Сломанные

Я внимательно смотрю на его отчаявшееся лицо и словно вижу себя много лет назад, когда был ещё ребёнком.

– Так, послушай меня, – опускаюсь на уровень его глаз и кладу руки ему на плечи. – Тебя побеждает не Демид, а твой собственный страх. Соберись. Я точно знаю, на что ты способен. Если ты действительно захочешь, то сможешь уложить на лопатки любого в этом зале, – прищуриваюсь и ободряюще улыбаюсь. – Ты способен на большее , чем думаешь. Главное – не позволять сомнениям брать верх над тобой. Запомни это.

– Да, – кивает Ваня, и я чувствую, как его тело понемногу наполняется силой.

– Сделай глубокий вдох, – командую я.

Ваня шумно втягивает воздух.

– На выдохе отпусти весь негатив.

Он закрывает глаза и медленно выдыхает. Когда его веки снова поднимаются, я вижу во взгляде совершенно новое выражение – решительное и собранное.

– Готов? – хлопаю его по плечу.

– Да, тренер.

– Тогда иди и покажи всем, на что ты способен.

В следующую минуту я с гордостью наблюдаю, как Ваня уверенно и технично выполняет бросок и укладывает Демида на мат. Его лицо озаряет победоносной улыбкой.

Именно в такие моменты я по–настоящему кайфую от своей работы. Кто– то может похвастаться семьёй, любимой женщиной, а у меня есть дело, которое я обожаю. Я вкладываю в учеников всего себя, без остатка. И когда вижу достойный результат, понимаю – я на своём месте. И чертовски горжусь этим.

***

Насыщенный рабочий день плавно сменяется шумной тусовкой в честь дня рождения моего друга Вована. Клуб оглушает громкой музыкой. Выпитый виски расслабляет и приятно согревает изнутри. Наша компания окружена внимание девушек, и одна привлекательная брюнетка с томным взглядом уже обозначила свой интерес – её рука лежит на моём предплечье, пальцы ритмично перебирают складки рубашки. Казалось бы, всё складывается как нельзя лучше для идеального завершения ночи.

И вдруг – звонок. Незнакомый номер высвечивается на экране телефона.

Интуиция подсказывает мне ответить.

– Алло, – пытаюсь перекричать оглушительную какофонию басов.

В ответ – настораживающая тишина. Потом – сдавленный прерывистый выдох.

– Э–это кто? – доносится из трубки.

Я замираю. Это голос Алисы. Но сейчас он до неузнаваемости искажён страхом.

Что–то случилось.

Я резко встаю из–за столика и отхожу туда, где потише. Всё моё веселье мгновенно выветривается, сменяясь тревогой.

– Это Алексей, – стараюсь звучать спокойно.

– Какой Алексей? – неуверенно переспрашивает она.

На мгновенье я впадаю в ступор. Почему Алиса спрашивает, кто я, если сама позвонила мне? Что–то здесь не так.

Прижав телефон плотнее к уху, я улавливаю на заднем фоне мужской голос – недовольный, резкий. И всё встаёт на свои места. Салфетка с моим номером. Должно быть, Глеб нашёл её и заставил Алису позвонить. Получается, мой жест помощи превратился для неё в настоящую подставу. Вот чёрт…

Глава 9.

Обычный вечер среды не предвещал беды. Мы с Глебом поужинали, после чего я устроилась в кресле с книгой в попытке укрыться в вымышленном мире от реальности. Страницы одна за другой уносят меня всё дальше, пока над головой не раздаётся недовольный голос:

– Что это?

Я поднимаю глаза, и сердце на мгновенье останавливается. В руке Глеба та самая салфетка с номером Лёши. Я благополучно забыла о ней, оставив в заднем кармане джинсов, а Глебу вздумалось закинуть вещи в стирку.

– Ты оглохла? – его слова бьют по нервам, заставляя вздрогнуть.

По спине пробегает холодок. Я не могу пошевелиться, не могу отвести взгляд от этого злосчастного клочка бумаги в его пальцах. Помню, как в порыве отчаяния и слабости забрала её – расплата за ошибку не заставила себя долго ждать.

– Алиса, – Глеб произносит мое имя с опасной медлительностью. – Чей номер? – его глаза буравят меня, не оставляя пространства для отступления. – Кто тебе его дал?

– Я... не помню, – мой голос предательски дрожит.

– Напряги память, – с нажимом говорит Глеб. – Сохранила же. Значит, это что–то важное.

– Я правда не помню… – сглатываю тугой комок.

Кажется, он чувствует ложь – его глаза темнеют, а линия скул ставится резкой от напряжения.

– Алиса, не зли меня, – рычит.

Сказать Глебу правду – всё равно, что подписать смертный приговор.

Я судорожно качаю головой. Парализованный страхом мозг отказывается работать. Ноль идей по спасению. Как выкручиваться? Единственное, что я понимаю четко – нельзя впутывать в это Лёшу.

– Звони, – он бросает смятую салфетку мне на колени.

– Успокойся, прошу тебя...

– Я сказал – звони, – грубо отрезает.

Брошенный телефон больно ударяет ноги. Тяжелая тень Глеба давит сверху.

Закусив губу, я набираю номер. Пальцы не слушаются. Сердце колотится так громко, что кажется, вот–вот сломает ребра. Его удары отсчитывают секунды до катастрофы.

– На громкую связь, – приказывает Глеб, когда я нажала вызов.

Первый гудок пронзил тишину. Живот сводит спазмом.

Не бери трубку… Прошу, не бери...

Но мольба не помогает. Гудки обрываются.

– Алло, – раздаётся из динамика. На фоне музыка, шум, веселье.

Услышав мужской голос, Глеб сжимает подлокотник так, что белеют костяшки пальцев.

– Это кто? – едва выдыхаю я.

Пауза становится оглушительной. Лучше бы Лёша не узнал меня. Или просто сбросил вызов.

– Алексей, – звучит в ответ с легким удивлением.

– Какой Алексей? – закусываю губу до крови.

– Говори нормально, – шипит Глеб у самого уха.

– Извините, я нашла салфетку с номером и забыла, кто его дал.

Я зажмуриваюсь, сгорая от стыда. Но страх, скручивающий внутренности, всё равно сильнее. Ещё секунда, и моя ложь вскроется. Глеб придёт в бешенство, и мне конец.

Я готовлюсь к худшему, но в следующее мгновенье Лёша говорит то, чего я никак не ожидала:

– А–а... Понял. Да, это я оставил вам контакт, чтобы вы передали его подруге, которая хотела записать сына в секцию рукопашного боя.

Он подыгрывает мне. И делает это на удивление правдоподобно. Я даже теряюсь на секунду, но быстро подхватываю:

– Точно... Совсем выпало из головы. Я прошу прощения за беспокойство. Так неловко вышло.

– Ничего страшного.

Волна облегчения разливается по телу.

Я мысленно благодарю Лёшу. Он понял всё без лишних слов и прикрыл. А мне так стыдно, за то, что втянула его в это. За то, что он слышит меня вот такой – жалкой, запуганной и врущей.

Я завершаю разговор и осторожно смотрю на Глеба – поверил ли он в наш спектакль? Его лицо скрывает эмоции за каменной маской.

– Это тренер по рукопашному бою. Маша как раз хотела сына на секцию записать. Вот я и сориентировалась… – объясняю я, и это звучит, как жалкое оправдание.

– Сориентировалась, – с язвительной интонацией повторяет Глеб. – И часто ты берешь номера у мужиков в кофейне?

Вопрос загоняет меня в ловушку. Он не спрашивает, а заведомо обвиняет, а я, как всегда спешу оправдываться.

– Это был единственный раз. Ты же сам слышал...

– Твои глаза говорят обратное, Лисичка.

Его рука проникает под волосы и сдавливает шею. Моё тело чувствует угрозу и цепенеет. Я замираю, не в силах дышать.

– Твои щеки позорно горят... – он проводит пальцем по пылающей коже. Ласковый жест порождает сотню острых мурашек.

Глеб чует мой страх так же, как как хищник улавливает запах крови. Жажда расправы вспыхивает в его потемневших глазах.

– Чего ты боишься, детка? Почему дрожишь? – изображает участие и обнимает за плечи.

Его прикосновение провоцирует ещё больший тремор. Я окончательно теряю контроль над эмоциями и попадаю в полную власть Глеба.

– Ты боишься, что я узнаю правду? – вкрадчиво продолжает он. – Расскажи сама. Смелей.

Изощренная пытка. Жестокая игра перед расправой.

Он методично ломает меня, находя самые слабые места.

– Не надо, Глеб... Пожалуйста...

Умоляю, но понимаю – бесполезно. Моё унижение – топливо для его удовлетворения. Он не остановится, пока не получит своего.

– Что не надо? – его пальцы впиваются в волосы и сильно дёргают.

– Больно... – со стоном запрокидываю голову.

– Больно? – с притворным сочувствием округляет глаза Глеб. – Так давай сбреем эти дурацкие волосы – и не будет болеть.

Кровь стынет в жилах от его слов.

– Не надо… – испугано хриплю я.

– Не переживай. Я тебя и лысую любить буду.

Он сильнее дергает за волосы.

Боль искажает лицо. Я всхлипываю, чувствуя, как слёзы подступают к сомкнутым векам.

– Тише, малышка. Расстраиваешься, что другие мужики больше не посмотрят на тебя? Не будь такой шлюшкой, Лиса…

Натяжение у корней становится невыносимым. Я беззвучно реву. Губы трясутся, перехватывая соленые капли, стекающие по лицу.

Глеб стирает пальцами влагу с моих щек и продолжает издеваться:

– Понравился тебе этот тренер? – подмигивает. Но вместо игривости его взгляд излучает убийственный блеск. – Сохранила номерок...

– Нет... – судорожно выдыхаю.

– Не убедительно, – качнув головой, вздыхает. – Напомни, где у нас машинка?

– Глеб, прекрати…

Сердце сжимается от ужаса.

– Кажется, я видел её на верхней полке в шкафу, – демонстративно игнорирует мою мольбу. – Подожди минутку, я принесу.

Когда он отпускает меня, я вцепляюсь в его руки, пытаясь удержать.

– Мне никто, кроме тебя, не нужен, – выдавливаю сквозь слёзы. – Хватит издеваться. Завтра ты об этом пожалеешь.

– Я хочу, чтобы ты пожалела, Лиса. Что взяла этот номер и бессовестно врала мне.

– Я уже пожалела. Прости. Прости меня, пожалуйста.

Бессилие прибивает меня к полу. Я обвиваю его ноги и рыдаю.

– Старайся лучше, – раздаётся циничный ответ. – У тебя плохо получается изображать раскаяние.

– Зачем ты так жесток со мной? – отчаянно спрашиваю, поднимая к нему заплаканное лицо. – Я люблю тебя, Глеб. Больше мне никто не нужен.

– Да? Докажи делом. Я устал от слов и слёз.

Я понимаю, чего он хочет. Это единственный способ погасить его гнев.

Дрожащие руки тянутся к мужским штанам и оттягивают их вниз. Ладонь Глеба ложится на затылок в одобрительном жесте. Он добился своего.

В этот момент внутри что–то с треском надламывается. Последняя капля самоуважения растворяется в пучине страха и всепоглощающей вины. Горечь и унижение разъедают всё внутри, когда я начинаю механически заглатывать член. Каждый хриплый стон Глеба кажется платой за мою глупость.

Зачем я взяла этот номер? На что надеялась? Выбрось я тогда салфетку – ничего бы не случилось.

Мысли разрывают сознание на части, пока Глеб насилует мой рот. Слёзы душат, а тошнота подкатывает к горлу. Но я стерплю, лишь бы этот кошмар поскорее закончился.

Глава 10. Лёша

«Не звони и не пиши. Я в порядке»

Перечитываю сообщение от Алисы, пытаясь разгадать, сколько правды в её словах. Хмурюсь, гашу экран и отвожу взгляд на дорогу. За окном машины мелькают неоновые вывески, но они не в состоянии отвлечь от дерьмового чувства, что сжимает грудь.

По идее, мне должно быть плевать на эту малознакомую соседку с её «любимым» парнем. Я мог бы остаться в клубе, уехать с той симпатичной брюнеткой и устроить себе незабываемую ночь.

Но вместо этого я один еду в такси, бросив друзей посреди веселья. И всё из–за Алисы. Я дал ей свой номер, и тем самым спровоцировал скандал. Чувство вины и тревога за девушку лишает покоя. Если Алиса сохранила салфетку, значит, ей нужна была помощь. Но она боится в этом признаться. Или всё гораздо проще – она тупо боится Глеба. Её жалкий трясущийся голос во время звонка сказал всё за себя.

Это каким надо быть тираном, чтобы твоя девушка была испуганна до дрожи? Что за отношения, построенные на страхе и самоуничижении? Это не любовь, а тотальный пиздец.

И мне по–настоящему жаль эту девчонку. Она выглядит слабой и беззащитной. Сломать такую – пара пустяков для морального урода.

По пути домой я отправляю ей проверочное сообщение, на что получаю: «Не пиши и не звони».

Действительно, кто я такой, чтобы лезть в чужие отношения? Алиса отталкивает помощь, делая вид, что всё в порядке. И это её выбор, чёрт возьми. Пока она сама не осознает, во что влипла – бесполезно ей что–либо доказывать.

Возвращаюсь в квартиру, бросаю ключи на тумбочку. Непроизвольно замираю, прислушиваясь к звукам за стеной. Колючие мурашки лезут по позвоночнику. Нет, ничего криминального, просто приглушённые стоны и скрип кровати... Похоже, у соседей очередное «примирение».

Что ж…

Может, я и правда накручиваю? В реальности всё хорошо, а синяк на её запястье – просто следствие безудержной страсти? Бывают же пары, где любят «погрубее».

Хотел бы я ошибаться… Но внутренний голос настойчиво твердит обратное.

***

На следующий день я сталкиваюсь с Алисой в лифте. Заметив её хрупкий силуэт в мешковатой кофте, я придерживаю створки и пропускаю её внутрь. Судя по тому, как девушка избегает моего взгляда, можно догадаться, что она не очень то рада нашей случайной встрече.

Алиса неслышно заходит в кабину и прижимается к дальнему углу, как будто хочет стать незаметной и в конце концов исчезнуть. Темные оттенки одежды делают её похожей на безликую мрачную тень.

– Привет, – начинаю разговор я и нажимаю на кнопку.

– Привет, – отвечает она, не поворачивая головы.

Её отстранённый взгляд упирается в металлическую панель и замирает.

В воздухе висит неловкость – густая и тяжелая.

Когда лифт мягко трогается вверх, я прочищаю горло:

– Слушай, насчёт вчерашнего…

– Не надо об этом, – обрывает Алиса, поднимая на меня глаза. – И вообще. Нам не стоит общаться.

– Почему? – выдерживаю паузу.

– Потому что у меня есть парень. И ему это не понравится.

– Но мы просто соседи, – негодую. – В наших разговорах нет ничего запрещённого.

– Так будет лучше, – выдавливает она, сильнее сжимая ремешок сумки.

– Для тебя или для него?

– Для всех, – её голос срывается.– Что непонятного? Если не хочешь проблем, делай вид, что мы не знакомы.

– Алиса, я не боюсь проблем. Я привык их решать.

– Прекрасно, но не надо их создавать, – в её глазах вспыхивает что–то похожее на отчаяние. – Сделай, как я прошу. Забудь, что мы вообще когда–либо разговаривали. Ясно?

Она смотрит на меня требовательно, но за этой маской отчетливо читается страх. Ревность Глеба не оставляет ей другого шанса. Это единственный способ уберечься от неприятных последствий.

– Ясно, – коротко соглашаюсь, оставив своё мнение при себе.

Добившись от меня согласия, Алиса шумно выдыхает и отворачивается.

Остаток пути мы едем в напряженном молчании.

Я выхожу следом за Алисой и вместе с ней останавливаюсь у почтовых ящиков. Отрываю свой – и замираю. Среди счетов и рекламных листовок лежит цветная пластиковая баночка. Беру её в руки, разглядываю этикетку с крокодильчиком и надписью «мыльные пузыри». Краем глаза я смотрю на Алису, которая занята конвертом и усмехаюсь. Это же она подбросила, да? Конечна она. Та самая шутка про пузыри, оброненная когда–то в разговоре, теперь лежит у меня в ладони.

– Очень мило, – ненавязчиво привлекаю внимание девушки. – Теперь мне будет чем заняться на балконе.

Алиса дергает головой в мою сторону и замирает, уставившись на баночку.

– Ты чертовски редко проверяешь почту, –бросает она, поджав губы и протягивает руку. – Это было глупой идеей. Верни пожалуйста.

– С чего бы? – делаю удивленное лицо. – Это мой подарок. А вы, простите, кто? Я вас впервые вижу.

Алиса застывает с округлёнными глазами, не в силах что–либо ответить. Кажется, она загнала сама себя в ловушку собственных правил.

Я улыбаюсь, сводя сказанное в шутку.

– В детстве у меня были такие же, – смягчаю тон.

Ловким движением вскрываю баночку и дую на кольцо.

Десяток прозрачных переливающихся шариков заполняют пространство между нами. Один из них долетает до Алисы и лопается прямо о кончик её носа. Выходит настолько мило, что я выпускаю смешок и вижу, как губы девушки непроизвольно растягиваются в ответ. Всего на мгновенье. Короткая вспышка настоящей эмоции – смесь детской радости и смущения.

– Забавно, – делаю шаг вперёд и подставляю ладонь под медленно падающий пузырь. – Спасибо за подарок.

На этот раз моя улыбка не находит отклика.

– Развлекайся на здоровье, – сухо хмыкает Алиса.

Она поспешно отдаляется к двери, судорожно перебирая ключи. Не просто уходит – а сбегает. Словно совершила преступление, позволив на секунду быть самой собой.

Глава 11

Уведомление в мессенджере напоминает, что сегодня у мамы день рождения. В открытой переписке сами собой всплывают поздравительные стикеры – такие радостные и яркие, а у меня сердце скручивает от боли. Я поджимаю губы и смотрю на последнее сообщение, отправленное чуть больше года назад.

«Хватит учить меня жить, мама. Ты никогда меня не понимала. Всегда знала, как лучше, но я так не хочу. Сама живи по своим правилам. Мне надоело угождать и соответствовать твоим ожиданиям. Оставь меня в покое. Я люблю Глеба и буду с ним, нравится тебе это или нет».

После этого мы не общались. Я ушла из дома ещё школьницей. До выпуска оставался месяц – учёба, экзамены, последний звонок. В этой нервотрёпке единственной отдушиной стал Глеб, с которым я познакомилась через друзей. Я влюбилась в него почти сразу – ещё бы, крутой парень на байке обратил внимание на скромную отличницу. Устоять было невозможно. Он покорил меня своей свободой, дерзостью и лёгкой безбашенностью. Всем тем, чего мне так не хватало, чтобы вздохнуть полной грудью в нашем душном мирке. Вечные правила, запреты и материнский контроль медленно убивали во мне желание жить. Учёба должна была быть на первом месте, и маме было плевать, что меня уже тошнило от учебников, над которыми я сидела до ночи ради её красного аттестата. Никаких ночных гулянок, вечеринок, дискотек. Я выбиралась из дома редко, и то если дело касалось школьных мероприятий или дней рождений подруг, заслуживших у родителей одобрительное клеймо «хороших девочек».

Чем сильнее меня опекали, тем нестерпимее становилось желание вырваться из ежовых рукавиц. И когда это наконец случилось, меня будто подменили – авторитет родителей и учителей рассыпался в прах. Теперь во главе всего был Глеб, который принимал меня любой. Он не упрекал меня за прогулы, плохие отметки, выпитую банку пива или выкуренную сигарету. Он научил меня целоваться и дарил такую ласку, от которой я готова была скончаться от счастья.

Я переехала к нему после очередного скандала с родителями. Мама осыпала меня самыми обидными словами и пророчила ужасное будущее, пока я судорожно складывала вещи. Я не церемонилась и орала в ответ сквозь слёзы и злость – ту самую, что копилась годами из-за бесконечных обид. Постоянные упрёки и сравнения не в мою пользу. И так во всём. Я была достойна похвалы, только когда добивалась успехов. Меня любили, когда я всё делала правильно. Малейшее отклонение от идеала вызывало недовольство и порицание. Это держало в постоянном напряжении. Я была не я, а проект, который лепили мои родители. Я изо всех сил старалась быть прилежной, потому что отчаянно хотела их любви – той, что они выдавали строго дозированно. А мне всегда было мало. Жёсткий дефицит порождал комплексы и убивал самооценку.

Внимание Глеба подействовало на меня, как волшебная пилюля, принятая после долгой болезни. Серый мир заиграл красками. Я впервые почувствовала себя красивой, особенной, желанной. Это окрыляющее чувство поломало старые настройки и сменило приоритеты. Я стала плохой дочерью, но мне было плевать – ведь я была любима своим парнем, и это придавало мне сил идти против всех.

Когда мама узнала, с кем я встречаюсь, она была в ярости. Она называла Глеба «отбросом», узнав, что он вырос в неблагополучной семье.

«Его отец – алкаш и наркоман! Мать с белой горячкой покончила с собой! Его ждёт та же участь! И ты, идиотка, туда же?»

Её стереотипное мышление выводило меня из себя, и любой разговор превращался в грандиозный скандал. Она выносила мне мозг изо дня в день, и жить дома стало невыносимо.

Последние минуты в родительском доме останутся в памяти навсегда. Мама назвала меня шлюхой, заявив, что Глеб просто «оттрахает и бросит». Ради чего ещё я могла быть ему нужна? А потом, конечно, я пойду по рукам и плохо кончу.

Выслушав все её «добрые пожелания», я послала её на хуй. Прямо, грубо, от всей души. Это был первый и последний раз, когда я сматерилась при ней. Эмоции зашкаливали – какое уж тут благоразумие. Мама отвесила мне пощёчину и в сердцах бросила: «Неблагодарная. Позор семьи. Убирайся и не возвращайся». Я ушла, гордо подняв голову, и пообещала себе стать счастливой ей назло.

Спустя год обида по-прежнему тлеет где-то в глубине, но острота притупилась. Как бы там ни было, я люблю маму, и мне стыдно за те резкие слова, что сорвались в порыве злости. К тому же она оказалась отчасти права насчёт Глеба. Тот, кого я считала спасением, оказался персональным ядом замедленного действия. Редкостная дрянь, что медленно отравляет и вызывает зависимость. Сначала ты не замечаешь ничего, опьянённый адреналином, а очухиваешься слишком поздно – когда заражение достигает критической стадии. Побочные эффекты превращают тебя в жалкое подобие себя – безвольную тень. От тебя почти ничего не остаётся. Твои мысли – это его мысли. Твоя воля – его воля. Ты делаешь то, что он скажет. Чувствуешь то, что он позволит. В этом и заключается ловушка. Выбраться из неё почти нереально, когда сознание уже пропитано чужим влиянием. И самое ужасное – виновата в этом только ты сама. Это был твой выбор. И теперь ты по заслугам за него расплачиваешься.

Палец не поднимается написать маме поздравление. И стыдно, и страшно, что не оценит. Я – главное разочарование в её жизни.

Закажу цветы. Без подписи. Чтобы не вспоминала меня лишний раз и не портила себе настроение.

Денег на карте нет. Проклятье... Придётся просить у Глеба. На цветы маме он точно не даст. Он ненавидит её так же сильно, как и она его. Придётся врать.

Я звоню Глебу и нервно кусаю ногти, пока в трубке раздаются гудки.

–Говори быстро. Я занят.

Его голос мгновенно поднимает уровень тревоги. Кожа начинает зудеть.

–Скинь денег, пожалуйста... Нужны новые ботинки, – неуверенно лепечу и расчёсываю голые плечи.

–А что со старыми?

–Износились. Не хочу ходить, как бомж.

–Лиса, мы сами станем бомжами, если через пару дней не заплатим за хату.

–Хотя бы полторы тысячи, пожалуйста.

Тяжёлый вздох и привычный мат.

Он переводит деньги, а я жду, как Хатико у экрана. Сообщение о пополнении счета вызывает прилив радости. Пишу Глебу: «Спасибо большое».

Ответ не заставляет себя ждать: «Отработаешь».

Цинизм Глеба уже не удивляет. Отработаю. Как и всегда.

Но это будет потом, а сейчас... Я заказываю доставку цветов. Мама любит пионы – розовые, пышные, ароматные. Сердце ноет, когда представляю её реакцию на сюрприз. Её улыбку, сияющие глаза... Больно и приятно одновременно, что хотя бы так, на расстоянии и инкогнито, я могу её порадовать.

Глава 12

Ручка скрипит по бумаге, едва поспевая за бегом мыслей. Вдохновение наконец–то снизошло на меня. Я дописываю этюд, который вымучивала весь день. Рядом открыт сайт института – факультет драматургии. Одно из условий поступления – как раз такое эссе.

От внезапного хлопка входной двери пальцы дёргаются, и по странице расползается уродливая клякса. Смотрю на время – уже семь, Глеб вернулся с работы.