Границы моего Я

Ева Виксен

Границы моего Я

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

СТРОГО 18+. Книга содержит контент, предназначенный исключительно для совершеннолетних читателей.

Настоящее художественное произведение содержит подробные сцены эротического характера, ненормативную лексику, а также упоминание алкогольной продукции, табачных изделий и иных психоактивных веществ. Автор напоминает, что употребление алкоголя, табака и любых психоактивных веществ вредит вашему здоровью. Данные упоминания продиктованы исключительно художественным замыслом, не являются рекламой, романтизацией или пропагандой девиантного поведения и употребления каких-либо веществ.

Все персонажи, имена, фамилии, локации, организации и события в книге являются полностью вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми (живыми или умершими), существующими компаниями, брендами или событиями абсолютно случайны.

Произведение носит исключительно развлекательный характер, является художественным вымыслом и не преследует цель оскорбить чьи-либо чувства, взгляды, религиозные или политические убеждения.

Начиная или продолжая чтение данного произведения, вы подтверждаете, что вам исполнилось 18 лет, и вы берете на себя полную ответственность за ознакомление с данным текстовым материалом.

Пролог

Из цикла «Одинокие и Голодные»

Мы все одиноки и голодны. Или когда-то таковыми были. Просто одни говорят об этом вслух, а другие прячутся кто во что горазд: в случайные объятия нелюбимых, в работу до рассвета, в авантюры, в алкоголь, в деньги, в цинизм - лишь бы не чувствовать этот голод, перебить его иными ощущениями. Но он никуда не девается. Сидит где-то под рёбрами и временами напоминает о себе ноющей болью. Голод по настоящему. Голод по любви и близости.

Этот цикл - не сборник сладких романов. Это истории вымышленных людей, которые однажды решились сломать собственные правила.

Сегодня своей историей делятся двое.

Мира. Клинический психолог с десятью годами практики. Женщина, которая привыкла лечить чужие души, но свою собственную заперла на замок после развода. Она не верила, что сможет снова кому-то довериться. Пряталась за работой, правилами и профессиональной этикой. Но однажды в её кабинет вошёл пациент, который попросил невозможного: «Установите мне эмоции». И она согласилась.

Давид. Миллиардер с алекситимией - редким расстройством, при котором человек не различает собственных чувств. Он не отличал голод от злости, грусть от усталости, а любовь от симпатии. Носит с собой карточки-подсказки, чтобы хоть как-то ориентироваться в мире людей. Думал, что эмоции можно установить как программное обеспечение. Но его собственное тело оказалось чувствительнее его разума. И одна женщина с растрёпанными волосами, очками в толстой оправе и полным неумением вовремя обедать запустила в нём процесс, который он не смог контролировать.

Их история о том, как двое взрослых, закрытых людей случайно сломали все мыслимые правила и не пожалели об этом. О том, что бывает, когда в кабинет психолога входит не просто пациент, а тот самый человек. О голоде, который оказался сильнее страха.

А теперь, когда вы устроились поудобнее и вечер обещает быть долгим, Мира и Давид начинают свой рассказ. Они будут говорить по очереди. Приятного чтения.

Глава 1: Мира. Знакомство.

Последний клиент оставил после себя тяжёлый шлейф депрессии, смешанный с горьковатым запахом его парфюма, влажное пятно от ладони на кожаном подлокотнике и стойкое ощущение, что из меня без остатка выкачали всю жизненную энергию. Я со вздохом стащила очки и с силой вдавила подушечки пальцев в переносицу. Оправа к концу пятницы всегда въедалась в кожу до багровых следов... Эх, мои личные профессиональные стигматы, за которые мне неплохо платили.

За окном стремительно густели сумерки. Октябрь в этом году вёл себя откровенно по-свински: не успеешь оглянуться во время сессии, а город за стеклом уже залило чернилами. В тёмном пластиковом полотне проявился мой размытый силуэт. Волосы растрепались, пучок съехал куда-то набок, отдельные пряди торчали в разные стороны, добавляя сходства с уставшей совой, которая снова забыла пообедать. Я небрежно закрыла исписанный ежедневник. По кабинету разнёсся лёгкий шорох бумажных страниц. Всё, на сегодня хватит. Домой, домой и ещё раз - домой!

Телефон на рабочем столе задёргался, разбивая тишину назойливой мелодией. На экране высветилось имя Ковальского. Я мысленно выругалась, потому как этот засранец звонил в такое время только в одном случае, если требовалось срочно сгрузить на кого-то запущенный геморрой.

— Мира Александровна, ради бога, не отключайся, дело горящее, — затараторил он в трубку с такой бодростью, что я буквально ощутила его приторную улыбку, даже не видя его самого. — Случай деликатный, конфиденциальный и, главное, безумно денежный. Клиент пришёл по личной рекомендации, перерыл всю базу клиники и выбрал именно тебя. Мужчина готов внести полную предоплату за годовой контракт прямо завтра утром. Сумма такая, что сможешь уехать зимовать куда-нибудь на Бали. Лови досье, я уже сбросил его тебе на почту.

Я замерла, так и не донеся ладонь до ремешка сумки. Рутина и однообразие последних месяцев высушила мне мозг настолько, что даже внеурочная работа сейчас показалась спасением от безысходной скуки. Да и финансовый вопрос, чего греха таить, кололся весьма ощутимо. Годовой абонемент с ходу - это весьма и весьма жирный кусок, чтобы выплёвывать его из-за банальной усталости.

— Излагай суть, Артур, — я подняла крышку ноутбука, щурясь от резкого белого света экрана. — Что за диагноз?

— Мужчине тридцать лет. Сколотил безумное состояние на каких-то айтишных платформах, кодах или хрен знает на чём ещё. Главная жалоба сформулирована им дословно: «хочу, чтобы мне установили эмоции». Он утверждает, что вообще ничего не чувствует.

— Алекситимия? — я скептически хмыкнула, дожидаясь, пока загрузится почтовый ящик.

— Сама разберёшься, ты ж у нас лучший спец по пограничным состояниям. В общем, читай файл, я жду твоего ответа.

Трубка замолчала. Я кликнула по свежему вложению, и на экране развернулась цифровая фотография. Снимком это можно было назвать с трудом... скорее, идеальный скульптурный слепок. Никаких улыбок, никаких попыток понравиться, никаких фильтров, которыми сейчас балуются даже мужчины. Просто лицо. Узкое, с резкими скулами и абсолютно прямой нос. Тёмные волосы зачёсаны назад и открывают высокий лоб, и от этого он казался старше своих тридцати.

Но сильнее всего меня зацепили глаза. Они такие кошачьи, карие, смотрели прямо в объектив, но при этом оставались абсолютно пустыми. Ни тепла, ни интереса, ни даже скуки, как будто ненастоящие - как стекло. Я даже приблизила снимок, чтобы получше разглядеть. Нет, не показалось. На паспортных фото и то люди выглядят живее, хоть какая-то тень эмоции, хоть что-то. А тут ноль. Как будто сфотографировали очень дорогого робота.

Одет он был в простую чёрную водолазку, под которой угадывались широкие плечи. Выглядел он сам как-то угловато. Наверное, невысокий. Красивый, гад. Я даже на секунду залипла, но быстро себя одёрнула и пролистала дальше.

Я пролистала анкету ниже. Имя: Давид. Ни отчества, ни фамилии в открытом доступе Ковальский не оставил. В шесть лет парень остался круглым сиротой, его родители кувыркнулись на машине на подмосковной трассе. Мальчика забрала какая-то родственница по материнской линии, но в графе об отношениях с опекуном Давид довольно прямо, без помарок написал всего три слова: «Нет никаких отношений». Никаких слезливых подробностей, жалоб на тяжёлое детство или застарелых обид. Нет отношений с женщиной, которая взяла его под опеку? Перестали общаться окончательно?

Потом в документе замелькали этапы жизни: закрытый интернат для особо одарённых детей, сложный технический университет, патент на какую-то архитектуру вычислительных систем и, наконец, продажа стартапа за сумму с девятью нулями. Ни жён, ни детей, ни единого затяжного романа в биографии, так что в плане отношений он оказался чистым листом.

В самом хвосте документа обнаружился личный текстовый файл, который Давид, видимо, прикрепил к заявке самостоятельно:

«Я не понимаю, что происходит у меня внутри. Сигналы физического голода и ярости для моей нервной системы ощущаются одинаково. Утомление после работы и глубокая грусть вызывают один и тот же отклик. Женщина, с которой я делю постель, может обнимать меня или целовать, но я фиксирую лишь температуру её кожи, вес ладони и влажность губ. Мне не приятно и не противно. Я просто регистрирую контакт, но мозг не выдаёт оценки. Мне нужен специалист, который объяснит мне, что значат эти сигналы и как их читать. Сроки и цена значения не имеют».

Короткие, рубленые предложения, от которых веяло такой вечной мерзлотой, что у меня внутри что-то болезненно ёкнуло. Маленький испуганный ребёнок, у которого почти двадцать пять лет назад отобрали близких, вырос, построил вокруг себя бронированный бункер, заработал миллиарды, но так и не узнал, чем тоска отличается от желания поесть. И дело тут было вовсе не в глупости, а в сильнейшей травме, которая заблокировала все рецепторы души.

Я захлопнула ноутбук, сунула его в сумку и быстро набила Ковальскому сообщение: «Завтра в десять. Я в деле. Подготовь бумаги с моими правками».

***

В вагоне метро я прислонилась к прохладному стеклу, чтобы немного успокоить тянущую усталость в висках, и принялась разглядывать в тёмном окне своё отражение. Тридцать семь лет. Фигура за последний год окончательно утратила былую резкость, линии стали мягче, словно слегка расплылись... Что ж, это честная расплата за сидячую работу, ночные отчёты и углеводные стресс-ужины. «Обабела ты, Мира, - подумала я с лёгкой злостью на саму себя, поправляя воротник пальто. - Пора вытаскивать задницу из этого анабиоза. Вот тебе задачка с итальяшкой, встряхнись!».

Дома меня встретила привычная гулкая тишина. Зато за тонкой стеной соседка надрывно сопереживала героине какого-то глупого телешоу, откуда доносились фальшивые вздохи и закадровый плач. Я плеснула в стакан чистого джина, проигнорировав тоник, и опустилась в глубокое кресло, поджав ноги. Сухой алкогольный огонь привычно обжёг горло и начал медленно расслаблять вечные плечевые зажимы.

Я достала телефон и снова открыла снимок Давида. При близком рассмотрении в изломе его плотно сжатых губ угадывалось кое-что похуже, чем просто дефект мимики - полная, абсолютная изоляция от внешнего мира.

***

Спалось паршиво. Снились бесконечные зеркальные лабиринты, в которых я плутала в кромешной тьме, натыкаясь на собственные искажённые копии. Проснулась рано, когда в сером рассветном небе только начинали перекликаться первые городские птицы. Мысль о предстоящей сессии отозвалась в груди странным, детским предвкушением. Профессиональный азарт. Или нечто куда более рискованное?

В клинику я прилетела за полчаса до назначенного времени. Наша Регина, бессменный администратор с ядовито-синей подводкой на веках, оторвалась от монитора и хитро прищурилась:

— Доброе утро, Мира Александровна. Вид у вас какой-то боевой. Неужели ради того самого миллиардерчика так рано примчались?

Вот ведь шустрая, всё-то она знает!

— Ради него, Регина. Если через час из моего кабинета повалит жареным — вызывай МЧС, это мой мозг кипит, — отшутилась я, проходя вглубь коридора.

Я аккуратно разложила чистые бланки, проверила уровень заряда на диктофоне, положила ручку строго параллельно краю стола. Сердце почему-то сделало лишний удар, а на затылке натянулась тонкая струна напряжения.

Когда дверь открылась ровно в десять, я поняла, что фотография безбожно лгала. Он был огромным. Рост под метр девяносто, но двигался мужчина при этом бесшумно и плавно. Идеальный серый костюм сидел на нём безупречно, однако под дорогой шерстяной тканью угадывалось плотное, сухое тело бойца или фанатичного атлета. Его тёмные глаза медленно, без суеты скользнули по интерьеру: кожаное кресло, стеллажи с книгами, мой рабочий стол. Он вошёл как хищник, оценивающий новую территорию.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте. Присаживайтесь, Давид. — Я сделала жест в сторону глубокого кресла. — Вашу анкету я подробно изучила, но хочу услышать суть проблемы от вас лично.

Он опустился на сиденье. Крупные ладони легли на подлокотники, длинные пальцы без колец расслабились, но мужчина практически не моргал, и это пристальное созерцание начинало по-настоящему давить уже и на мою психику... Он смотрел прямо на меня. Но... делал это настолько безразлично, что даже мне стало жутко.

— Мне нужно научиться чувствовать, — его голос оказался неожиданно низким, густым баритоном, от которого по полу прошла едва уловимая вибрация. — Физически я абсолютно здоров. Но в бизнесе отсутствие эмпатии стало приносить убытки. Переговоры заходят в тупик, потому что я просчитываю сухие цифры, а партнёры руководствуются иррациональными импульсами. Я не понимаю их реакций, они боятся моей холодности. Обычные разговоры на кушетке мне не помогут, я проверял это в Лондоне. Ковальский сказал, что вы работаете через тело и нестандартные методики. Назовите вашу цену за перепрошивку моего восприятия.

Я выдержала длинную паузу, давая звукам его голоса полностью раствориться в пространстве комнаты. Его тембр действовал на меня гипнотически... слушала бы и слушала. Я сняла очки, глядя прямо в его неподвижные кошачьи зрачки.

— Давид, вы ошибаетесь. Ваши эмоции никуда не делись. Ваше тело всё прекрасно чувствует: оно пугается, злится, вожделеет. Но ваш мозг когда-то давно разучился переводить эти сигналы на человеческий язык. Это как огромный склад, где со всех коробок сорвали этикетки. Мы не будем вживлять вам что-то чужеродное. Мы займемся инвентаризацией того, что уже заперто внутри.

Я подалась вперёд, положив руки на стол и резко сокращая дистанцию между нами:

— И предупреждаю сразу: это будет неприятно, странно и местами даже унизительно. Вы готовы к этому?

Его лицо осталось неподвижной маской, но я заметила, как на долю секунды сильнее натянулась жила на его шее.

— Я готов. Дайте мне инструкции и правила. Когда начинаем?

— Прямо сейчас, — ответила я, откидываясь на спинку кресла и скрещивая руки на груди. — Первая сессия у нас будет ознакомительной, так что никаких тестов и протоколов, просто поговорим с вами. По душам - так сказать. Нам же нужно друг с другом познакомиться? Привыкнуть друг к другу, Верно? Вот и я так думаю. Расскажите мне о себе и о своём детстве, Давид. Только не то, что написано в анкете, а своими словами.

Он моргнул и на секунду задумался.

— Мои родители погибли, когда мне было шесть. Меня забрала к себе сестра матери, которая попросту не знала, что со мной делать. Она училась в университете в тот момент. С ней у нас не заладилось, как мне думается... Она... Я даже не знаю. Она не мама. По-моему она меня побаивалась.

— Вот как? И почему? — Я удивилась.

— Потому что я не плакал ни на похоронах, ни потом. Она наверное подумала, что я бесчувственный или псих. Что вполне близко к правде. Избегала меня... Конечно, она меня кормила, одевала, водила в школу. Но... Общения, простого и человеческого общения у нас не было. Спустя полгода она отдала меня в интернат для одарённых детей.

— Сейчас вы общаетесь?

— Нет. Но я ежемесячно пополняю её счёт на определённую сумму.

— Даже по праздникам друг другу поздравления не шлёте?

— Зачем? Я ничего не праздную. Нет, ни шлём ни открыток, ни смс. Нет необходимости в этом.

— А почему вы ей деньги перечисляете?

— Потому что, мне кажется это правильным.

— Она вас об этом просила?

— Нет. Я делаю это по своей воле.

— А она что-то отвечает вам за пополнение её счёта?

— Отправляет сообщение с благодарностью.

— То есть, вы всё же общаетесь?

— Я бы не назвал это общением. Если отрыть нашу переписку, то можно лишь увидеть десятки сообщений от неё с одним единственным словом "Спасибо".

— Я вас поняла. Вы помните сами похороны? — спросила я деликатным голосом, потому как тема была явно болезненной, хоть он и говорил о ней с каменным лицом.

— Помню. Помню два закрытых гроба, много цветов, люди в чёрном. Я стоял и думал, что все они чего-то от меня ждут. Слёз, наверное. Но я не мог им этого дать. Мне было... — он осёкся и посмотрел на меня с лёгким прищуром, будто сверяясь с какой-то внутренней базой данных. — Я не знаю, как это назвать. Внутри было пусто что ли.

— Это горе, Давид, — сказала я. — Самое настоящее горе. Многие люди во время утраты ощущают как раз пустоту и полную безысходность. Пустоту размером с чёрную дыру, я бы сказала. Просто ваш мозг не дал горю выйти наружу. А вы в силу своего маленького возраста и не знали, как реагировать, что делать. Я уверена, что вы многих вещей не осознавали.

Он выслушал меня с непроницаемым лицом, но я заметила, как его длинные пальцы чуть сильнее сжали подлокотники кресла. Я решила, что на сегодня с детством хватит, и перевела разговор в другое русло.

— Вы упомянули, что консультировались в Лондоне. Кто вас вёл?

— Профессор Харрисон. Очень известный, очень дорогой специалист. Мы говорили по часу два раза в неделю в течение трёх месяцев. Он давал мне задания и таблетки, я всё принимал и всё делал, но результата не было никакого. Тогда я понял, что разговоры и упражнения не работают и мне нужно что-то другое.

— Что именно?

— Ваш менеджер сказал, что вы работаете через тело и заставляете людей чувствовать не головой, а кожей. Это мне подходит. Я понимаю язык тела лучше, чем язык эмоций, так что если вы объясните мне на нём, то я пойму.

Я невольно хмыкнула. Это было неожиданно и чертовски точно сформулировано.

— Скажите, Давид, а вы когда-нибудь испытывали физический интерес к женщине? Не просто регистрировали контакт, а действительно хотели его? — Я вспомнила этот вопрос, потому как у него упоминалось подобное в анкете.

Он задумался. Не покраснел, не смутился, просто взял паузу на раздумья.

— Дважды испытывал. И с этими женщинами я спал. Мне было интересны их тела, но не более. Я не скучал по ним потом и вообще никогда ни по кому не скучал.

— А по родителям?

Повисла тишина. Он посмотрел на меня, и в его тёмных глазах на долю секунды мелькнуло что-то, что я не успела классифицировать.

— Я не знаю, — ответил он наконец. — Я не помню, каково это - скучать. Но я помню их лица. И иногда я думаю о том, что было бы, если бы они не погибли. Это считается?

— Считается, — сказала я.

Мы проговорили ещё около получаса, и за это время я успела узнать о нём больше, чем рассчитывала. Он не любил сладкое, его любимым цветом был серый, потому что он «никакой и не отвлекает», а единственное, что вызывало в нём подобие удовлетворения, это решение сложных математических задач. Когда Давид говорил о программировании, его лицо становилось почти что одухотворённым, а когда я снова возвращалась к людям застывало, словно маска.

В конце сессии я задала ему последний вопрос:

— Почему вы выбрали именно меня? Что вас зацепило в моём профиле?

Он посмотрел мне прямо в глаза и ответил без колебаний:

— Вы специализируетесь на пограничных состояниях. У вас десятилетний стаж. И у вас нет ни одной жалобы от пациентов, а это говорит о том, что вы либо очень хороши, либо очень осторожны. И ещё... — он на секунду замолчал, и я вдруг заметила, что его взгляд скользнул по моему лицу и задержался где-то в районе губ. — У вас умные глаза. Я редко это вижу. Обычно люди смотрят на меня и думают о деньгах, а вы думаете обо мне. Это другое.

Я моргнула. Это что, комплимент? Или что? Я так и не смогла определиться до конца, но внутри у меня что-то дрогнуло, и это «что-то» мне совершенно не понравилось своей неуместностью.

— Хорошо, Давид, на сегодня достаточно. Я составлю план лечения и пришлю его вам на почту.

Он встал и направился к двери.

— А когда следующая сессия?

— Я вам отпишусь.

Он вышел, а я ещё несколько минут сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. «У вас умные глаза». Я повторяла эту фразу мысленно снова и снова и никак не могла взять в толк, почему она меня так зацепила. Это же просто слова, облечённые в вежливую форму. Но сказал он их так... По-особенному сказал... Точно! В его голосе в этот момент промелькнуло что-то тёплое! Вот почему меня это так зацепило...

Я открыла блокнот и записала в нём первые впечатления.

«Давид. День 1. Высокий, крупный. Голос низкий. Любит смотреть прямо в глаза. Не суетится, не делает резких движений. Может быть медлительным, берёт время на раздумья. Не стеснителен. Говорит как компьютер, но периодически выдаёт вещи, которые звучат почти как... человеческие? Прикосновений пока не было. Реакция на дистанцию: нейтральная. Прогноз: сложный, но рабочий. Терапия через тело оправдана».

Я захлопнула блокнот и поймала себя на том, что улыбаюсь, причём совершенно дурацкой, неуместной улыбкой. Все мои железные правила и профессиональные границы, которые я выстраивала годами, вдруг показались мне тонкими, как бумажная салфетка. Я посмотрела на пустое кресло, где он только что сидел, и поймала себя на мысли, которая точно не имела никакого отношения к клятве Гиппократа. Это было чистое, опасное женское любопытство.