всякий раз получались разными. В обрезанных по колени валенках с калошами, измазанными засохшей глиной, коротком пальтишке с меховым воротником, изъеденном молью, и большеватой для головы ребёнка шапке-ушанке, девчушка, старательно загибая пальцы на каждом шаге, дошла до противоположного конца коридора и тут с досадой поняла, что снова сбилась со счёта, так как забыла, сколько раз она начинала загибать пальцы. Сердито выдохнув, она уронила руки. Стоя в конце коридора и размышляя о тщетности измерить его длину, она снова рассердилась, надула щёки и уже собиралась шумно выпустить воздух, а следом хорошенько выругаться, как услышала за дверью напротив разговор. Подойдя поближе, девочка прислушалась. Одной из говоривших была старший преподаватель Марфа Ильинична. Голос второй женщины не был ей знаком. Сообразив, что шуметь, а уж тем более ругаться, в полный голос не стоит, девчушка обречённо развела руками и ударила ими себе по бокам, беззвучно выговаривая ругательства.

И тут её внимание привлёк запах. Варили картошку. Забыв о неудачах и разочарованиях, вприпрыжку, громко топая калошами, девочка проскакала по коридору в обратную сторону и свернула в короткий боковой коридорчик, заканчивающийся непонятной дверью. За неё-то она пока ещё не смогла попасть, но всё чаще подумывала эту самую дверь открыть. И когда-нибудь обязательно откроет и всё вызнает, и на одну тайну станет меньше. Рядом с этой таинственной для ребёнка дверью имелись ещё две, расположенные одна против другой. За одной из них находилась кухня. Там девочка бывала и не раз. Хозяйничала на кухне повариха, старая ворчливая женщина из местных, чей дом стоял на противоположном конце поселения, недалеко от бывшего когда-то аэродрома. Сейчас аэродром представлял собой пустырь, порядком заросший высокой жёсткой травой и молодым кустарником. Звали повариху бабой Нюрой. Подход к ней не был простым, и детям, как, впрочем, и взрослым, за исключением Марфы Ильиничны, зачастую бывал от ворот поворот. Бывала баба Нюра строга и подозрительна, но, если показать ей пользу и усердие, можно было рассчитывать на лакомство в виде куска варёной свёклы или стакана молока.

Девочка тихонько открыла дверь кухни, плавно без лишнего шума вошла и так же тихо прикрыла дверь.

– Добрый день, баба Нюра. Давайте я вам помогу, – она внимательно и одновременно боязливо смотрела в глаза оглянувшейся на неё поварихи.

– А. Это ты. Ну давай, – женщина обтёрла руки тряпкой, бросила её на стол, показала на ведро, стоящее возле двери, затем на большой мешок, прислонённый к стене. – Вон, для начала смахни ошкурки в ведро, а затем обдери кочаны. Резать тебе их не доверю. Ты ж пальцы себе пообкромсаешь.

Юная помощница с охотой подхватила ведро с помоями, смахнула в него картофельные очистки, затем принялась вынимать из мешка кочаны, обдирая с каждого грубые, в пятнах листья. Обдирая последний кочан, она приметила на висящей над столом полке миску со свёклой. Желая выудить из миски кусочек, она облизнулась, глянула на повариху, стоящую к ней спиной, приподнялась на носочках и боязливо протянула руку. Дотянувшись до миски, осторожно, стараясь не издавать лишнего шума, проказница нащупала то, что в ней лежало, и аккуратно взяла пальцами один из кусочков. И в этот момент девочку подвели её ноги. Стоять на цыпочках несколько секунд оказалось делом трудным, ноги свело, и они предательски дрогнули в коленях. Задев опускающейся рукой миску, воришка непроизвольно ойкнула, миска дзинькнула, повариха обернулась и уставилась на шкодливого ребёнка, стоящего с куском свёклы в руке. В глазах хозяйки кухни заиграли огоньки: сначала злорадного торжества, так как виновный пойман с поличным, а затем и праведного возмущения, вызванного откровенным, средь бела дня, грабежом.

– Ах ты козявка эдакая! – завозмущалась баба Нюра. – Унюхала-таки! Не впервой уже! А?! Вот я тебе! – она замахнулась половником. – А ну брысь отсюда! Живо!

Выскочив из кухни и услышав, как за спиной с лязгом захлопнулась дверь, маленькая шкодница выдохнула, повертела перед глазами кусок свёклы, обернулась, показала язык куда-то в полутьму коридора и, услышав звук засова, засмеялась. Откусывая помаленьку кусочек за кусочком от свёклы, доставшейся, как считала девочка, за усердие, она опёрлась спиной о стену и сползла на пол, поджав ноги к животу. И тут за дверью, располагающейся напротив кухни, послышалась странная возня. По всему выходило, там что-то волохали по полу. Бросив в рот последний кусочек лакомства, девочка встала, подошла к двери и, приоткрыв её, заглянула внутрь.

Тёмное, освещаемое керосиновой лампой помещение всегда, сколько она помнила, служило кладовой вещей, как нужных, так и всякого хлама. Протиснувшись сквозь приотворённую дверь, девочка сделала пару шагов и огляделась. В конце ближайшего к ней ряда полок она увидела Филимона, сидящего на корточках к ней спиной и выкладывавшего из большого ящика инструменты и какие-то железяки.

– Дядя Филимон, здравствуйте. Вам помочь?

Дворник, ворча что-то себе под нос, обернулся на голос.

– А, это ты? Ну, что в этот раз?

– Пришла помочь вам, – не заметив в интонации мужчины ноток недовольства, весело ответила девочка.

– И какая ж помощь мне от тебя сгодиться может, скажи, пожалуйста? – хмыкнул дворник, тая весёлый взгляд за прищуром глаз.

– Ну, вон, – она махнула рукой в сторону мужчины, – может, переложить что или поискать.

Дворник вновь хмыкнул, встал и упёр руки в бока.

– А давай-ка твоя помощь будет мне на улице, пока ты с ребятишками бегаешь. Иначе запру тебя здесь на время, пока не заголодаешь и всех крыс не переловишь.

– Ой нет! Дядя Филимон. Я так не хочу. Да и есть здесь нечего.

– То-то же, что нечего, окромя крыс, – с усмешкой произнёс Филимон.

– Фу. Я не ем крыс.

– Ну, коли так, дык улепётывай отсюдыва туда, где все детишки, и не мешайся у взрослых под ногами, – Филимон сделал шаг в сторону девочки.

– Ну, коли так, уж я пойду, – расстроившись из-за отказа, юная помощница сделала два шага назад. – Но ежели чего, так зовите. Ладно? Мне всё равно во дворе скучно.

– Обязательно. Чуть что – непременно позову, – дворник засмеялся. – А сейчас кыш отседыва. Неровен час, упадёт что на тебя, так я виноват буду.

Девочка обернулась к двери, так и не закрытой, протиснулась в щель и побрела по коридору, раздумывая о трудностях поиска приключений. Сзади до её ушей долетело ворчание Филимона:

– Кто родил дивчину такую? В глаза бы посмотреть тем родителям. У малявки кровь не кровь, а жидкость горючая. Скучно ей, видишь ли, с детишками. Занятие ей подавай да посурьёзней.

Хлопнула дверь.

Дойдя до центрального коридора, непоседа свернула вправо и шла нога за ногу. Поравнявшись со следующим боковым коридорчиком, уходящим, как и первый, вправо, она свернула в него и увидела, что стоит перед задней дверью, открывающей выход на улицу в противоположной стороне от школьного двора. Дверь использовалась редко. Открывал и закрывал её только дворник Филимон. Только он знал, как разговаривать со старой сварливой дверью. Никому другому она не давалась. Рядом находилась другая дверь, ниже и существенно уже уличной. Не дверь – дверца. И вела она в подвал. В этом подвале много чего хранилось, но, по большей части, не представляющего интереса. Однако делать было особенно нечего, а потому стоило туда спуститься, авось с последнего посещения там появилось что-нибудь этакое.

Легонько дотронувшись до дверцы ногой и убедившись, что она не заперта, девочка толкнула её и, всмотревшись в полумрак, стала спускаться по скрипучей лестнице. Здесь, внизу, мрак существенно рассеялся – несколько низеньких, у самого потолка, окон пропускали свет пыльными прямоугольными струями.

– Так-так, и что тут у нас? – маленькая непоседа посмотрела направо, затем налево, ступила ногами на пол и пошла прямо, к стоящим под окнами шкафам.

Открыв дверцу одного из них, она стала рассматривать стопки тетрадей, книг и журналов, коими сверху донизу были заполнены полки. Один из журналов заинтересовал девочку. Она приподняла верх стопки и вытянула его. Чем именно этот журнал показался ей интересным, она сказать не могла. Пролистав несколько страниц и разочаровавшись в содержимом, заключила:

– Не, неинтересно.

Положив журнал на верх стопки, она закрыла шкаф, бросила взгляд на другие шкафы, затем взгляд её скучающе проблуждал по партам, стоящим в два этажа, одна на другой.

– Ерунда всякая.

Заинтересовавшись дальним левым углом, заполненным коробками, девочка пошла вглубь подвала и задела ногой коробку, непонятно, как и по чьей вине оказавшуюся в неположенном, по мнению ребёнка, месте. Из коробки раздался писк, крышка коробки, подпрыгнув, сдвинулась набок, и на пол одна за другой стали выпрыгивать крысы. Пять… шесть… семь крыс. Каждая, очутившись на открытом месте, останавливалась, водила усатым носом и, чуя опасность, вприпрыжку бежала к лестнице. Собравшиеся там всем семейством крысы маленькими глазами-бусинками следили за человеком, потревожившим их. Девочка же, в первый момент опешившая от такой нахальной смелости грызунов, теперь в упор смотрела на них и уже предвкушала серьёзные развлечения. Начала она с того, что топнула ногой, затем сердито выругалась и, угрожающе подбоченившись, пошла в сторону крысиной банды. Крысы, не желая иметь дел с рассерженным, пусть и небольшим, человечком, побежали по ступенькам вверх. Юная охотница, видя, что все они собрались у двери, взбежала по лестнице и распахнула её. Перепуганные зверьки, к тому моменту жавшиеся к тёмному углу верхней площадки, не замедлили воспользоваться открывшейся возможностью спастись, пустились бежать по коридору прочь от опасной фурии. Взбодрённая видом удирающей от неё толпы противных грызунов, девочка с гиканьем понеслась следом, не совсем понимая, а точнее, совсем не понимая, зачем ей это надо. Но такое развлечение точно было ей по душе, в отличие от прогулок по двору, переругиваний с мальчишками и выслушивания всяческих девчачьих секретов.

Выбежав из бокового коридора в основной, хулиганка, боясь поскользнуться на повороте, перешла на шаг и тут же снова прибавила ходу, дабы не упустить из виду противника, уносящего прочь свои лапы. А несчастные жертвы непоседливого ребёнка, добежав до лестницы, ведущей на второй этаж, нырнули одна за другой в щель между полом и нижней ступенькой.

– Вот чёрт! – выругалась девочка. И тут, вспомнив о коте директора, злорадно рассмеялась. – Ну всё, сейчас натравлю на вас Пряника.

Переведя дух, она прошла в проход между лестницей и стеной коридора и оказалась в небольшом тёмном тамбуре, коим длинный коридор одним своим концом и заканчивался. Здесь имелась дверь, ведущая в маленькую квартирку Марфы Ильиничны. Хозяйничал там кот по прозвищу Пряник.

Рассчитывая на то, что директор всё ещё сидит в кабинете, расположенном здесь же, на первом этаже, но ближе к противоположному концу здания школы, девочка осторожно приоткрыла дверь, заглянула, а затем уже решилась войти. Хорошо зная как саму квартиру Марфы Ильиничны, так и повадки её кота, она миновала прихожую и прошла в единственную комнату, где под окном стояло кресло. В кресле на мохнатом пледе, свернувшись клубочком, спал рыжий кот. Легонько пнув одну из ножек кресла и услышав недовольное краткое ворчание, девочка шёпотом проговорила:

– Пряник, вставай. Тут крысы гуляют, а ты дрыхнешь. Ты кот или кто? – после чего, присев на корточки, посмотрела на зверя.

Тот сел, зевая, разинул пасть, затем встал и потянулся, сильно выгибая хребет вверх, да так сильно, что стал раза в два выше. Нервно вздрогнув хвостом, животное спрыгнуло на пол и подошло к миске. Миска оказалась пустой, и голодные глаза просяще уставились на девочку.

– Иди крыс лови. Иди давай, – девочка подошла к коту и ногой стала подталкивать его к открытой двери. – Идём. Я покажу тебе кое-что. Ну?

Пряник неторопливо, показывая всем своим видом, что спешить ему некуда, дошёл до двери квартиры, переступил порог и неожиданно сел, вывернув правую заднюю лапу вперёд. Выкусывая из шерсти лапы какую-то грязь, он фыркал и тряс головой, после чего принялся вылизывать это место. Завершив процедуры с правой лапой, флегматичное животное занялось тем самым местом, что находится под хвостом.

– Фу! Пряник! Тебе не противно? – девочка обратила внимание на кошачьи процедуры личной гигиены и, морща нос, взяла животное на руки, намереваясь показать лазейку, воспользовавшись которой ушли от наказания семь упитанных крыс.

Но кот имел иные планы. В короткой борьбе он вывернулся, прилично исцарапав руки девочки, и, оказавшись на полу, пустился наутёк.