Границы моего Я

А потом произошло то, что окончательно выбило меня из колеи. Когда она спокойно, профессиональным тоном спросила о моём физическом интересе к другим женщинам, перед глазами вдруг вспыхнула картинка. Яркая, непрошеная, абсолютно живая как будто это было на самом деле. Мира в моей постели. Это видение длилось долю секунды, но впечаталось в сознание довольно хватко: её густые, растрёпанные волосы разметались по моим подушкам, влажные, приоткрытые губы жадно хватают воздух, а бледная кожа контрастирует с полумраком спальни.

Какого чёрта? Меня буквально коротнуло. Я не давал мозгу команды генерировать этот визуальный ряд. Фантазия возникла сама по себе, пробив мои ментальные щиты. И это было уже не просто странно. Судя по ощущениям в теле - меня это пугало и будоражило одновременно.

Седан плавно затормозил у подземного входа башни без десяти десять вечера. Охранник у стеклянных дверей вытянулся и привычно кивнул. Я бросил короткий ответный кивок, даже не сфокусировав на нём взгляд, и быстрым шагом направился к лифтам. Шаги гулким эхом отскакивали от мраморных стен пустого вестибюля. Хотелось быстрее оказаться наверху. Запереться в тишине своего пентхауса и переварить этот сбой в моей системе.

Пока скоростная кабина бесшумно несла меня на последний этаж, я стоял, засунув руки в карманы брюк, и изучал своё отражение в полированном металле дверей. Лицо как лицо. Всё как обычно. Хотя, если присмотреться Губы больше не были сжаты в жёсткую линию, они расслабились, а во взгляде появилось что-то лихорадочное. Я поймал себя на том, что продолжаю прокручивать в голове этот час в её кабинете. Каждую секунду. Каждую деталь.

Мира Александровна...

Я усмехнулся краешком губ. Надо же, имя с отчеством врезались в память с первого раза. Обычно имена стираются из моей памяти секунд через десять, мой мозг автоматически удаляет мусорную информацию, не имеющую практической ценности. Иван, Анна, Сергей - какая к чёрту разница, как зовут людей, которые исчезнут из моего расписания через неделю? А эта осталась. Сидит где-то в подкорке, царапает изнутри черепную коробку и крутится на бесконечном повторе. Ми-ра. Даже имя у неё звучит нетипично, глубоко, весомо. Не Маша, не Марина. А Мира. Кажется, оно означало то ли вселенную, то ли согласие - я читал об этом в какой-то статье лет сто назад, но сейчас это не имело ровным счётом никакого значения.

Тяжёлая дверь пентхауса поддалась бесшумно. Я шагнул в просторную прихожую, и умный дом тут же плавно вывел мягкий, тёплый свет, чтобы не резать глаза. Я сам писал алгоритмы для этой системы три года назад. Всё в моей жизни должно было работать безупречно. И только по моим правилам.

Но сегодня правила почему-то сломались...

Я стянул пиджак и бросил его прямо на банкетку, не потрудившись убрать в гардеробную на плечики. Плевать. Завтра придёт домработница и уберёт. Пальцы машинально расстегнули замок тяжёлых швейцарских часов, холодный металл скользнул в ладонь. Я потёр запястье и внезапно замер.

Кожа под браслетом была влажной. Не мокрой от жары, а липкой от испарины, как после жёсткого спарринга на ринге.

Я нахмурился. В башне работает автономная система климат-контроля, воздух всегда прохладный и очищенный. Я не потел просто так. Никогда. Я поднёс запястье к лицу и медленно вдохнул. Никакого запаха адреналина или стресса, просто запах чистого мужского тела. Но организм выдал физиологическую реакцию. Что-то заставило мои железы работать активнее. Я с силой потёр кожу, словно пытаясь стереть этот факт, и направился в ванную.

Ладно. Спишем на сбой.

Как вы уже поняли, я душнила. Точнее, я себя таковым не считаю. Просто знаю, что таких как я вот так и называют.

В ванной я не стал включать основной свет. Скинул одежду, шагнул в душевую кабину и нажал кнопку старта, закрывая глаза. Вода ударила по плечам упругими, обжигающими иглами, но я почти не чувствовал температуры. Тело находилось здесь, под мощным потоком, а разум всё ещё блуждал по её кабинету. Я снова и снова видел её.

Как она сняла очки. Эта сцена въелась в мозг. Она стянула их и положила на стол медленно, плавно, намеренно растягивая время. Будто знала, что я не могу оторвать от неё взгляд. И в этот момент я впервые по-настоящему увидел её глаза. Не просто базовый цвет или форму, а то, что скрывалось на самом дне. Сложный, глубокий серо-зелёный оттенок с вкраплениями тёплого золота, которые мерцали вокруг зрачка, как пылинки, пойманные солнечным лучом. Я тогда даже не осознал, что откровенно пялюсь. Просто сидел, как парализованный, и смотрел. А она смотрела в ответ. И в её взгляде не было той отстранённой, оценивающей пустоты, к которой я привык от врачей. Я обошёл лучших профессоров Лондона, Берлина, Цюриха... И для них я был всего лишь сложным "кейсом". Интересной задачкой. Ну и бездонным кошельком, разумеется. А Мира смотрела иначе. Так, словно хотела залезть мне под кожу...

А потом она подалась вперёд. Это движение отпечаталось на моей сетчатке покадрово. Она опёрлась ладонями о стол, резко сокращая дистанцию, и её полная, тяжёлая грудь, обтянутая простой белой блузкой, легла на полированное дерево. Тонкий хлопок натянулся, и я увидел рельеф кружевного белья.

Увидел и не смог заставить себя отвести взгляд, прекрасно осознавая, насколько это непрофессионально, грубо и неуместно на приёме у врача. А потом мой взгляд скользнул выше. На её шее, прямо над ключицей, бешено пульсировала тонкая синяя жилка.

Она волновалась. Эта потрясающая, уверенная в себе женщина, которая так профессионально препарировала мои диагнозы, на самом деле испытывала трепет, и её собственное тело выдавало её с потрохами. Я это видел. Я замечаю не только свои реакции, но и реакции чужие... Это уже привычка... Не знаешь сам, что чувствуешь и как себя вести? Просто наблюдай за другими. Другие в отличии от меня - нормальные. Они понимают, что чувствуют и демонстрируют это.

И этот запах От неё пахло чем-то дурманяще-сладким, терпким. Ежевика? Дикая, переспелая лесная ежевика, отяжелевшая от сока под августовским солнцем. Я терпеть не могу сладкие парфюмы, от них свербит в носу и болит голова, но этот аромат хотелось вдыхать жадно, полными лёгкими. Хотелось зарыться носом в её кожу и понять, откуда он исходит: от изгиба шеи? От тонких запястий? От растрёпанных волос? Я поймал себя на нелепой мысли, что хочу узнать марку этих духов. Полный бред. Я никогда не интересовался женскими склянками, а сейчас меня крыло.

Я резко открыл глаза. Вода всё ещё с шумом хлестала по груди, стекая по рельефному прессу вниз, к паху. И там, внизу, наливалась свинцовой тяжестью абсолютная, бесконтрольная эрекция. Член стоял так жёстко, упираясь в живот, словно я был подростком в пубертате или мужчиной, не видевшим женщину год. Твёрдый, пульсирующий, требующий выхода.

— Да твою ж мать, — хрипло выдохнул я в пустоту.

Голос отразился от кафеля и разбился о шум воды. Я ударил по сенсору, вырубая душ, резко распахнул стеклянную дверцу и накинул полотенце на бёдра. Я подошёл к огромному, во всю стену зеркалу, опёрся руками о раковину и уставился на своё отражение.

В полумраке на меня смотрел чужак. Глаза лихорадочно блестели. Зрачки расширились настолько, что радужка казалась практически чёрной, поглощая свет. Я машинально прижал два пальца к сонной артерии на шее. Раз, два, три Восемьдесят четыре удара в минуту. Моя стандартная норма в состоянии покоя - семьдесят, в худшие дни - семьдесят два. Сейчас же сердце молотило так, словно я только что закончил кардиотренировку на пределе. Но я не бегал. Я просто вспоминал женщину... Своего лечащего врача.

Тяжело дыша, глядя на капли воды, скатывающиеся с мокрых волос на белоснежный фаянс, я попытался запустить логическое мышление. Допустим. Допустим, это банальное переутомление. Сезонный спад, дефицит микроэлементов, гормональный всплеск, о котором так любят писать в околомедицинских статьях. Но если это физиология, то почему я до сих пор чувствую её запах? Почему аромат её кожи преследует меня в моей собственной ванной?

Я с силой оттолкнулся от раковины и вышел на кухню. Голые ступни оставляли влажные, тёмные следы на матовом граните. На кухонном острове меня уже ждал ужин, доставленный консьерж-сервисом строго по расписанию через грузовой лифт. Я отщёлкнул крышку контейнера: дикий лосось на пару, киноа без соли, бутылка фильтрованной воды. Мой идеальный по калориям рацион, который я не менял два года. Я взял вилку, отломил кусок розового мяса и отправил в рот.

Пенопласт. Абсолютно безвкусная, пресная вата. Ни текстуры, ни удовольствия. Я стиснул зубы, заставляя себя прожевать, но кусок встал поперёк горла. Пришлось залить его половиной стакана воды, чтобы не подавиться. Я попробовал взять ещё немного, но организм взбунтовался. Желудок не хотел эту правильную, но такую невкусную пищу. Он хотел чего-то иного.

С раздражением захлопнув контейнер, я убрал его в холодильник. Допил воду прямо из бутылки и начал мерить шагами гостиную. От панорамного окна до огромного дивана и обратно. Не мог остановиться, не мог заставить себя сесть. За стеклом, от пола до потолка, простиралась ночная Москва. Огромный, пульсирующий неоном мегаполис лежал у моих ног, расчерченный идеальной сеткой проспектов. Красные артерии габаритных огней ползли в одну сторону, белые фары в другую. Обычно эта холодная, безупречная геометрия транспортных потоков успокаивала меня лучше любого транквилизатора. Я любил посидеть в кресле и вот так понаслаждаться видом после утомительного дня... Но не сейчас.

Cегодня эта магия почему-то не работала. Я смотрел сквозь огни ночного города, сквозь небоскрёбы и мосты, а видел только её. Её губы. Её проницательный взгляд.

В памяти чётко, как аудиозапись, всплыла её фраза: «Ваше тело всё прекрасно чувствует. Оно пугается, злится, вожделеет. Но ваш мозг разучился переводить эти сигналы на человеческий язык».

Профессор в Лондоне, увешанный регалиями, пытался втолковать мне то же самое. Но он чертил схемы, сыпал медицинской латынью и пичкал меня антидепрессантами, от которых лишь пересыхало во рту. А Мира сказала это просто. Жёстко, но по-человечески. И эта простота пробила мою броню. Я поверил ей. Я, человек, который не доверяет никому, особенно когда речь заходит о моей искалеченной психике, поверил ей с первой минуты.

Короткая трель смартфона разрезала тишину. Я вынырнул из мыслей и сдёрнул аппарат со стеклянного столика. Сообщение от личного помощника: «Договор с клиникой подписан. Мира Александровна подтвердила долгосрочный формат работы. Счета оплачены». Я отбросил телефон на кожаный диван, даже не дочитав.

Плевать. Плевать на контракты, на бюрократию, на суммы в счетах. Меня сейчас волновал только один вопрос: когда следующая встреча? Завтра? Послезавтра? Через чёртову неделю? У неё там что, другие пациенты? Забитое расписание? Если нужно, я выкуплю всё её время, закрою клинику для других посетителей, компенсирую любые убытки, лишь бы она принадлежала только мне. Как врач, разумеется. Эта мысль была дикой, собственнической, граничащей с одержимостью, но она укоренилась в голове и пустила ядовитые ростки.

Я стремительно вошёл в спальню, рывком выдвинул нижний ящик комода и достал тяжёлую шкатулку из полированного дерева. Надо было понять, что не даёт мне покоя и почему я себя так чувствую! Так странно и незнакомо... Я достал реабилитационный набор из Цюриха. Карточки для подобных мне людей с нарушением эмоционального спектра. Я сел на край широкой кровати и начал нервно перебирать плотный картон, словно крупье колоду карт.

«Страх». Читаю на обороте: холодные конечности, тремор, желание спрятаться. Мимо. Мне не хотелось от неё прятаться. Наоборот, я бы прирос к её креслу до самого утра. Карточка летит на пол.

«Гнев». Напряжение в челюсти, прилив крови, агрессия, желание кричать. Мимо. Я был расслаблен. Я не хотел кричать... я хотел слушать, и чтобы она говорила. Чтобы её голос заполнял вакуум в моей голове. Вторая карточка летит следом.

«Грусть». «Отвращение». «Стыд». Я пролистывал их одну за другой, сверяя симптомы, и с раздражением швырял на ковёр. Ничего. Ни одна чёртова карточка, придуманная светилами психиатрии, не описывала того пожара, который разгорался внутри меня сейчас.

Неужели этого чувства не было в базовом наборе?

Я почти что тридцать лет чувствовал только голод, холод и усталость, сидел в пустом пентхаусе в час ночи и чувствовал нечто не поддающееся классификации. Горячее, тягучее, сводящее с ума беспокойство, которое прошивало тело от макушки до кончиков пальцев.

В паху снова дёрнуло. Боль от неудовлетворённого возбуждения стала резкой, невыносимой. Я отбросил коробку, сбросил полотенце и рухнул на кровать обнажённым. Вырубил свет. Уставился в высокий потолок. Закрыл глаза, пытаясь обмануть мозг.

И тут меня накрыло окончательно.

В темноте под веками она снова снимала очки. Снова склонялась ко мне, и в её глазах плясали золотые лесные искры. Я буквально наяву видел, как вздымается её грудь под блузкой, чувствовал, как пульсирует жилка на шее. Аромат дикой ежевики заполнил спальню так плотно, что казалось, она лежит прямо здесь, рядом со мной, дышит мне в шею.

Покрывало стало невыносимо тесным. Член стоял так, что каждое движение отзывалось болезненной пульсацией. Я перевернулся на бок, вцепился пальцами в подушку до хруста в суставах, зажмурился. Думай о работе, приказал я себе. О котировках. О сделке с американскими инвесторами. О матрицах.

Бесполезно. Тело взбунтовалось, сбросив диктатуру разума. Оно жаждало того, в чём я отказывал ему всю сознательную жизнь. Оно хотело женщину. И кажется не просто женщину, а именно эту Миру? Хотело подмять её под себя, вжаться в её тепло, почувствовать бархат её кожи, зарыться лицом в её волосы и дышать, дышать ею.

Я лежал в абсолютной темноте и ясно понимал одну вещь. Я жду наступления утра не потому, что меня ждут миллионные контракты. Я жду его, потому что хочу снова переступить порог этого маленького кабинета. Вдохнуть запах сладких ягод. Увидеть, как она небрежно заправляет прядь за ушко. Как приоткрывает губы перед тем, как задать вопрос. Как смотрит на меня. Не как на пациента. Как на мужчину.

Я хочу её. Я, никогда ни к кому не привязывавшийся, не понимающий значения слова «скучать», сейчас буквально задыхался от этой ломки. Я хочу к ней.

У меня нет карточки с названием для этой агонии. Я не знаю, как нормальные люди называют это безумие? Симпатия, страсть, одержимость? У меня нет для этого слов. Но у меня есть завтрашний день. И завтра я узнаю это. Обязательно узнаю. Любой ценой.

Глава 3: Мира. Экстренные меры.

Я переступила порог квартиры с таким чувством, будто за день из меня выжали все силы до последней капли. С трудом стянула тесные замшевые сапоги. Молния на левом, как назло, снова заела на щиколотке, так что один сапог полетел в угол прихожей, а второй завалился на бок посреди коврика. Плевать. На наведение порядка сил уже не оставалось. А себя надо беречь. Разогнув затёкшую спину, я прошла на кухню, чувствуя, как гудят уставшие за день ноги, и шурша бумажным пакетом из супермаркета с моим нехитрым ужином.

На полноценный и сбалансированный ужин после такого эмоционального выжималова не осталось ни моральных, ни физических ресурсов. Опять! Эх... Ну не быть мне ЗОЖницей и фитоняшкой. Поэтому я достала упаковку молочных сосисок, которые буквально только что купила, и швырнула их вместе щедрой горстью макарон-пёрышек в кипящий ковш. Пивалилась спиной к прохладной столешнице, ожидая, пока вода недовольно забулькает. Несвоевременно вспомнила, что сосиски и макарошки надо кидать в кипящую воду вообще-то... Как же устала моя голова. Ну ладно. Не страшно.

Пока углеводная бомба варилась, я на чистом автомате, не включая мозг, покрошила в глубокую миску пупырчатый огурчик и крупный, мясистый розовый помидорчик. Ммм! Ну какой аромат от них! Щедро ливанула туда пахучего оливкового масла, даже не заморачиваясь с правильными пропорциями. Салат выглядел так себе, скорее как дачное хрючево, но мне было абсолютно всё равно. Весь день на взводе, на натянутых нервах и четырёх чашках дрянного растворимого кофе между сессиями, а теперь вот это гастрономическое преступление на ночь глядя. Идеальный рацион для тридцатисемилетней женщины с высшим медицинским образованием, которая за немалые деньги учит других людей бережно и осознанно относиться к своему телу. М-да. Сапожник без сапог - это классика жанра. А вы что думали, все мозгоправы такие правильные, питаются исключительно курогрудью и брокколи на пару? Увы и ах. Иногда мы жрём дешёвые сосиски с разваренными макаронами и запиваем всё это пивком, потому что иначе крыша просто съедет от чужих травм.

Я небрежно слила воду через дуршлаг, шмякнула в тарелку бледные мясные трубки вместе с макаронами, прихватила салатник и рухнула на диван, не забав при этом щёлкнув пультом. Экран плазмы моргнул, возвращая меня к очередной серии дурацкого сериала. Я включала его исключительно в качестве белого шума, чтобы разгрузить забитые чужими слезами, диагнозами и жалобами мозги. Там как раз в самом разгаре шла любовная линия про сурового, покрытого шрамами генерала, который шантажом и силой принудил юную, трепетную героиню выйти за него замуж. Ну, знаете, абсолютно стандартное, клишированное мыло - токсичная маскулинность, стокгольмский синдром и всё в таком духе. Но почему-то именно сегодня оно затянуло меня с головой...

На экране разворачивалась напряжённая сцена вынужденного свидания. Герои оказались посреди живописного лесного озера в покачивающейся деревянной лодке. Электричество между ними буквально сочилось через экран, пробивая пиксели, и я вдруг поймала себя на том, что перестала жевать. Мужчина в грубом суконном мундире, сверкнув похотливыми глазами, резко притянул девчонку к себе, сминая широкими ладонями тонкую ткань её светлого платья. Лодка опасно накренилась, черпанув бортом мутную тёмную воду, но им было явно не до этого. Генерал цепко вонзился в её бёдра, прижимая героиню спиной к мокрому деревянному настилу, и они начали как-то уж очень яростно удовлетворять друг друга, ловя рваный ритм озёрной качки. Я видела, как забытое весло с плеском соскользнуло за борт и пошло ко дну, как часто вздымалась широкая мужская грудь, и как тонкие пальчики героини впивались в его плотные плечи - так жадно, будто она тонула в этом озере и только этот грубый мужлан мог её спасти.

Я замерла с поднятой вилкой. Кусок остывающей сосиски так и не долетел до моего приоткрытого рта. Зато генеральской сосиске на экране, судя по стонам, повезло куда больше.

Где-то глубоко внизу моего живота заворочался острый, колючий комок чистой, женской зависти. Это было не просто банальное возбуждение от пикантного кадра - это прям была именно тоскливая, сосущая зависть. Я смотрела на этот безумный, первобытный, лишённый всякого глянца секс на воде, и до дурноты, до фантомной ломоты в интимном месте понимала одну страшную вещь: я хочу так же. Не в кино. Не в фантазиях. В своей реальной жизни.

Я хочу, чтобы меня заставили отключить этот чёртов, вечно всё контролирующий и анализирующий разум. Чтобы сильные мужские руки просто переломили моё напускное независимое сопротивление, заставив кожу гореть, а лёгкие задыхаться от острой нехватки кислорода. Хочу, чтобы меня взяли и без сюси-пуси, без тушёвки, а так, как будто мы последние выжившие на этой планете и завтра просто не наступит.

Я почти не чувствуя вкуса, дожевала макароны, сглотнула сухой ком в горле и перевела взгляд на раскрытый на столике ноутбук. И тут мой мозг выдал подлянку. Картина из телевизора удивительно легко, без малейших зазоров, наложилась на образ моего нового вип-клиента Давида. С его этим пугающе-неподвижным взглядом кошачьих глаз, резкими, хищными скулами и скрытой под дорогой итальянской шерстью пиджака животной силой. Он просто идеально, как влитой, подходил на роль такого безжалостного, непреклонного генерала. Только в моём случае генерал был не покрыт шрамами от сабель. Он был заморожен изнутри. Выжжен. Но это, как ни цинично это звучало, делало его в моих глазах лишь ещё более притягательным. Запретным...

— Стоп, Мира. Тормози, — скомандовала я себе вслух, отставляя пустую тарелку подальше. — Это классическая проекция. У тебя просто давно не было секса, и мозг цепляется за первый попавшийся крупный мужской объект, подгоняя его под романтический архетип. Ничего личного. Чистая физиология и дефицит эндорфинов...

Я выключила звук на телевизоре (актёры там уже распластались на дне лодки, натужно дыша и путаясь в мокрой одежде) и решительно придвинула к себе ноутбук. Хватит соплей. Мне нужен был план. Рабочий, жёсткий, нестандартный терапевтический протокол. Не те типичные шаблоны, которые я набрасывала десяткам невротиков до этого. Нет. Случай Давида требовал абсолютно иного подхода. Требовалось подобрать раздражители, перед которыми тело окажется беззащитно, чтобы в итоге и до мозга его дошло. Это должно быть что-то на грани фола. Что-то опасное.

Алекситимия - это эмоциональная дальтонизм и немота одновременно. Человек с этой особенностью не «бесчувственный» (как часто думают), он скорее эмоционально неграмотный, но не по своей вине. Его приёмник чувств сломан на уровне связи с мозгом. Обычные люди как я могут сказать, когда им грустно, когда им тревожно или страшно. А Давид чувствует через тело, но мозг его не догоняет, не может понять, что он ощущает. Он правда не различает, где злость, где страх, а где волнение. Для него всё это - просто «мне как-то не по себе». Это похоже на ситуацию, когда вы точно знаете мелодию, можете её промычать, но вспомнить название и слова песни не можете, как ни стараетесь. Эмоция есть, а ярлыка для неё нет. Из-за этого он не может пожаловаться другу или попросить помощи.

Я поглубже запахнула старый, застиранный махровый халат, то и дело сползающий с плеча, и начала остервенело печатать. Пальцы летали по клавишам, мысли выстраивались в чёткую структуру.

Первым шагом я определила обязательную визуальную фиксацию.

«Дистанция - строго полтора метра», — вбила я в документ. Всего три минуты в начале каждой сессии непрерывного зрительного контакта с ним, и я буду отслеживать частоту смены его настроения.

Следом в текст лёг тактильный тест. Осторожное, якобы случайное прикосновение. Передача ручки или блокнота. Мне нужно было увидеть скорость реакции его рецепторов, поймать ту самую долю секунды, когда по коже побегут первые мурашки или собьётся ритм дыхания.

Затем я добавила в план совместный ужин на нейтральной территории - просто проверка на базовые вкусовые раздражители.

Дальше - больше. Прямой контакт «кожа к коже»: моя ладонь ложится на его. Обонятельный тест, который сблизит нас до критических, интимных десяти сантиметров - я должна зафиксировать реакцию его зрачков на запах. А потом - сессия в абсолютно тёмной комнате. Сенсорная депривация. Место, где из всех привычных ориентиров для него останется только мой тихий шёпот и его собственное дыхание.

Я остановилась, оторвав руки от клавиатуры. Внутри нарастало гудящее напряжение. Сердце почему-то стучало прямо в горле, мешая нормально сглотнуть. Мой указательный палец долго висел над кнопками, прежде чем я, закусив губу, выбила последнюю, самую рискованную и опасную строчку плана: «Сексуальный разряд».

В висках тут же тяжело застучала кровь.

С медицинской точки зрения я была абсолютно права. Это ведь самый мощный аффективный выброс, доступный человеческому телу. Оргазм - это порция окситоцина с дофамином, выброшенная в кровь. Это короткое замыкание всей центральной нервной системы. Момент, когда внутренний контролирующий компьютер перегорает к чёртовой матери, а тело берёт верх и начинает дико, беззвучно орать, сбрасывая напряжение. Если Давид не научится считывать свои эмоции через обычные, базовые прикосновения, у меня останется только этот, самый последний рубильник. И я знала это с самого начала. Ещё когда утром читала его анкету в кабинете. Знала, понимала все риски и всё равно, как дура, ввязалась в это профессиональное самоубийство.

Я со стоном откинулась на спинку дивана и с силой, до цветных кругов, потёрла глаза ладонями. Но стоило опустить веки, как перед внутренним взором снова всплыла его массивность. Крупные, спокойные ладони на подлокотниках моего кресла. Длинные сильные пальцы. Эта пугающая, чисто животная неподвижность, за которой скрывалась стальная пружина. И этот его голос... Господи, его тембр. Низкий баритон, вибрирующий где-то в самом основании моего позвоночника, отзывающийся внизу живота. «Мне нужно научиться чувствовать».